Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

– Сережа, опомнись. Поиграли, и будет! – он напросился к Маковскому домой после редакции и готов был уговаривать чуть ли не всю ночь, чем весьма утомил, – Это же безумие чистой воды! Ты сейчас сам похож на безумца! Остановись!

Пришлось почти выталкивать Волошина из квартиры – слушать одно и то же было невыносимо.

Сергею же казалось, что выбранный им путь – единственно правильный в сложившихся обстоятельствах. Гордость и честь двигали им, и любовь, конечно, она уже неслась на всех парусах.

И вот сейчас оставалось лишь поставить подписи на бумагах и дать им ход. Сергей сделал глубокий вдох, взял перо и окунул его в чернила.

И тут зазвонил телефон.

Рука Сергея сама собой оставила перо в чернильнице и взяла трубку, во рту пересохло.

– Редактора журнала Маковского пригласите, – как всегда без эмоций сказала телефонистка.

– Слушаю.

Пауза, щелчки переключений. Да, это была она: те же шорохи, вздохи и учащенное дыхание. Сергею захотелось поцеловать трубку.

– Здравствуйте, Сергей Константинович! – голос Черубины был тороплив и взволнован, – До меня дошли слухи о вашей размолвке с невестой. Так ли это?

– Вы сделали меня счастливым вашим звонком! Я совершенно потерял голову! Я могу думать только о вас! Да, это правда, вы изменили меня.

– Нет, нет, остановитесь! Вы не должны этого делать! Вы губите себя! Ах, мой дорогой друг, вы разрываете мне сердце.

– Но почему?! – Маковский так вцепился в трубку, будто одним этим жестом мог удержать девушку, – Неужели вы хотите лишить меня права свободного выбора между любовью и нелюбовью, между радостью и горем? Черубина. Послушайте. Вы хотите остановить меня. Хорошо же. Послушайте. Что меня ждет, после того, как я стал видеть мир иначе? Женщина, которую я не люблю? Я испорчу ей судьбу, да и только! Пройдет полгода, она и думать обо мне забудет. А что до остального – так ведь это не стоит драгоценных минут нашей с вами беседы! Я хочу говорить вам о том, что наполняет меня. Вы открыли во мне такую потребность любви, что я и представить не мог! Вы – тихое неземное существо, меня влечет так, что и погибель не страшна. Помилуйте, мне ли жалеть?! Исполнились мои ожидания! Я встретил лучшую из женщин! Я счастлив! Я прошу вашей руки!

Черубина простонала в ответ. У Сергея оборвалось дыхание.

– Господи, что я наделала! – произнесла, наконец, Черубина, – Поклянитесь, что сможете простить меня когда-нибудь.

– Но в чем? Почему?

– Потому что я уезжаю в Париж… навсегда… завтра… И… я буду помнить вас столько, сколько мне отпущено дней!

Жуткая, чудовищная догадка возникла в голове у Маковского.

– Вы больны!

Да, ему следовало понять раньше: эта скрытая страстность, этот тихий сдавленный, будто бескровный, голос, эта обреченность! Чахотка!

– Да, – с неимоверным трудом, и все-таки вынуждена была признать Черубина, – да, вы опять догадались обо всем сами, мой дорогой. Надеюсь, теперь вы понимаете…

– Нет! Я буду с вами! Мы уедем туда, где лучшие врачи, где климат… мы убежим от вашей болезни. А если даже… – ему трудно было говорить это, – Если даже я не смогу спасти тебя, я буду с тобой до конца, – ему показалось, что она плачет, – Бог мой, не плачьте! Где вы? Я еду сейчас же! Немедленно!

– На вас журнал. Вы не можете!

– Это все равно!

– Нет! …К тому же мой духовник… я дала слово… я в цепях, поймите! Я уезжаю! И вы клялись мне, что не будете преследовать! Я исполнила, что вы хотели – я была на Башне. Оставьте же меня!

Он понял, что еще миг – и она потеряет самообладание.

– Подождите! – закричал он, – Еще минуту! Скажите мне только одно! Только одно! …Вы любите меня?

Черубина страдальчески вздохнула, но было в этом вздохе что-то настолько непроизвольно сладострастное, что Маковского бросило в жар.

– Да, – как-то жалобно сказала Черубина и разговор оборвался.

Маковский стоял с зажатой в руке трубкой, распятый на кресте противоположных чувств. Она любит. Она умирает.

***

Вячеслав спал. Ему снился приятный сон. Под тонкими веками шевелились зрачки, бледные губы слегка улыбались. Окна были глухо зашторены, но солнечный луч нашел прореху и бил светом, чуть колеблясь, в комнату, золотистая пыль тихо летала в этом луче. Утро выдалось синим, за окном подморозило, а в комнате было жарко и хорошо – дом отапливался исправно.

Женщина во всем черном, от ботинок до вуали под шляпкой, стояла и смотрела на нервное беспокойное лицо Вячеслава. Перчатки плотно облегали ее длинные пальцы, единственным украшением был большой сердоликовый перстень на левой руке. Женщина была в черном узком пальто, с шеи на тесемках свешивалась маленькая черная муфта.

Его опущенные светлые ресницы подрагивали. Но спал он крепко.

В квартире стояла полная тишина.

Женщина шагнула к столу, заваленному рукописями. Неслышной рукой провела по листам, ее заинтересовала одна запись. Это был набросок новой статьи Иванова, в которой заявлялось, что современный бог явится в образе женщины-поэта.

Женщина с негодованием отбросила лист. И снова стала смотреть на спящего. Лучик света полз теперь по подушке, по золотистым завиткам длинных волос, по куполу шекспировского лба, по бороде эллина, прогонял тени на линиях морщин, тени на скулах… Женщина опустилась на колени у дивана…

Он удивленно приподнял брови, не просыпаясь. Она наклонилась ниже. Но не смогла поцеловать… отпрянула, закрыла лицо руками…

– Это ты? – теплым сонным шепотом спросил вдруг Вячеслав.

Она замерла, не отрывая рук от лица.

– Мне снилась музыка. Мысли о тебе так музыкальны. Я ждал.

Женщина отвела руки от лица, и посмотрела на Вячеслава. Он узнал ее под вуалью, вздрогнул. Сел на постели.

– Боюсь, ты ждал не меня.

– Марго! Как ты вошла?

Она откинула вуаль с лица. Он стал всматриваться с беззастенчивым любопытством.

– Что? Подурнела? Не похожа на твою новую прелестницу? Ты тоже постарел.

Румянец недовольства заиграл на его щеках.

– Как ты вошла?

– Я скажу тебе, позже. Сначала… поговорим. Помнишь, это был первый раз… я рисовала углем твой портрет… Ты так восторгался, что мне стало неловко, и я побежала отсюда… Ты догнал, схватил за руку и умолял никогда не оставлять тебя… Помнишь? Макс тогда только стал моим мужем. Я сказала. Он удивился.

Вячеслав опустил глаза.

– Ты взялся образовывать меня, выбирал самые чувствительные места в книгах, я читала, а ты целовал. Ты быстро излечил мою застенчивость. А Макс радовался нашим урокам… Помнишь? Я уже не могла сказать. Я перестала думать о нас с ним – «мы». А потом ты сам спросил Макса, что он думает о нашей с тобой близости. Он ответил, что рад.

– Но он и в самом деле был рад. Он любил нас обоих! – запальчиво сказал Иванов.

Марго недобро усмехнулась.

– Нет. Он был убит. Но ты прав. Он уважал нас обоих. Однако ж тебе стало мало. И ты начал травить его. О, какой ты Иуда! Сколько в твоем елее коварства!

Он хотел было крикнуть прислугу, но тут Марго вынула из муфты нож и занесла руку над ним. Вячеслав подавил крик. Но внешне казался спокойным.

– Какой пошлый романтизм, – сказал иронично, – И что же дальше.

Марго опустила руку.

– А дальше ты и Лидия высказали мне странную идею. Что двое, слитые воедино, как ты и она, в состоянии любить третьего. Что такая любовь приближает к Дионису, и это будет начало новой общины и новой церкви. Ты отнял меня у Макса, сказал – он другой природы, и брак между нами недействителен. И Макс уехал к себе, дал мне право решать самой…

– И ты решила сама!

Марго кивнула.

– А потом я приехала в Коктебель. Ты знаешь, в степи не растут цветы. И Макс все стены увил гирляндами полыни. Но я пробыла там недолго… А потом… потом…

Иванов побледнел.

– Когда умерла Лидия, у меня был застой в крови. Но теперь я снова живу.

Женщина покачала головой.

– Ты не живешь… Я хотела убить тебя. Но увидела тот будуар, и все поняла… Ты сам – свое наказание, вспомнишь мои слова… А теперь я скажу тебе, как вошла. В Париже я познакомилась с одной особой. Меня мучил вопрос о тебе. Я ей открылась. И даже про наш с тобой диониссийский брак… И, знаешь как она хохотала? О, тебе будет полезно! Она смеялась над твоей идеей. А ты решил, что из огненного вулкана брызнет святая водица? Но ты по-прежнему был мой идеал, я не могла предать тебя внутри себя, понимаешь ли это? И пророчица обещала мне помочь. Не помогла…

– Пророчица? – пробормотал Иванов.

– Да! – улыбнулась Марго и стала кривляться, – «Дух Лидии, здесь ли ты?». Здесь! О, у Анны-Рудольф припасено для тебя много фокусов, Вячеслав.

– Не верю.

– Нет? Помнишь, «ответ» Лидии – «Любить!»? Как ты мог не узнать мой голос? Ну? Что же ты загрустил?

Вячеслав заморгал, стал жмуриться, чтобы не капнули слезы. Но они капнули.

– Анюта! – дико закричал он, выскользнул из-под одеяла, побежал к двери, распахнул ее и выскочил в коридор, – Анюта!

Марго захохотала, как ненормальная, упала на диван и продолжала хохотать. Вся квартира поднялась на ноги, из коридора послышались крики, брань, женские возгласы. Но Марго это было уже все равно.

Она лежала на постели Вячеслава, слушала его крики, разносящиеся по квартире, топот и стенания оккультистки, и наслаждалась местью. А потом вышла, оставив кабинет незапертым, и тихо пошла тем же черным ходом.

Снаружи дверь уже караулил филер. Глеб подошел к нему незаметно, схватил железной рукой за горло, филер вытаращил глаза.

– Ты на кого работаешь, сука?

Филер готов был кричать, но Глеб придавил его к стене.

– Именно в твои дежурства спиритка свободно выезжала в крытом фиакре с неизвестным лицом.

– Один… Один раз зеванул… Покорнейше прошу…

– Пошел вон! Сегодня не до зевков! – Глеб разжал руку.

Филер, потирая шею, быстро удалился прочь. Глеб оглянулся по сторонам, встал в позицию – за дверью. Через минуту из черного хода вышла Марго, столкнулась с Глебом глазами. Глеб театрально приподнял шляпу, жестом указывая на выход со двора. Марго ушла, послав ему воздушный поцелуй. Глеб усмехнулся. И снова встал в позицию у черного хода.

***

Тем же часом в квартиру Иванова нагрянула полиция.

Иванов, переживший сильнейший стресс, находился в крайнем нерасположении, прятался в своем кабинете, запретив входить. Анна-Рудольф умоляла ее простить, с три короба наплела про Марго, но Иванов не желал слушать. Пытался сосредоточиться на работе, но мысли сбились, стройное здание веры рухнуло. Вячеслав, смятенный, все думал о сказанном Маргаритой.

В каком-то забытьи он услышал, как в дверь сильно постучали. В который уж раз он выкрикнул:

– Оставьте меня! Убирайтесь!

Но в ответ прозвучало странное:

– Вячеслав Иванович, откройте, иначе будут ломать. Полиция, с ордером на обыск!

Иванов совершенно смутился. Не поверил, ущипнул себя. Но в дверь безбожно стучали, он встал и открыл. На пороге стоял швейцар, рядом – околоточный надзиратель и офицер охранного отделения с «Георгием» в петлице. За их спинами Иванов разглядел целый отряд вооруженных людей.

– В чем дело?

Вместо ответа ему сунули под нос приказ об обыске, а затем начался кавардак: в кабинет прошли жандармы и принялись перетряхивать и пересматривать все бумаги на столе и на полках, прощупывали стулья, диван и подушки – на случай тайников.

Иванов только дико смотрел, стоя в углу под лампадкой, в глазах мельтешило. На вопросы его никто не отвечал, и впервые Вячеслав ощутил собственную ничтожность. Было обидно за свои труды, так нагло попираемые людьми, почти что неграмотными. Жандармы, не понимая написанного, складывали рукописи и черновики в коробку.

– Распишитесь! – потребовал тот, что с «Георгием», и ткнул пальцем в протокол.

Иванов невидящими глазами пробежал по корявому, с дичайшими ошибками, тексту, в котором перечислялись изъятые для изучения рукописи, также обратил внимание на странные приписки относительно вещей Анны-Рудольф: перечислялись книги по химии, какие-то веревки, жидкости, ткани с вшитыми проволоками и прочее. И Вячеслав понял, к чему это все, рассвирепел, закричал во весь голос, кинулся к двери:

– Анна-Рудольф!

– Чуть не сбежала ваша фокусница, черным ходом хотела уйти, – сердито сказал офицер охранки, – Увезена на дознание. Ее сеансы теперь под запретом.

…Спустя два часа Еремченко принимал в своем кабинете агента. Тот читал реляции, составленные филерами, и откровенно смеялся. Еремченко хмурился, но приструнить не мог: на малооплачиваемую работу по наружному наблюдению принимались, кто ни попадя.

– Помилуйте, – сказал агент, тыча в бумагу, которую только что прочел, – Что за ерундистика? Даже собственную должность без ошибок писать не могут, полная неискушенность в орфографии! А много ли можно понять из такой записки? – и он зачитал, – «За квартиру Иванов платят 45 рублей, посещают их рабочие и приезжают к ним из Москвы интеллигенция, как видно, депутация, с портфелями туго набитыми, и приезжают, как видно, переодетые студенты». Какие рабочие?! Какие студенты?! Читаю пятую реляцию, а сыщики везде пишут одно: «особых примет нету». А как работают ваши люди при обыске? Что это за оперетта: чуть не в штыковую пошли! Мне вон бок помяли. А если б я не задержал ее? Анархистом обозвали…

Действительно, агенту досталось: жандармы приняли его за сообщника, который собирался сбежать вместе с оккультисткой, поступили грубо, а вот Анна-Рудольф его намерения очень даже поняла, когда он приставил ей финку в бок и позволил нагнать полицейским. Жаль, что агенту пришлось себя раскрыть, очень жаль.

Между тем в связи с задержанием многое выяснилось относительно личности оккультистки. Нашлись в ее комнате прелюбопытные вещи, позволившие, наконец, идентифицировать личность Анны-Рудольф. Выяснилось, что она была родной сестрой известнейшего библиофила и собирателя старины М., пользовалась старинными книгами из его коллекции, особенную страсть имела к химическим и физическим наукам, в чем и преуспела на почве фокусничества.

– Так вы разобрались, каким образом она проделывала свои чудеса?

– Все – проще некуда, – агент взял бумагу и стал чертить, – Представьте, что это – ткань, она очень легкая и кажется односторонней – проклеена в нужных местах. На самом деле в нее вставлена тонкая проволока, образующая подобие силуэта лица. И если заднюю ткань оттянуть малость вместе с силуэтом, передняя ее часть будет висеть ровно. А по мере ослабления задней части будет создаваться давление на переднюю – и, будьте любезны, проявится человеческая физиономия. Добавьте к тому еще несколько элементарных химических трюков, таинственную атмосферу, артистическое дарование «медиума», соответствующую подсветку и сметливых помощников – и фокус готов!

– Помощников? Вы про ту, которая рыжеволоса?

– Она, в общем, не при чем… В основном горничная помогала, если б я ее не оприходовал…

Еремченко поморщился: агент становился все развязнее. Как будто его нимало не заботило продвижение по линии Департамента тайной полиции!

– Значит, дело о мадонне можно закрывать, – подвел черту Еремченко и вздохнул: с заразой покончено, столько было суеты из-за одной бабы, – Вы составьте мне толковый отчет, такой, чтобы Великому князю представить. Может, вразумятся там, и веру к колдунам ваш отчет подорвет.

– Слушаюсь, Ваше превосходительство.

– А бабу эту завтра же с конвоем из Петербурга выслать. В Париж, откуда и прибыла. Пусть канет в Лету.

***

О том, что завтра сотрудники «Аполлона» намерены искать Черубину среди отъезжающих в Париж пассажиров «Норд-Экспресса», петербуржцы узнали все теми же каналами «сарафанного радио»: телеграфная станция в этот вечер была перегружена. Кто проболтался – Бог его знает, но видно, человек был со знакомствами, потому как его слова разнеслись по городу со скоростью саранчи при попутном ветре. И, какими бы фантастическими деталями не обрастала новость, главное известие повергло всех в ужас: Черубина смертельно больна и дни ее сочтены.

Реакция не замедлила сказаться: тем же вечером аптеки Петербурга дали выручку на продажах сулемы, этот белый порошок хлорной ртути употребляется при дезинфекциях. Однако ж есть у него и другое назначение, коим не преминули воспользоваться некоторые юнцы с особенно неустойчивой психикой: сулема, видите ли, является сильным ядом. Но травились и с меньшим эффектом, посредством найденных у кухарок бутылей с уксусной эссенцией. Были и те, кто стрелялся из папашиного револьвера. Были и такие, которые кидались с мостов, оставив дома записки с упоминанием Черубины. Жизнь без нее, после всего, что свершилось, казалась скучна.

Полиция с большим недоумением констатировала неожиданный всплеск самоубийств на почве любви к инфанте. Конечно, известность ее росла день ото дня, но это же не повод убиваться, честное слово!

Наутро «Петербургская газета» опубликовала первые списки молодых людей, пожелавших покинуть этот мир прежде, чем покинет его Черубина, очевидно, чтобы хорошенько подготовить мир иной – для встречи инфанты. Списки поразили многих и приоткрыли картину истинных масштабов популярности загадочной девушки.

Пострадали и обычные пассажиры «Норд-Экспресса», потому как многие состоятельные лица вдруг решили проехаться в компании с Черубиной до Парижа, видимо, чтобы попытать счастья в дороге: все билеты были скуплены. На вокзале образовалась давка и бесполезная толкотня у касс, поверх голов летели ругань и крики. Было много высказано недовольства начальнику от тех, кто хотел прикупить билет в день отъезда, как это обычно бывало, но начальник только разводил руками:

– Загодя надо было, господа. Кто же знал!

Действительно, Черубина была непредсказуема.

Узнав о неизлечимой ее болезни, горожане прониклись самым действенным сочувствием. И когда утренние газеты, помимо скорбного списка самоубийц, напечатали о разрыве помолвки Маковского с приписками комментариев от редакции, все симпатии петербуржцев оказались вовсе не на той стороне, что прогнозировал влиятельный отец Марины. В обществе заговорили о возвышенной любви Черубины и Сергея – а газетчики уже связали эту пару атласными бантами Гименея, говорили, что такая любовь может и излечить, но вероятнее, что кончится плохо. Вспоминали, конечно, и отвергнутую невесту Маковского, которая явно была ему не пара. Девушки вздыхали и плакали, мечтая о такой любви, а дамы вот только сейчас понимали, чего их лишила судьба. И вязались, петлица за петлицей, невидимые сети из слов да разговоров – и образовалась вокруг Сергея Маковского стена прочнее каменной. Толпа нашла себе героя, отделила его кругом арены, и приготовилась насладиться зрелищем.

Темно-коричные вагоны «Норд-Экспресса» еще стояли закрытыми для пассажиров, стюарды еще только застегивали свои кителя, а перрон Варшавского вокзала под закопченным куполом уже превратился в настоящий муравейник.

Прибыли не только сотрудники «Аполлона», но и друзья, и друзья друзей – словом, все – свои люди. А потом появились барышни, студенты, полиция – достойные проводы, ничего не скажешь!

Маковский носился туда – сюда, пальто распахнуто, глаза горящие. Сомов и Гюнтер бегали за Сергеем с расширенными от беспокойного веселья глазами. Толстой с хохотцой прохаживался, вынимая иногда из кармана штоф с коньячком и украдкой от городового прикладываясь большими глотками – дабы не простудиться. И даже Кузмин, личность вялая и меланхоличная, проявлял живое, несколько бабье, любопытство – торопливо приближался ко всякой элегантной даме, заглядывал в лицо, кривился и заодно критиковал туалет. Один Волошин стремился как-то упорядочить всю эту суету, сердился и отдавал распоряжения, пытаясь распределить коллег на площади наподобие тренера, расставляющего футболистов по тактическому плану.

– Дай-ка глотнуть, Алихан! – попросил Макс у Толстого, запыхавшись.

Стюарды открыли вагоны, встали у дверей и начали впускать обилеченных. Необычная вокзальная толкотня доставляла пассажирам неудобство, но им льстила мысль, что они едут одним рейсом с Черубиной.

Граф протянул штоф, не удержался – спросил:

– Макс, скажешь, наконец, что за игру ты ведешь?

Волошин выпучил глаза:

– Какую еще игру?

Толстой осклабился, на гладком лице появилось детское упрямо-лукавое выражение.

– Мы же друзья. Я тоже не прочь поколбаситься и вкусить от славы Черубины.

Волошин, прищурясь, глянул на Толстого: глаза подвыпившие и блестят, цилиндр чуть съехал на затылок, дорогое пальто топорщится, модные английские ботинки солидно поскрипывают при ходьбе. Что-то новое, деляческое, мелькнуло в его облике для Макса. Но он отбросил.

– Право, Макс, ты блестящий иллюзионист! Так чудесно обстряпал! А теперь признайся по-дружески: нет никакой инфанты?

Волошин встряхнул штоф, там плесканулось на донце, вернул.

– Да ты пьян! Шалишь! – и показал куда-то в толпу, – Смотри, смотри, во-он там идет похожая!

Толстой не поверил, все улыбался, но Макс и вправду заметно изменился в лице, пристально глядя на кого-то. Граф с интересом посмотрел туда же. И разглядел в толпе узкую спину женщины в черном облегающем пальто и маленькой черной шляпке с вуалью. Рядом шел носильщик с ее багажом. Силуэт этой женщины показался Толстому знакомым – и эмоциональная память тут же подкинула воспоминание: точно таким же взглядом Волошин смотрел на нее, когда они прибыли в Петербург одним поездом, весной…

Волошин резко рванул за дамой в черном, локтями прокладывая путь в толпе. Увидав, что Макс энергично преследует женщину, Толстой двинулся за ним, дальше – и остальные, и Маковский с озаренным лицом.

Волошин нагнал даму, тронул за плечо. Она остановилась, развернула на него голову, велела носильщику встать.

– А! Макс! Это ты, – она подняла вуаль, смотрела, болезненно улыбаясь.

Волошина нагнали коллеги, поняли, что ошибка, разбрелись снова – выискивать Черубину, Маковский побежал вдоль вагонов, беспомощно заглядывая в окна – поезд скоро должен был отправляться.

– Ты не говорила, что хочешь вернуться в Париж, – бормотал Волошин, – Твои нервы расстроены, тебе бы лучше отправиться к родным.

– О, нет, ты же знаешь, я не могу туда – после всего.

Тут Марго с удивлением увидела Анну-Рудольф, в сопровождении двух полицейских. Анна-Рудольф окинула Марго злым взглядом и прошла дальше, вместе с полицейскими скрылась в вагоне. Марго расхохоталась, как давеча: почти безумно. Волошин растерялся. Взял ее худую податливую руку, увидел перстень с сердоликом, погладил его.

– Марго. Ты по-прежнему жена мне. Я не отпускаю тебя.

– Уже отпустил, Макс.

Он смотрел и смотрел. Она покачала головой.

– Милый. Ну что ты. Встряхнись. И найди кого-то, не жди меня больше.

Макс горько улыбнулся.

И она обхватила узкими ладонями его большое лицо, глубоко заглянула в тоскующие глаза под крылатыми бровями, притянула к себе и крепко поцеловала в губы.

– Ты не волнуйся. Теперь я готова начать новую жизнь. Обещаю – сниму этот траур по прошлому. Бумаги на развод пришлю оттуда. Да, кстати, навести Вячеслава, утешь его.

– Господа, пройдите в свои вагоны, поезд отправляется! – сказал стоящий рядом стюард. Носильщик заторопился и пошел скорым шагом к вагону.

– Прощай же, не поминай лихом!

Марго подхватила юбку и легко побежала по перрону, остановилась у нужной двери, обернулась, перед тем как войти, махнула ему рукой и скрылась в вагоне.

Паровоз проревел, отправил под стеклянный купол первый столб черного дыму, дернулся – и все вагоны ответили железной готовностью двинуться в далекий путь, колеса пришли в движение, «чух-чух-чух». «Норд-Экспресс», набирая скорость, покатил прочь из предзимнего Петербурга. Покатил туда, где, как хорошо известно, рубцуются все сердечные раны, ведь в любое время года Париж – город весны.

***

Потянулись долгие однообразные дни. Сколько их прошло? Три? Неделя? Больше? Для Маковского время остановилось.

Казалось, от прежнего энергичного франта осталась лишь тень. Внешне – все то же: и белоснежные сорочки, и дорогие запонки, и галстуки… Только вот костюм сидел теперь на нем свободно, а галстуки были повязаны небрежно, да и прежде аккуратные усы, если и завивались на щипчики, то все равно к полудню обвисали мочалкой. Сергей страдал. А с ним страдал и весь «Аполлон».

Издание, так триумфально вошедшее в жизнь российской столицы, что ко второму номеру пришлось увеличить тираж, вдруг впало в бездействие. Маковского перестали интересовать дела.

Он ввел значительную часть собственных средств в содержание журнала – родные пришли от этого поступка в ужас. Знали об этом, разумеется, и сотрудники. Всем стало понятно: сердечной мышцей издания был Маковский. Но никакими разговорами о том, что подобные настроения неминуемо приведут к упадку журнала, на него не действовали. И на сотрудников тоже распространилась апатия Маковского, мало-помалу они перестали собираться компаниями, как прежде, а это – плохой симптом.

Анненский пропадал у себя в Царском, Иванов отсиживался в Башне – все, что было так энергично начато, покрывалось сном и терном.

И вот, когда Маковский предъявил редакционному совету подписанные им и сданные в типографский набор гранки второго номера, сотрудники пришли в ужас: вместо запланированных стихов Анненского редактор, не согласовывая ни с кем, поставил цикл «Хлоя» Толстого. Это было грубым нарушением журнальной этики, ведь Анненский приглашался в редакцию как первое лицо – наравне с Ивановым. А уж качество «графских» стихов было самым очевидным свидетельством близкого упадка «Аполлона».

– Мы отказываемся это понимать, Сергей Константинович, – холодно сказал Гумилев, редакционный совет явился к Маковскому, чтобы призвать его к ответу.

Маковский поднял на Николая усталые глаза, он сидел за столом, в своем кресле, пусто глядя на рукописи.

– Прошу, господа, садитесь.

Волошин, Кузмин, Сомов и еще несколько ближайших сотрудников сели, кто где.

– Все в редакции знают о вашем обещании напечатать лист стихов Анненского, – сказал Гумилев, не садясь.

– О целом листе я не говорил, – произнес Маковский, – И лишь потому, что я против посвящения такого объема журнала одному поэту. У нас есть обязательство публиковать стихи молодых, – Маковскому все слова давались теперь с трудом, – А граф Толстой – перспективный писатель, да и фамилия привлечет внимание.

Повисло гробовое молчание.

– Но что вы хотите, господа, – поморщился Маковский, – номер отдан в печать, а впереди у «Аполлона» еще долгие годы. Успеется.

– Милый Сережа, мы здесь в узком кругу, и не последнего сорта люди, – мягко, с кошачьими интонациями, заговорил Кузмин, – позволь сказать тебе, что ты избираешь заведомо гибельный путь. Или тебе вдруг отказало чувство стиля? Не ты ли провозглашал первый принцип «Аполлона»? Безупречная красота! И что же? Эти стихи Толстого комментариям не поддаются. Хотя, не спорю, писателем он вполне когда-нибудь может стать.

Маковский и сам знал прекрасно. На сделку с Толстым его толкнула исключительно безнадежность – Черубина исчезла, растворилась, заперла уста печатью молчания. Так и не приблизившись, она упорхнула неведомо куда. И всерьез сейчас Сергея волновала лишь одна мысль: он обдумывал свое путешествие в Мадрид, в монастырь Энкарнасьон. Это была единственная фактическая зацепка, которую оставила Черубина.

– Вы проигнорировали нас. Но как вы могли не спросить Вячеслава? – добавил Городецкий.

– Иннокентий Федорович – лучший поэт из всех ныне живущих, – в серых глазах Гумилева не было и капли жалости к нынешнему состоянию Маковского, – Вы нанесли оскорбление поэту.

– Господа, по-моему, вы усугубляете краски. Я поговорю с Анненским. Никто не слагает с него лавры, это милейший человек, совершенно лишенный каких-либо амбиций. Не вижу предмета для обид. В конце концов, издательская деятельность имеет свою специфику, надо давать сноску на авралы и ошибки… Лучше обсудим портфель следующего номера и оставим это. Николай, на повестке ваша поэма «Капитаны»… Макс – ваши стихи, те, что вы давеча читали…

– «Corona Astralis».

– Да… я хотел бы их поставить, целиком…

– …ведь они посвящены Черубине де Габриак! – выпалил с сарказмом Гумилев.

Маковский взвился:

– Николай Степанович! Я бы попросил вас!

Гумилев встал.

– Я снимаю свои стихи.

Все, повернув головы, наблюдали, как Николай покидает редакторский кабинет. Хлопнула дверь.

– Что ж, предлагаю вернуться к обсуждению следующего номера завтра, – сдержав себя от подступившей вспышки гнева, произнес Маковский, – К тому же, мне нужно свидеться с Вячеславом…

Иванов звонил ему сегодня, жаловался на вернувшуюся меланхолию, пытался вызнать новости о Черубине. Их не было – Маковскому нечего было сказать. Но Иванов, кажется, не верил…

Сотрудники поднялись, стали покидать кабинет. Волошин задержался. Маковский простонал, закрыл лицо руками.

– Друг мой, Макс. Ты один у меня остался. Скажи, что мне делать?

Волошин засопел от неловкости.

– Я создан для нее. Признаться, литература, как и литераторы, перестала занимать меня совсем. Все эти заботы – одно недоразумение…

– Ты – редактор. Ты не можешь ронять престиж журнала. Может возникнуть подозрение, что ты разводишь фаворитизм и что твое расположение можно купить…

Маковский улыбнулся.

– Как странно, Макс. Эта женщина одним своим присутствием в Петербурге наполняла меня энергией борьбы. И вот одним своим отсутствием она убивает меня.

В дверь постучали, вошла, дребезжа чашками на подносе, Лиля. Макс красноречиво кивнул ей на понурого Маковского. Лиля упрямо сжала губы.

***

Лиля сидела в подсобке, сжавшись, будто от боли.

У нее и в самом деле болело все, каждая клетка. Она раздваивалась между двумя полярными состояниями: нелюбовь Макса тянула вниз, любовь Сергея, а сомнений уже быть не могло, возносила над землей. На какие-то минуты Лиля забывала, кто она и что. Находясь рядом с Сергеем, едва сдерживалась, чтобы не обнять его. Он стал замечать эти невольные порывы, принимал за выражение сочувствия и даже благодарно улыбнулся раза два.

Лиле хотелось обдумать положение, в котором она оказалась. Но для этого следовало уйти, а лучше уехать куда-нибудь. Только вот уходить было некуда. Дома приставала с вопросами о Воле мать. В гимназии доставала Орлова: теперь, зная, что Лиля часто сталкивается с Максом, Сашенька подлавливала Лилю, где только возможно, и неизменно разговор начинался так:

– Боже мой, это было грандиозно! Они все приняли меня за Черубину! Я могла бы поступить в театр! Но разве Макс не узнал меня? Вы точно уверены?

Лиле хотелось бросить гимназию. Но бросить редакцию она не могла: ее примагничивало сюда, фигура одинокого человека на краю неизвестности притягивала, как тянет убийцу место преступления.

Вошел Макс, плотно прикрыл за собой дверь. Опустился перед ней на корточки.

– Ну что ты, Лиля? Чего ты боишься?

– Знаешь, Макс, а ведь у меня был жених. И он, кажется, любил меня такой, какая я есть. Не уговаривай меня больше. Я не хочу.