Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

– Макс, – она схватила его руку, рука была вялой, как и его настроение, – Но ведь я люблю тебя. Неужели тебе все равно?

Лучше бы не говорила: он так посмотрел на нее, что весь ее гнев ушел куда-то, но она все еще продолжала злиться на него – по инерции.

– Вы, мужчины, такие эгоисты. Ты играл мой. Но зачем, Макс? Признайся. Ты увлек меня, только чтобы я стала очередной жертвой в твоем списке? Я изменила мужу…

– Саша, прекрати спектакль. Если и изменила, то не со мной.

Она вспыхнула: да как он смеет!

– Но ты давал мне avance! А сам был с ней все это время!

И снова – его вздох. Подошел официант, расставил тарелки на столике.

– Дама что-нибудь желает?

– Принесите водки! – потребовала Орлова.

– Слушаю-с.

– Графин, – добавил Волошин.

Официант отошел. Волошин смотрел на Сашеньку с новым для нее, отеческим выражением. Это уже вообще ни в какие ворота…

– Если ты приняла мои слова… так буквально – прости.

Ее слезы покапали чуть-чуть и пересохли. Подскочил официант – принес водку в запотевшем графинчике и две рюмки. Разлил. И снова растворился в ресторанном мареве. Волошин поднял рюмку. Сашенька не сразу, но тоже подняла. Чокнулись и выпили залпом. Сразу все встало на места.

– А я еще ревновала тебя к этой Черубине.

– Серьезно? Вот тут ты зря. Черубина, конечно, женщина больших достоинств. Но я, знаешь ли, однолюб.

– Сама удивляюсь своему великодушию. Что ж. Я была уверена, что вы в разводе. Расскажи мне о Марго. Как она?

– Марго плоха. Очень плоха. Я ради нее мог бы искрошить горы. Но ей нужно другое. То есть, другой. И я в отчаянии.

Графинчик быстро пустел…

…Когда Орлова вернулась домой, то первым делом дала мужу самые весомые доказательства крепости их супружеских уз. А вторым делом ушла в гостиную из спальни и курила остаток ночи, испытывая агонию уходящего безвозвратно чувства к Волошину.

***

На следующий день Лиля узнала правду. Орлова, как обычно, выплеснула на нее весь вчерашний разговор с Максом.

Они стояли у того самого окна в пальмовых зарослях. Сашенька говорила сбивчиво, Лиля смотрела на нее, улыбалась натужно, но Орлова ее напряжения не замечала.

– …И он рассказал все. И его же пришлось успокаивать. Но каково это – мне?!

Да. Действительно, каково тебе.

Макс встречался со своей женой, думал о ней, мучился и ревновал, а Лиля считала его почти своим – и даже дерзала надеждой пойти с ним под венец, ведь они были близки, ближе, чем любовники, они назначены друг другу…

– Он не разведется, все время будет тенью ходить и подставлять ей плечо. Глупец.

Лиля должна была бы чувствовать себя разбитой и раздавленной. Вместо этого слышала лишь холод, проползающий по телу и немоту, идущую изнутри.

– Он, видите ли, однолюб. Бедняга Макс. Он удручен, всерьез удручен.

– А как же Черубина? – Лиля слышала свой голос как чужой, – Ведь он льстиво писал о ней.

Орлова ухмыльнулась:

– Сказал, что она – особа достойная, но его не интересует. Впрочем, я говорила вам, что вся эта история с инфантой скоро лопнет как мыльный пузырь.

Лиля помолчала.

– Так вы не верите в существование Черубины?

– Нисколько! Фальшивка!

Странно, что глупенькая Сашенька оказывалась прозорливее многих.

– Я до сих пор не говорила вам. Но я тоже – сотрудник «Аполлона».

Орлова сочла ее помешанной, таково было ее удивление. Лиля улыбнулась.

– Конечно, не в таком качестве, как вы могли себе вообразить. Я подаю чай редактору. Должность незавидна. Но в ней есть и преимущества, – Орлова вся обратилась в слух, – Например, скоро на Башне, где собирается весь петербуржский бомонд, состоится костюмированный вечер в масках. Вы знаете Волошина – он обожает игру, в душе он – актер. Он ждет этого вечера. И все ждут… кто в курсе. Потому что придет Черубина.

Орлова захлопала ресницами.

– Вот как?

Пришла очередь Сашеньки помолчать, обдумывая сказанное.

– И что же, много приглашенных?

– Человек сто, я полагаю, не меньше. Но специальных приглашений не выписывали, соберутся те, кто вхож на Башню.

Орлова, наконец, сообразила. Схватила Лилю за руку, заглянула в глаза.

– Дорогая, вы могли бы оказать мне услугу? Ужасно хочется взглянуть на эту особу. Я бы могла попросить Макса, если б не вчерашнее. А тут – такая удача, что карнавал, никто и не узнает.

Лиля сделала вид, что ее застали врасплох.

– Но это риск! Я потеряю место. Башня – закрытый салон.

– Клянусь – ничем себя не выдам! Я столько слышала о ней!

Лиля потомила ее немного молчанием.

– Вы знаете, как я к вам отношусь. Но… дамы будут в таких туалетах…

Сашенька забеспокоилась так, что Лиле пришлось тут же мчаться с ней по модным магазинам. Спустя несколько часов был куплен чрезвычайно подходящий замыслу Лили наряд. Глядя на крутящуюся перед зеркалами Орлову, Лиля с мрачной мстительностью представляла лицо Макса…

Лиля решила, что пора ставить точку в этой лживой игре.

***

И снова Башня наполнилась людьми в карнавальных масках.

…За день до этого Лиля подбросила в швейцарскую «Аполлона» конверт с запиской от «Черубины», конверт передали Маковскому, тот тут же оповестил Иванова, и все закрутилось.

Черубина выдвигала свои условия: должно быть много гостей, маски снимать нельзя, проходов не загораживать. Волошин, узнав о письме, страшно разволновался. Стал звонить Лиле домой, чего прежде не делал ни разу. Лиля подняла трубку, притворилась, что хворает и не знает ничего о письме. Макс просил ее быть с ним на Башне. Лиля купила себе самую простую маску, закрывавшую лишь глаза.

Слух моментально облетел Петербург, в квартиру Иванова потянулись лакеи с визитками из лучших особняков. Всем хотелось увидеть загадочную инфанту.

Вечером Лиля подъехала на Таврическую. У дома было полно экипажей и автомобилей, женщины и мужчины, разряженные, подходили к подъезду, как условлено – скрыв лица под масками. Все были крайне оживлены – ждали развлечения.

Лиля тоже подошла к парадному, возле фигуры атланта ее караулил Волошин, он наклонился к ее руке:

– Что это значит?

– Понятия не имею, – настаивала она.

В парадное входили и входили. Подкатил очередной автомобиль, оттуда барином вывалил Толстой в зловещей маске «bauta» и кинулся к Максу и Лиле.

– Ба, знакомые люди! Не ожидал вас тут увидеть, Елизавета Ивановна! И тебя, Доктор чумы, я узнал! Что ж стоим? Пойдемте, холодно!

Толстой прилепился к ним, как банный лист. Вместе вошли в вестибюль, вместе поднялись на лифте. Макс раздражался, его длинный венецианский нос опускался на грудь.

– Бал анонимусов! – восторгнулся Толстой, войдя в квартиру.

Здесь столпилось уже достаточно народу, гостиная не могла вместить всех, и некоторые были вынуждены ждать в столовой. Гости приглядывались друг к другу, но ни под масками дель арте, ни под какими-либо масками вообще все еще не угадывалось той, что стала загадкой Петербурга.

– Неужто мы увидим это чудо? Признаться, я восхищен ее способностью держать внимание публики! Браво! Интересно, что за причуду приготовила нам эта невидимка сегодня? – Толстой держался рядом, норовил взять Лилю под локоток, говорил без умолку, любезничал.

Лиля внешне тоже показывала волнение, чем окончательно выбивала Макса. Он был растерян и подавлен, держался рядом и все беспокойно поглядывал на Лилю.

Маковский дежурил в прихожей, его Лиля узнала сразу. Он излучал надежду и ежеминутно поправлял свой любимый клетчатый галстук. Иванов по обыкновению где-то пропадал, похоже, хозяин не слишком церемонился с гостями. Зато Анна-Рудольф чувствовала себя на правах хозяйки: ее ничем не скрытое лицо странно смотрелось среди этой кутерьмы. Установилась игра: маски подходили для приветствия, и Анна-Рудольф по каким-то своим признакам угадывала, кто перед ней.

Между тем время шло, а Черубина все не являлась. Анна-Рудольф, довольная тем, что утром получила долгожданное письмо с приглашением явиться в Константиновский дворец, предложила шампанского. И уже через минуту послышались звуки открываемых бутылок, а затем примелькавшийся на Башне бойкий официант обнес гостей бокалами с шипучим вином.

– Но ведь она не придет? – неуверенно шепнул Макс, как только Толстой отошел поздороваться с кем-то.

– Конечно, не придет! – ровно ответила Лиля.

Волошин пожал плечами, задрал картонный нос на лоб и осушил бокал. Пока он пил, Лиля незаметно выскользнула в коридор.

Горничная дежурила у двери. Маковский изучал картины на стенах, будто видел впервые, заметив Лилю, сказал:

– А, и вы тут? – и отвернулся равнодушно.

Она пошла по коридору, прислушиваясь к звукам квартиры. Прошла мимо кабинета Вячеслава Иванова, мимо столовой, в которой было довольно шумно, мимо нескольких глухих дверей, коридор поворачивал за угол. Одна из комнат оказалась приоткрыта. Лиля заглянула внутрь.

Да, это было то, к чему вело ее любопытство – Макс верно описал план квартиры. Лиля вошла в будуар Черубины и встала, пораженная: комната была драпирована белыми и розовыми тканями, белую кровать закрывал розовый балдахин, шторы были розовыми, и подушки на креслах, а пол устилал белый ковер. И всюду – горками – коробки из модных магазинов. Не удержалась, открыла одну – и тут же захлопнула, покраснев. Усмехнулась недобро: так вот как представлял Черубину хозяин Башни.

– Милочка, что-то ищете?

Лиля сконфузилась, обернулась. Позади нее стояла Анна-Рудольф. Оккультистка подошла и сняла с нее маску.

– Я вас помню. У вас богатая рука, – Анна-Рудольф ухватила ее за руку.

– Я лишь…

– О, не волнуйтесь, не волнуйтесь… – оккультистка все еще не выпускала ее руку и, удивленная чем-то, всматривалась в Лилю, – Это все для нашей Черубины. Приходите отдельно. На чай. Вы очень интересная особа…

Но тут часы начали бить полночь. Анна-Рудольф отпустила руку Лили и поспешно вышла. Лиля прикрыла дверь, стояла и слышала, как колотится ее сердце. А потом по коридору двинулась вся приглашенная на Башню толпа.

– Значит, опять что-то не по ней, – слышалось через щель в двери, когда гости проходили мимо по коридору.

– Пока Маковский все сливки не снимет, Черубины нам не увидать.

– Тише, господа. У него и так сердечная травма.

Лиля выскользнула из комнатки и отправилась следом за всеми. Последние гости как раз входили в салон, где восседала медиум.

– Где ты была? – подозрительно спросил Макс.

Она не ответила, мельком глянув на совершенно разбитого Маковского и на Иванова с поникшими плечами, он был в маске Пьеро, пушистые вьющиеся волосы придавали облику клоунский вид.

Вот все расселись. Сеанс начался.

…Это произошло, когда на блюдце соединилось несколько рук, и оно закрутилось по кругу. Сначала – звон дверного колокольчика, странно, но его услышали все. Затем – торопливые шаги горничной, она пробежала по коридору к самой двери, вошла и сказала порывисто:

– Черубина де Габриак!

И снова повторилось пройденное в театре. Люди, осознав услышанное, вскочили разом, бросились в коридор. Волошин сорвал с себя маску и с каким-то ужасом смотрел на вставшую со стула Лилю. Толстой рванул в коридор – за всеми.

Там толпа застыла. В глубине коридора стояла женщина, была она в черном, повторяющем все контуры тела, платье для бата де кола, «хвост фламенко» походил на пышный куст черных роз, в нем утопали ее стройные ноги. Головку женщины скрывала черная кружевная мантилья на высокой пейнете.

Всего несколько секунд женщина смотрела на гостей Башни, а они на нее. И вот она подхватила свою юбку и выскочила из квартиры. И тут же толпа, как зачарованная, двинулась за ней, опережая всех, бежал Маковский.

…Сергей спустился по лестнице, стук каблучков убегающей женщины отзвучал. Хлопнула дверь вестибюля. Сергей сбежал вниз. Но слишком поздно – от подъезда с атлантами уже отъезжал американский «Форд» общества «Санкт-Петербургский таксомотор».

***

Волошин сам вызвался проводить. Ехали на извозчике, молчали. Она смотрела в сторону, Макс все силился начать разговор, да никак не мог. Не доезжая квартал Макс остановил возницу, расплатился и попросил Лилю прогуляться с ним. Пошли подмороженной улицей, тускло освещенной керосиновыми фонарями. Район давно спал, где-то брехали собаки.

– Это была удачная проделка… – сказал, наконец, он.

Лиля поежилась – ветер забирался в ее накидку, продувая до костей, старое пальто было куда надежнее, хоть и неказисто на вид.

Он остановил ее, развернул, взял за плечи.

– О чем ты так страшно думаешь? – допытывался Волошин.

Ей бы и хотелось продержаться дольше – не смогла. Подступили предательские слезы, внутри все задрожало и проклятые пальцы стали леденеть от кончиков, она сдернула перчатки, стала греть их дыханием. Макс перехватил ее руки – от его поцелуев побелевшие пальцы согрелись, и Лиля уронила голову ему на грудь.

– Послушай, а если я все-таки спрошу? Можно? Я все знаю, знаю и про Аморю, и про Таиах. Аморя все еще твоя жена? – он промолчал, – Значит, так. И она любила… я догадалась, Вячеслава? – по его вмиг напрягшемуся телу поняла: верно, – Макс, как это больно, что ты думаешь о ней… Почему, Макс? Я ведь твоей была. Я ведь уже не девушка. Ты взял у меня все… – она захлебнулась слезами, – Я знаю, ты встречаешься с ней. Я не хотела тебя просить! Я ждала. Но это выше всяких сил, – он невольно отстранил ее, а она все продолжала говорить, ненавидя себя, – У тебя надо мной безграничная власть. Тебе меня совсем отдали… Разве не понимаешь? Макс! Зачем ты так холоден со мной? Я не друг тебе! Я хочу быть твоей! Всегда!

Стоял и молчал, понурив голову, вновь, как тогда, в первый раз, оглушенный ее словами. Все было ослепительно ясно, но она упрямо не хотела верить.

Волошин вдруг опомнился, обнял ее, закачал, как больного ребенка.

– Ну, ну, Лиля, ты же знаешь – нас связывает больше, чем любовь.

От его слов стало еще холоднее. Но следовало брать себя в руки.

Она почувствовала, что страшно устала. Вот она стоит в его объятьях на пронизанной ноябрьскими сквозняками улице, а ощущение, что ее обнимает пустота.

– Боюсь, мне с избранными в искусстве не по пути, – проговорила Лиля, – Мой путь – путь горечи.

О, как ему сразу стало легко, какое бремя она сняла с него! Он, кажется, даже рассмеялся! И тут же вернулась его бодрость и убедительность.

– Как ты можешь сетовать, когда весь Петербург читает твои стихи? Останови любого человека на Невском! Скоро слава твоих стихов станет такой прочной, что…

Лиля перебила:

– …Что мы сможем открыть обо мне правду? И ты думаешь, они полюбят меня такой, какая я есть? – хотела добавить: ведь ты-то не полюбил, но умолчала, – Нет, Макс, я не хочу больше быть чужой тенью, избавь меня от нее. Во мне столько жажды творчества… и так мало его на самом деле… Потому что есть ты.

Стал отирать слезы с ее щек.

– Опять ручьи, вот беда-то. Значит, не хочешь больше играть? Жаль. Утром все пройдет. Тебе нужно поспать.

– Скажи мне только одно. Я твоя? Я еще буду твоей?

Поцеловал. Этот поцелуй, совершенно безгрешный, остался таять на ее губах до самого дома, до кровати, до самого сна…

***

Весь следующий день Петербург был охвачен горячкой новости о явлении Черубины на Таврической, причем, некий, пожелавший остаться неизвестным, очевидец весьма подробно описал в «Петербургских ведомостях» и сам суматошный вечер, и внешность инфанты. Кстати оказалась и новость о скандале, который закатил редактор «Аполлона» своей невесте во время премьеры в Мариинке, репортеры прямо связывали этот conflit с именем Черубины де Габриак, ведь опубликовал же Маковский стихи этой никому ранее неизвестной поэтессы в своем журнале.

Лиля с утра не смогла поехать на службу. Позвонила в гимназию и попросила заменить ее на уроках. Геракл обещал поставить к ее ученицам Орлову, тем более что она уже явилась и спрашивала про Лилю. Потом начала названивать Орлова – ей не терпелось обсудить фурор, который она произвела на Башне: подумать только, ее приняли за Черубину! Орлова дала слово молчать, по крайней мере, до Лилиного выздоровления.

Однако к обеду отлеживаться в кровати стало невмоготу – потянуло в редакцию. Лиля кое-как собралась и вышла, несмотря на протесты матери. По дороге купила утренние газеты, прочла заметки о визите Черубины на Башню, пропустив новость о Маковском, и вздохнула: ей показалось, что она отвела от себя призрак инфанты, обеспечила алиби и отныне свободна.

За ночь она успела полностью оправдать Макса, в конце концов, он не мог поступить иначе с женщиной, за которую дал венчальный обет Богу. Его жена запуталась в любовных сетях – что ж, он не виноват.

Но мир потускнел окончательно. Лиля шла по улицам, под ногами застывшие лужи отражали равнодушное хмурое небо. День был темным, лица встречных – мучнисто-серы, озабочены чем-то своим. Летняя пора любви улетучилась, и было страшно от мысли, что как только воды Невы скует льдом, все окончательно кончится: Черубина пострижется в монахини, а Лиля, наверное, умрет, чтобы стать призраком Черубины.

Пораженная этой мыслью, она остановилась…

И вдруг услышала петлистый и крепкий звук хлыста: прямо перед ней встала лошадь, удерживаемая поводьями, а всклокоченный кучер вскочил на козлах и поднимал руку с плетью для следующего удара. Люди кричали ей что-то, движение остановилось, городовой свистел, надувая щеки.

Лиля стояла прямо на дороге.

– Сдурела ты, что ль, малахольная, под копыта кидаться? – орал кучер, пассажир его коляски, плотный господин, смотрел на Лилю с укоризной, – Жить надоело?

Лиля почувствовала дурноту, голова закружилась, ноги ослабли, сердце заколотилось, дышать стало нечем.

– Барышня, барышня! – закричала какая-то баба в рыжем платке.

И Лиля провалилась в обморок, успев удивиться, как склоненное над ней рябое мясистое лицо вдруг вытянулось и побледнело до мраморности, а глаза под простым платком вспыхнули зеленым змеиным огнем – под короной кос, отдающих медью.

…Очнулась от пощечины. Плотный господин немилосердно тряс ее, возвращая с того света.

– Очухалась! – радостно вскричал кучер, тот, что чуть не задавил несколько минут назад, – Ничего, молодая, оклемается.

Лиля, стыдясь своего обморока, встала, поддерживаемая все той же бабой и господином.

– Что ж вы, барышня, в такую задумчивость впадаете? Нехорошо. Куда вас подвести?

– Набережная Мойки, дом двадцать четыре, «Аполлон», – голос у Лили был слаб, как и она сама.

Дорогой до особняка господин все говорил и говорил о журнале, да о том, как хотел бы хоть разок побеседовать с каким-нибудь знаменитым писателем.

– Необыкновенные люди, да-с. Завидую белой завистью. Роскошная у них жизнь.

Коляска остановилась, Лиля поблагодарила доброго господина и скрылась, сутулая и мертвенно-бледная, за дверью под сиятельной вывеской «Аполлонъ». Коляска поехала дальше.

– В нас тлеет боль внежизненных обид. Томит печаль, и глухо точит пламя, и всех скорбей развернутое знамя в ветрах тоски уныло шелестит, – каленый докрасна, звучный голос Макса звучал на весь холл. Когда Лиля вошла и прислонилась к стене у двери, Волошин сразу заметил и стал читать, не скрываясь – к ней, – Но пусть огонь и жалит и язвит певучий дух, задушенный телами, – Лаокоон, опутанный узлами горючих змей, напрягся… и молчит. И никогда ни счастье этой боли, ни гордость уз, ни радости неволи, ни наш экстаз безвыходной тюрьмы не отдадим за все забвенья Леты! Грааль скорбей несем по миру мы – изгнанники, скитальцы и поэты!

Раздались аплодисменты – в холле, как всегда, сгрудились сотрудники и завсегдатаи редакции. Макс, опустив ненужный лист – свои стихи он запоминал сразу, продолжал смотреть на Лилю. Она кивнула ему и медленно, прихрамывая, побрела в подсобную комнату: ей было не по рангу стоять тут, со всеми.

– Ваши сонеты Черубине превосходны! – заметил Гумилев.

Лиля пошатнулась, пришлось опереться о стену.

– Максимилиан Александрович, почитайте еще! – попросил Анненский, он расстался со своим праздничным красным жилетом, стоял, чуть покачиваясь, выглядел постаревшим, но светлым и тихим, как умудренный старец.

Волошин взял другой лист и продолжил читать, едва касаясь взглядом бумаги, в спину Лили:

– В душе встают неясные мерцанья, как будто он на камнях древних плит хотел прочесть священный алфавит и позабыл понятий начертанья. И бродит он в пыли земных дорог – отступник жрец, себя забывший бог, следя в вещах знакомые узоры. Он тот, кому погибель не дана, кто, встретив смерть, в смущенье клонит взоры, кто видит сны и помнит имена…

Лиля прошла до подсобки, села на стул у открытой двери, запрокинула голову и слушала с закрытыми глазами…

– Кто слышит трав прерывистые речи, кому ясны идущих дней предтечи, кому поет влюбленная волна… Мы шепчем всем ненужные признанья, от милых рук бежим к обманным снам, не видим лиц и верим именам, томясь в путях напрасного скитанья. Со всех сторон из мглы глядят на нас зрачки чужих, всегда враждебных глаз. Ни светом звезд, ни солнцем не согреты, стремя свой путь в пространствах вечной тьмы, в себе несем свое изгнанье мы – в мирах любви неверные кометы!

Если Макс эти изумительные строки посвятил Черубине, фантому – что остается от него ей, живой и такой несчастной?

…Слушая его сейчас, она окончательно уверилась, как далека от людей в холле, влекомых такой мировой бездной, в которую невозможно заглянуть смертному.

Макс дал ей жизнь под новым именем и в новом, пусть и бесплотном, теле. Но оторванная от собственного «я», Лиля словно выпила из чаши мертвой воды – она встала на пороге окончательного одиночества, глухого как склеп.

***

Сергей Маковский сидел в кабинете и занимался редактурой оставшихся текстов второго номера «Аполлона», когда в редакцию вошел отец Марины.

Этот господин широкими шагами собственника прошел в редакцию прямо в своей длинной енотовой шубе, швейцар семенил рядом, готовый подхватить и шубу и цилиндр. Господин смерил взглядом замолчавших поэтов, деревянно кивнул им и указал тростью на приемную:

– Здесь ли Сергей Константинович?

– Здесь, ваше высокопревосходительство, – ответил швейцар, – Позвольте раздеться!

Господин барским движением скинул шубу – швейцар поймал ее на руки, принял цилиндр с перчатками и раскрыл дверь в приемную. Господин скрылся за дверью. Швейцар унес одежду – раздеваться посетителям полагалось в вестибюле особняка.

Городецкий присвистнул. Остальные понимающе переглянулись.

…За нервозностью прошедших дней разрыв с Мариной как-то стушевался, ушел на задний план в мыслях Маковского. Куда более заботила его встреча с Черубиной, и случившаяся, и не случившаяся одновременно. Но теперь эта девушка стала осязаема, и Сергей уверил себя, что скрытое мантильей лицо уже не было для него тайной – образ окончательно обрел над ним свою власть.

И сегодня, после очередной бессонной ночи, которая ясно выдавала себя впавшими глазами, Сергей не мог сосредоточиться на работе, хотя следовало бы уже отдать макеты нового номера в типографию.

Поверх рукописей лежал листок с четкими столбцами стихов. Сергей перечитал уж, казалось, раз сто, и все-таки отрывался от редактуры каждый пять минут, чтобы снова и снова вчитаться в упоительные строки. О, как много теперь открывалось ему за этими стихами! Сергей тяжело вздыхал, но все, что у него было от Черубины – ее стихи, руки по-прежнему связывала неизвестность.

Резкий стук в дверь – стучали тростью – вывел из задумчивости. Сергей вскочил, дверь медленно открылась, и на пороге возник несостоявшийся тесть.

– Здравствуйте. Не ожидали? Разрешите войти?

Впрочем, этот господин вошел и так. Придирчиво осмотрел кабинет – он здесь был впервые, глянул на стол, заваленный бумагами, взял лист с золотым обрезом, вчитался, шевеля беззвучно тонкими губами.

Сергей мысленно повторял эти строки: «Я – в истомляющей ссылке, в этих проклятых стенах. Синие, нежные жилки бьются на бледных руках. Перебираю я четки, сердце – как горький миндаль. За переплетом решетки дымчатый плачет хрусталь…».

– Н-да-с! – изрек гость, дочитывая вслух последние строчки, – «А у принцессы опальной отняли даже шута»… – он небрежно бросил лист на стол, – Газеты пишут, вы, милостивый государь, наконец-то, с ней свиделись, – он сел, капитально устроившись в глубоком кресле, – Ну-с? И каково впечатление?

Маковский с тоской взялся за колокольчик.

– Не хотите ли чаю?

– Пожалуй. Разговор у нас предстоит задушевный.

Сергей позвонил.

– А вы тоже – не стойте… Сядьте!

Сергей сел.

В дверь тихо поскреблись, вошла, мелко дребезжа чашками на подносе, Лиля, и стала заниматься чаем. Господин не обращал на нее ни малейшего внимания – он неотрывно смотрел на Сергея.

– Я вижу, вы смущены? Может, я не вовремя? Может, вы как раз ждали эту свою принцессу, шут!?

Маковский вскочил.

– Сядьте! – жестко, исподлобья, повторил господин, – Оскорбительно не то, что я вам тут говорю… А что вы давеча в театре устроили. Дочь мою еще никто прилюдно унижать не осмеливался, и надо полагать, о последствиях вы можете догадаться.

Маковский, бледный, продолжал стоять, сжимая непроизвольно кулаки.

– Интрижку шутовскую на виду всего города крутить вздумалось? Как бы вам с такой эквилибристикой шею-то не свернуть и ног не сломать! Расторжение помолвки подобным способом вам с рук не сойдет, так и знайте. Чтобы мою фамилию газетчики полоскали? Нет-с!

Лиля промахнулась ложечкой и сыпанула сахар мимо чашки.

– О репутации вашей нам было хорошо известно, и я был против такого брака. Но, уважая желание дочери, дал согласие. И теперь же хочу получить с вас слово, что вы повинитесь. И свадьба ваша с Мариной состоится ранее условленного.

Маковский протестующе махнул рукой – будто отмахивался от невозможного предложения.

– Слушайте, я ведь вес словам своим знаю, – мрачно сказал господин, не спуская глаз с Сергея, – Свой капитал, что я в ваш журнал вложил, изыму хоть завтра. А уж что до остального… – он заметил подле себя остывающий чай, взял и сделал большой глоток, – Обесчещу. Средство найдется, – он сделал второй глоток, – Хорош чай. Ну-с?

Лиля столкнулась глазами с пылающим взглядом Маковского и выскочила в приемную, плотно прикрыв дверь за собой.

…Через несколько минут господин покинул кабинет, хлопнув дверью. Под прицелом глаз сотрудников редакции он, будто чувствовал отвращение к самой атмосфере редакции, пересек холл, трость яростно билась об пол при его шагах до самого выхода. Как только дверь за ним захлопнулась, из кабинета вышел Маковский, страшно бледный, но решительный, на взводе.

Лиля, растерянная, смотрела от порога подсобной комнаты, как кинулись к редактору сотрудники и стали наперебой расспрашивать, что стряслось, они гурьбой ушли в кабинет. Лиля так и стояла, потрясенная тем, что открылось для нее в Маковском.

– Да, Елизавета Ивановна, жаль беднягу… – Лиля и не заметила, как возле нее возник Толстой, он улыбался и смотрел изучающе, – Вот так ломает людей судьба. Упрямится. А на его б месте соглашаться следовало. Но кто б мог подумать, что Серж способен на такие безрассудства! Конечно, соперничать с инфантой может далеко не всякая женщина. Но мне отчего-то жаль его невесту.

– И что же будет?

– Кто знает, Елизавета Ивановна, кто знает. Но, боюсь, прекрасный мир нашего дорогого Сержа рассыпается в прах. Выйти сухим из такого скандала вряд ли получится. Но, возможно, он найдет утешение в любви Черубины? Ведь эта жертва – в ее честь.

И граф вдруг не сдержался, рассмеялся тихим, идущим из самых глубин утробы смехом.

***

Лиля пришла домой в состоянии сильнейшего смятения. Оно заслонило и разочарование, испытанное к Максу, и чувство собственной потерянности. По обрывкам разговоров она поняла, что Маковский своим отказом к примирению поставил журнал в критическое финансовое положение. И это – перед выходом второго номера!

Полночи и все утро Лиля мысленно вела диалог с Маковским, убеждая его в том, что он совершает роковую, фатальную ошибку. Но внутренним взором она видела перед собой его образ: и неизменно его лицо выражало спокойную правоту и любовь. Нет, дать ему погубить свою жизнь она просто не имела права.

Лиля мучилась, ожидая подходящий момент, когда мать не будет мешать ее звонку, чувствовала необходимость и срочность этого звонка, как чувствует опасность человек, завязший между рельсами, при виде несущегося вдали паровоза.

…А Маковский был зол и деятелен. Оскорбление, нанесенное ему вчера, подстегнуло его активность в поисках Черубины. Поскольку ни полиция, ни агентура среди бродяг результата так и не дали, а Толстой темнил, ожидая окончательного утверждения к публикации своих стихов, Сергей решил сегодня же напечатать в газетах объявление о крупном вознаграждении за информацию об «инфанте». Требовалось решить и другой серьезный вопрос. Раз уж расстался он с отцом Марины на повышенных тонах, то и сам не желал ни дня терпеть зависимость от этой семьи – редактор с утра распорядился о выводе пая своего несостоявшегося «тестя» из акциона издания. Больше того, вторым объявлением в газетах стало его объявление о расторжении помолвки «добровольным обоюдным решением сторон».

Сергей Маковский подводил черту над всей своей прошлой жизнью, в которой до сей поры, кажется, не было ни единого сколько-нибудь драматического момента. И вот теперь он сидел в своем кабинете, куда явился с утра – бодрый, готовый к судьбоносным переменам, и писал распорядительные бумаги, круто меняющие все: он решил вложиться в содержание журнала собственным капиталом из выделенной ему части наследства.

Когда бумаги были написаны, Сергей откинулся на стуле – невольно мелкое чувство боязни перед неизвестностью подступило к сердцу. Что, если фортуна отвернется от журнала? Это поставит Сергея на грань банкротства. Что, если Черубина не сможет ответить на его любовь по какой-то невероятной причине?

Холодок пробежал по его спине.

Вчера, рассказывая по горячке суть состоявшегося разговора с отцом Марины своим сотрудникам, Сергей наслушался немало советов. Сомов, краснея, говорил, что надо дать выбор женщине, Городецкий – что Черубина стоит миллионов, да к тому ж у нее есть свои… Но большинство, среди них Гумилев и Кузмин, просили, а Волошин так просто умолял – быть благоразумнее. Маковский лишь еще больше распалялся от этих слов. Разгорелся целый спор, даже позвонили Анненскому, подняли с постели. Тот высказался очень осторожно, говорил с Маковским по телефону долго, отечески, призывал повременить со скоропалительными решениями. «Что-то в ней не то. Нечистое это дело», убеждал старик. Однако ж на Маковского напал раж – его нервы звенели при одном только воспоминании о визитере.

Потом Маковского донимали друзья и родственники – слух, как это всегда случается, когда дело касается семейных денег и семейных ссор, быстро распространился по телеграфным проводам, и на домашний телефон Маковского звонили беспрестанно весь вечер. Но он был непреклонен. Особенно надоел Сергею Макс Волошин, он прямо-таки до чрезвычайности испугался за него.