Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

Завидев Лилю, Гумилев встал и шагнул навстречу. Толстой про себя отметил этот жест. Волошин стоял с мольбертом невдалеке, и, погруженный в странную задумчивость, увлеченно рисовал, казалось, не замечая никого и ничего.

– Что это у вас тут? Тарантул? Николай, вы подвергаете всех смертельной опасности! Укус тарантула чреват страшным заболеванием! – театрально заявил Толстой.

– Каким же? – испугались дамы.

– Тарантизмом! Он выражается в полном безразличии ко всему вплоть до летального исхода. Слава богу, есть одно средство…

– Какое же, Толстой?

– Народное. Дикая тарантелла. Но танцевать следует до полного изнеможения.

– Ах, шутите! Но ведь тарантулы и вправду ядовиты!

Гумилев посмотрел на Лилю, наклонился и посадил паука на сжатый кулак, поднял руку – тарантул выглядел устрашающе, от Гумилева отшатнулись. Лиля даже не взглянула, пошла к воде, к ногам ее прибило корягу, она подняла ее и стала разглядывать. Гумилев стряхнул паука и приблизился.

– Лиля.

– А? – сейчас в ней не было ни радости, ни грусти, только глубокая внутренняя сосредоточенность.

– Вам следует уехать отсюда. Немедленно.

Вот это ее удивило.

– Почему же?

– Я уезжаю.

– Очень жаль, что так скоро…

– Вы едете со мной.

Она улыбнулась.

– Я привез вас сюда и увезу. И…Я прошу вашей руки.

Вздрогнула. Помолчала. Покосилась на Толстого: он наблюдал. Мимолетно увидела спину Волошина.

– Николай Степанович. Вы ведь не любите меня.

– Вы погибнете.

Ах, вот оно что! Рыцаря заботит ее репутация. Он все понял про нее и Макса.

Она с силой ударила выловленной корягой по ладони – с причудливо изогнутой деревяшки слетели брызги. И все оглянулись на них, даже Макс.

– Николай Степанович, – голос звучал приглушенно, почти сдавленно, – Прошу понять меня правильно. Брак без любви считаю безнравственным. А любовь освещает любую форму отношений. Это мое убеждение. Я остаюсь.

Гумилев побледнел. Холодно поклонился ей.

– Вы – вольны.

И быстро направился с пляжа – к дому.

***

Никто ничего не понял: Гумилев вдруг объявил, что уезжает по чрезвычайно срочному делу. Волошин ходил вокруг, уговаривал, сюсюкал:

– Ну что ты, Коля? На что обиделся? Останься.

Но Николай остаться не соглашался ни под каким видом, лишь по дружбе сказал, что получил письмо от девушки, на которой хотел жениться еще с гимназических лет, девушка намекала, что встретила кого-то и влюбилась. И посему Николаю надлежит срочно ехать в змиев Киев, где она сейчас гостит у тетки.

Волошин только развел руками: надо – езжай, ничего не попишешь.

Проводы были короткими. Николай сбежал вниз по лесенке от своей чердачной комнаты, в одной руке – саквояж, в другой – трость, аккуратный, начищенный, брюки в такую складку, что можно порезаться, приподнял на прощанье шляпу, за оградой его уже ждала бричка. И сразу, от этого жеста, замыкающего его коктебельскую историю, стал чужим. Хоть он и держался особняком, все невольно загрустили.

Лиля вышла на дорогу, провожая Гумилева. Он вновь аристократически вежливо поклонился ей, сел в бричку, и та покатила, вздымая колесами пыль. У Лили навернулись слезы, закрыла глаза рукой: придет и ее час покидать Эдем.

– Да, я вас понимаю, это был изумительный шанс! – Толстой, видимо, решил держаться с ней накоротке.

– О чем вы?

– Как? И не догадываетесь? – воскликнул граф, – Он уехал из ревности! Бог мой, да он ревнует вас к Волошину, это ясно, как божий день!

Лиля дико глянула на его сытое, в пенсне, фальшивое лицо. А, может, это правда?

…Шла в дом, глядя под ноги. В голове все смешалось. Захотелось увидеть Макса сейчас же. Кинулась в мастерскую.

– Макс!

Он стоял у окна. Обернулся. Бросилась к нему. Обнял – как ребенка, не как женщину.

– Мне тоже жаль, что он уехал. Он прекрасный поэт.

– Макс!

– Он нравится тебе, Лиля?

Что?!

Отстранилась – всмотрелась. Что?!

Волошин сел на табурет, притянул ее – усадил на коленки.

– Коля ведь понравился тебе, признайся. Ты вольна…

Лиля громко рассмеялась. Сговорились?

Волошин вздохнул.

– Почему ты смеешься? Так не пойдет, Лиля. Ты должна уважать меня, почитать, преклоняться и слушаться во всем! Ибо я – твой магистр и твой рыцарь! – новый вздох озабоченности, – И тогда я попробую сделать тебя счастливей…

– Обещаю. Все, что хочешь, обещаю. Жаль только, не могу обещать стать красавицей. Ты спас меня, Макс.

Довольно крякнул и обнял ее.

– А знаешь ли ты, что в Китае существует закон: человек, спасший кому-то жизнь, принимает на себя ответственность за его судьбу. Напрасно ты себя недооцениваешь. Придется с этим поработать. А ведь, признаться, Лиля, когда я получил твое первое письмо, чуть голову не потерял. Если б ты не пришла, искать бы бросился, клянусь!

Лиля слушала странно, на губах застыла улыбка.

– И какой же ты меня представлял? – она вспомнила эпизод с письмом, предназначенным Воле, как же давно это было! – Рыжеволосой? Зеленоглазой?

– А как ты догадалась? – Тут он заметил в ее руке корягу, – Знаешь, что это?

– Коряга, ее вынесло морем.

– Это не простая коряга, это – корень виноградной лозы, габриак, как здешние называют. Дай-ка. Сейчас мы его приведем в порядок.

Стряхнул Лилю с колен, вскочил, покрутил корень, обломал несколько лишних отростков, подшлифовал, открыл банку с лаком, подкрасил – лак быстро высох. И Лиля ахнула: лоза в умелых руках превратилась в смешного черта.

– Оп-ля. Как мы его назовем?

– Ну, если уж его фамилия Габриак, пусть будет Гаврюшей.

Гаврюша встал на стеллаже среди кистей и красок. Лиля, пораженная одной мыслью, смотрела прямо перед собой, не мигая, лицо ее выражало изумление. Но Макс не замечал.

Слова Макса о впечатлении от ее письма были той самой недостающей искрой. Костер вспыхнул и мгновенно высветил план Лили. Итак, ее письма и стихи имеют магическое влияние на мужчин. Значит, этим и нужно воспользоваться. Он хочет чего-то необычного? Будет необычно. Он сам, своими руками фокусника, создаст из нее идеальную женщину! Да! Пусть будет так! Ее альтер-эго, ее тень, ее душа, отлитая в стихах, получат те черты, какие приятны ему. И тогда, рано или поздно, Макс полюбит ее: ведь он будет видеть в ней свою воплощенную Галатею.

Макс любовался Гаврюшей.

– Ты просто гений.

Обернулся, не понимая.

– Ты хочешь, чтобы я писала под псевдонимом и никому не показывала лица?

Волошин остолбенел. А потом вдруг хлопнул себя по ляжке и запрыгал по комнате:

– Вот это будет заваруха!

***

Лиля сделала для себя важное открытие: мужчины управляемы. Макс даже не поддался – отдался. Он вдруг так страстно включился в игру, что ей ничего не пришлось делать самой. Нужно было лишь повторять как мантру: ты лучший. Но Лиля и так повторяла это внутри себя непрерывно.

Идея сформировалась буквально в один вечер. Волошин подхватил наживку, Лиля удовлетворенно отметила, что глаза его загорелись – и ушла, сославшись на усталость. Прилегла в своей комнате, прижав к губам, заклиная о помощи, горячий сердолик. Через четверть часа услышала топот ног Макса, он распахнул дверь, лицо просветленно сияло.

– Ты мне нужна! Немедленно!

О, если бы он говорил так всегда!

Встала с деланным равнодушием. Он схватил ее за руку и помчал на пустынный вечерний пляж. Лиля села на камни, а он буквально рухнул перед ней на колени: разгоряченный, почти сумасшедший от распиравших его идей.

– Лиля, – зашептал он так исступленно, будто заговаривал духа, – Ты должна согласиться! Это будет потрясающая проделка, поверь мне!

Волны тихо ласкали берег, вдалеке кто-то играл на гитаре, кричали чайки. А Макс смотрел на нее пьяными от забродивших в нем фантазий, глазами. О, если бы так было всегда! Этот заросший диким волосом, босой, в апостольских холщовых одеждах человек с манерами мальчишки был нужен ей, как никто, любой ценой…

– Мы подбросим «Аполлону» такую загадку, что они не устоят! О, – он чуть не зарыдал от восторга, представив – как именно не устоят, – Я уже вижу это! Ты не успела понять, Лиля, там, на Башне – страшные порочные люди! Клоака! Болото зависти! Сплошной театр! Ненавижу притворство! Но нам с тобой придется притворяться, наше дело – правое, мы – херувимы священной мести!

И он принялся, сбиваясь, торопясь, рассказывать ей, как именно должны поступить с литературной клоакой Петербурга херувимы мести.

Лиля мысленно поздравляла себя: Макс говорил ей то, что вспыхнуло в ее голове как озарение час назад. Прекрасно!

Итак. Лиля напишет письмо каким-нибудь чудным, под готику, почерком, к письму приложит свои стихи и еще, пожалуй, какой-нибудь засушенный цветок: это ничего, что пошловато! Письмо будет отправлено редактору «Аполлона» с посыльным. Никаких имен, никакой персонификации. Послание от незнакомки и точка. Обязательно нужно, чтобы Макс оказался с Маковским рядом во время вручения письма. Редактор заинтересуется, в этом Лиля может не сомневаться, возникнет разговор о внешности писавшей. И тут, демонстрируя свои таланты графолога, Макс «угадает» характер и черты анонимной поэтессы. Маковский купится на все!

– Ты уверен? Макс, ты прекрасно знаешь людей, а Сергей Константинович слишком увлечен собой.

И Макс, выпучив глаза, вскакивая и пританцовывая, отчего окончательно становился похожим на языческого Сатира, доказывал ей, сколько женской манкости, магнетической силы, призывности в ее поэзии, как филигранно, как искусно сплетает она полотно письма!

– Лиля! Ты – нераскрытый бутон! Молодой тюльпан! Лепестки прозрачны, а внутри – обещание рая! Ты просто не представляешь, каких струн касается твоя рука! Уж поверь мне, он общей участи не избежит.

Лиля улыбалась.

Конечно. Все так, Макс: и бутон, и рай, и струны. Смотри на меня, не отводи взгляда, я буду такой, какой хочешь ты.

– Да, Макс, он меня обидел, и сильно. Но я все простила, Бог ему судья.

Сатир взвился, глаза наполнились праведным гневом.

– Лиля! Такое нельзя прощать! Его нужно наказать, и наказать хорошенько! Кто дал им право глумиться над другими? Кто поставил их выше тебя? Ты войдешь в тронный зал поэзии как царица, а не как прислуга! Ты талантливее, тоньше, образнее. Низвергнем самозванцев! Пусть торжествует справедливость!

– Хорошо. Но ты же сам понимаешь, через какое-то время потребуются доказательства того, что женщина существует. Одних писем мало, он захочет хотя бы услышать.

Сатир потирал руки, прыгал козлом, бил себя по ляжкам от предвкушаемого удовольствия.

– Лиля, да, он захочет! И еще как! Мы доведем его до экстаза! Положим на обе лопатки! Станем дразнить, и не дадимся! Он будет от нас без ума! – Макс почесал затылок, – Но ты права. Понадобятся доказательства. Кто-то должен подыгрывать.

– Я понимаю твои сомнения: если тайну знают трое – ее знают все. Это только наше, Макс. Обещай мне.

Сатир схватил ее голову ладонями.

– Я клянусь тебе – никто никогда не узнает! Но вот что, Лиля. Ты должна сама стать этой незнакомкой. Я придумал! Ты будешь звонить ему по телефону!

Лиля протестующе замахала руками.

– Не смогу!

– А ну-ка. Расслабься. Закрой глаза, ложись. Слушай меня. Жизнь – это множество вероятностей. И ты сама выбираешь, в какую сторону тебе идти. Но если ты выберешь неверный путь, твое призвание станет твоим наказанием, путь твой усеет горячими углями, сердце будет жечь каленым железом. Ты не сможешь ни жить, ни любить. И источник твоего дара пересохнет. Разве ты этого хочешь? Лиля! Гении, как ангелы, приходят на землю с небес. Ты мой ангел, Лиля!

Голос его убаюкивал, растворялся и растворял. Лиля лежала и чувствовала, что погружается в транс.

– Макс, мне хорошо и страшно.

– Не бойся. Я буду с тобой.

– Но как я смогу?

– Для начала займемся твоим голосом, – Макс резво перешел на деловой тон, – Так, сядь и внимай, – И тут же заговорил мечтательно, – Голос у нас должен быть мягкий, но глубокий, тихий, ускользающий, сексуальный. Для этого есть несколько упражнений. О, Лиля! – Макс пришел в полное изнеможение, – Я проведу тебя за руку. Ты выполнишь свое предназначение.

– А как мы назовем ее?

Он запустил руки в шевелюру, гадая. Лиля смотрела с обожанием, только на дне ее потемневших глаз прыгали черти.

– Ты сказал – Херувим. Может, Черубина? И этот габриак…

– Да! Черубина де Габриак! Изумительно! Черубина де Габриак! Звучит! Чувствуешь, какой образ рождает это имя? Я вижу, Испания, гранды, мантильи… О, ты не представляешь, каково это: мыслить, чувствовать и говорить не от своего имени, а от имени совершенства.

Лиля опустила ресницы.

Да, Макс, и ты представить себе не можешь, как жгуче, неодолимо мое желание стать для тебя этим совершенством.

…Толстой, незаметно для чужих глаз, наблюдал издалека за «сладкой парочкой» на закатном пляже. Что же такое особенное задумал Макс, уединяясь с этой невзрачной девицей?

***

Как и предполагал Еремченко, криптограф без труда расшифровал записку, добытую агентом в часовне Ксении Петербургской. И на этот раз в ней были очень конкретные данные: адрес, дата и время. Полковник распорядился собрать сведения обо всех проживающих, установил за домом круглосуточное наблюдение. Оставалось ждать.

Еремченко нервничал. Петербург жил обычной жизнью, а заведующий Особым отделом Департамента полиции каждую минуту был как на иголках. Сначала переживал о том, что императорская семья никак не выедет в Крым, потом переживал – как-то Их величества доберутся до Ливадийского дворца, теперь вот волновался, не случилось бы чего с ними на отдыхе. Охрана, конечно, соответствовала обстоятельствам. Но императрица терпеть не могла соглядатаев в кустах.

– И как быть…?

Криптограф Иван Андреевич оторвался от чтения отчета.

– Евгений Петрович, ежели вы вслух мысли будете произносить, вас живенько сместят.

Еремченко спохватился: и вправду, разболтался. Кивнул на отчет.

– Как вам это нравится?

Агент так подробно описывал внутренние разговоры в квартире на Башне, будто проводил там дни и ночи. Иван Андреевич щелкнул пальцами по листу.

– Должен признать, ваш паренек – редкий прощелыга. Он что, поселился там?

Полковник стал, слюнявя палец, складывать листы отчета по нумерации страниц.

– Обаял прислугу, пустил купидона. Очень меня все это тревожит, знаете ли…

Лето проходило относительно спокойно, а что до терактов – то они как будто и вовсе прекратились, если и случались убийства слуг народа, то – стихийно, по каким-то личным обидам, нанесенным этими слугами отдельным представителям народа.

А агент был не просто расторопным – он отлично подавал информацию и, видимо, имел интерес к вопросам религии и оккультизма, фильтруя услышанное, подмечая важное.

– Вот что это такое? – Еремченко возмущенно ткнул в один из листов, – «Я башню безумную зижду». Это Иванов на что намекает? На какое такое безумие? Что за демонические дерзания?

Иван Андреевич посмотрел в лист.

– Что ж вы фразу вырываете из стиха, – и прочел, – «Высоко над мороком жизни». Это он иносказательно. Поэт.

– А все эти «Космические Учителя Востока», сверхчеловеки, все эти «дети Венеры», владыки, ману и будды? Что за ахинея, простите великодушно. Как могут люди с образованием исповедовать подобную чушь? Какие-то махатмы, тибетские братства, план Логоса. Вот уж подлинно – безумие.

– Дорогой вы мой, вы не о том думаете.

– О чем же я должен думать?

– О том, что они Бога единого заместили Строителем и Господом солнечной вселенной, а это не одно и то же. Речь-то – все о наших заклятых друзьях, тех, кои под Великим Архитектором. И чем для всех нас обернется этот их план – кто знает. Евангелие таких, как Иванов, знаете, как определяет? Обаятели.

Еремченко сел за стол – стол с зеленым сукном неизменно приводил его в равновесие. Не помогло.

– Я таких тонкостей не понимаю. Но вся эта тибетчина и азиатчина разрастается в Петербурге, как опухоль. Колдуют, шаманят. А тут еще эти символисты. И все поголовно: то ли масоны, то ли спириты. Ну ладно, другие – по дури. А этот-то! Ведь жрецом себя мнит!

– Мессией, – поправил криптограф.

– Что делать, объясните мне, Иван Андреевич? Что вся эта чертовщина может значить?

– О! Многое. Вспомните-ка, что в Апокалипсисе написано? А написано там: «И поклонились Дракону, который дал власть Зверю». Дракон, как вы знаете – символ Востока. Боюсь, в темный век мы вступаем, дорогой Евгений Петрович. Век борьбы «христианских» и «сатанинских» начал. Мировое зло так же реально, как мы с вами. И, сдается мне, Великий Архитектор и Князь мира сего – одно и то же лицо. Хотите – верьте, хотите – нет.

Еремченко верить не хотел, он был сугубым материалистом. Но отчет агента резюмировал следующее: Вячеслав Иванов был ярым поклонником дионисийского начала в искусстве, а, значит, нес в себе нечто, существующее вне законов природы. Он и раньше в стихах своих преподносил себя как полубог, а тут еще и оккультистка к нему прилепилась, внушает ему день за днем о «тайнописях неизреченного» да о «выходах в запредельное». Горючая может получиться смесь, взрывоопасная.

– Я бы всех этих символистов… – произнес, забывшись, полковник.

– Опять проговорились! Евгений Петрович, ну, право! Отдохните, батенька, лето на дворе. Император-то отдыхает, в море плещется. А вы что, не человек?

Еремченко вздохнул. Ему все больше мерещились тайные знаки заговора против Императора, они кругом.

– А вы обратили внимание на вот эту его фразу, – полковник вернулся к листам отчета, – Он, дескать, верит в Христа, но лишь в пределах Солнечной системы. Богохульник! Какой уж тут отдых, Иван Андреевич! Вот думаю, не арестовать ли всех на Башне? Эта квартира в жандармерии давно проходит как противонравственная община. У нас и материалы компрометирующие есть. У них ведь Эрос не только на словах, но и на практике.

– И что? Аресты не помогут. Эдак придется подвергнуть остракизму всю российскую интеллигенцию.

Но Еремченко идея с арестом нравилась.

***

В рань, когда спит даже прислуга, у Башни остановился закрытый фиакр. Через несколько минут Анна-Рудольф вышла из парадного. В открытую дверцу фиакра протянулась женская рука в черной кружевной перчатке, оккультистка вцепилась в эту хрупкую руку.

Когда Анна-Рудольф оказалась внутри, фиакр тронулся.

Смотрящий за домом шпик зазевался и за фиакром не послал. Этот шпик был из рядовых. Боясь разноса от начальства, он попросту решил скрыть сей факт.

…Дама была в вуали.

– Вы меня с ума сведете! Это же полное сумасшествие! Вы бы еще днем в квартиру пришли! – возмущалась Анна-Рудольф.

Дама схватила ее за руку.

– Но – что он, как? Говорите, что хотите, я больше не могла сидеть взаперти!

Оккультистка сбавила тон.

– Голубушка, вы знаете, нам с вами рисковать невозможно, немыслимо. Мы ставим под угрозу все наше дело. Коли так будете впредь – я за успех не ручаюсь!

– Не мучьте меня!

– Хорошо, хорошо. Он целиком отдается духовной гимнастике и медитациям. Вы же должны понимать: если жить на пределе духовных сил, ни на что другое времени не остается.

Женщина упрямо замолчала, нервно дергала свою кружевную перчатку за пальчики.

– Терпение, моя бесценная, моя прекрасная… Он живет таким важным и трудным…

– Но неужели я ему совсем безразлична? Почему он так жесток? Скажите! Вы ведь стали ему близки! Вы ведь обещали мне в Париже!

– Конечно, и теперь тоже обещаю – сделаю все возможное…

Женщина снова схватила руку оккультистки.

– Вы больше не вызываете меня. Я не нужна вам? Меня терзает неизвестность.

– О, как вы могли подумать такое? Вы нужны! Но всему свое время.

Женщина рьяно поцеловала руку Анны-Рудольф.

– Вы ведь вернете его мне? Скажите, вернете?

– Это очень непросто. Поймите. Он и Лидия были связаны не как муж и жена. А как…

– «Две руки единого креста», – процитировала женщина строку Иванова, – Так?

Оккультистка кивнула.

– Что ж. Раньше он не мог переступить через чувства Лидии. Теперь – не переступит через память о ней. Но я – живая! А вы можете внушить ему, что угодно! Можете – вы мне клялись!

Анна-Рудольф зажала рот женщины рукой.

– Тише! Ваше счастье – моя единственная цель, моя бедная, моя прекрасная. Да! Совсем забыла! Давеча он видел вас во сне!

– Правда?!

– Он страдает, безмерно страдает. Но он отойдет, он позовет вас. Скоро, скоро. А пока мы должны ждать, и не опускать руки, и сосредоточиться на том, чтобы помочь ему разобраться с собой. Ждите.

…Через четверть часа фиакр вернул спиритку к дому на Таврической. Шпик дал себе слово молчать об этом инциденте. У него было очень маленькое жалование.

***

…Собрания в многоквартирном доме на окраине Петербурга летом проходили нечасто. Бездействие плохо сказывалось на нервах, Дора мрачно копалась на кухне, собирая и перебирая заново взрывные устройства, худенький Абрам кусал ногти и молился, Евгений где-то пропадал целыми днями, приходил под вечер, молча ел и обдумывал что-то. И вот настал момент, когда он заявил:

– Горняк нас предал!

Абрам вытаращился на него своими глазами навыкате.

– С чего ты взял?

– Я следил за ним и видел, как он под разными обличиями ходит в полицию.

– Ты мог спутать, – сказала Дора.

– Я – никогда, – угрюмо произнес Евгений.