Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

За те две недели, что Макс провел в Крыму после Петербурга, он стал совсем рыжим: красная, как у древнего перса, будто крашеная хной, борода, разросшаяся пепельно-рыжая кудрявая грива волос, красная загорелая кожа. Ничего от столичного жителя: вместо костюма – подобие хитона, по подолу – торчащие нити. Из-под хитона – мощные голые ноги, обутые в старые стоптанные сандалии. Макс теперь больше походил на языческого бога, чем на человека с парижского бульвара, где незадолго ученик Родена установил лепленную с него скульптуру.

Волошин кинулся загребать приезжих в объятья.

– Наконец-то!

Саквояж выпал у Лили из рук: Макс порывисто поцеловал и ее – мягкие губы в зарослях бороды коснулись щеки.

– В дом! В дом! Сейчас вы увидите мои хоромы!

И они помчались через двор к дому, взбежали во второй этаж по лестнице, похожей на корабельные сходни, пронеслись по балкону за угол, оттуда Лиля увидела стоящих внизу радостно машущих им загорелых людей, одетых почти также дико, как сам хозяин.

Макс распахнул белую дверь.

– Это столовая!

Прошли столовую, вышли на веранду, открылась другая дверь.

– Это моя мастерская!

За огромными, с полукруглым верхом, длинными, в два этажа, окнами каменного «фрегата» сумеречное матовое море сливалось с сумеречным дымчатым небом. Пахло красками и той особенной пылью, что так сладка для книголюба. Все стены – в ярусах книг. В нише, на постаменте, не заметная сразу – огромная голова египтянки.

– Кто она? – Лиля встала перед изваянием, очарованная красотой лица с миндалевидными глазами и загадочной улыбкой, тронувшей пухлые губы.

Макс не захотел объяснять на ходу.

– Потом, потом! Книги берите, читайте! Тут есть все: археология, литература, наука, шахматы, астрономия, медицина! Друзья мои, вы проведете время с большой пользой, забудете о жизни столичных клякс! Идемте, идемте!

Прошли по лесенке выше и оказались еще в одной комнате.

– Мой летний кабинет.

Лиля огляделась. Грубый рабочий стол в красках, мольберт, палитры, подрамники, тюбики и банки. Картины, живописные коряги и маски-слепки на полках. Фотографии, экзотические скульптурки, камни и минералы. Палки и посохи, черное римское кресло…

Макс с видом ждущего похвалы ребенка смотрел на гостей, тут же бросился дальше.

– На палубу!

Выскочили на балкон и замерли: отсюда открывался вид на весь залив, уже полностью окутанный темнотой, море прорезала лунная дорожка. Глаз постепенно стал различать скальные очертания Карадага, далекую линию горизонта. На берег накатывали волны, несли смешанный запах водорослей и степных трав. Мираж…

Волошин светился радостью, не отводя глаз от гостей.

– Построю капитанский мостик на крыше – будет всем вам натуральный солярий. А теперь – ужинать, ужинать! Пра! – крикнул вниз Макс и подмигнул Лиле.

Под балконом встал невысокий сутуловатый мужчина с трубкой, одетый как вождь какого-то кельтского племени.

– Знакомьтесь – моя мать, Елена Оттобальдовна. Можете звать ее Праматерь, или проще – Пра.

Догадаться, что коротко стриженый человек с трубкой, в красном казакине, широких синих шароварах, заправленных в оранжево-кирпичные ботфорты – женщина, было бы непросто.

***

Когда отужинали, Макс снова потащил показывать свои дивные закоулки, у Лили кружилась голова от разговоров и смеха, и все кружилось вокруг. Гости Волошина всюду скакали за ним, как обезьянья стая в джунглях.

Николая разместили у Пра – в комнатке под самой крышей, этот недавно отстроенный двухэтажный дом с мансардой стоял в глубине участка. Лиле досталась комнатка в доме Макса.

…Упала на жесткую кровать – простой деревянный топчан, с матрасом и выцветшим татарским покрывалом, стала смотреть на блики от оплывающей свечки, танцующие на беленой стене, пока свеча совсем не растаяла, обернувшись струйкой дыма. Теперь, когда дом погрузился в полуночную тишину, шум прибоя слышался так близко, будто и впрямь это был не дом, а корабль. Тихо, качаясь на волнах, уплыла в сон…

…Топот ног, вопли, нервный, тревожный свет…

– Вставайте! Вставайте же!

– Помогите!

– Скорее!

Что!? Ей снится? Пираты?

Топчан трясло, как при шторме. Лиля открыла глаза – прямо над ней вправо-влево качалась маленькая керосинка на цепи, за лампой – огромное хитрое рыжее лицо…

– За мной! – скомандовал Макс, и выскочил в распахнутую дверь. За дверью мелькали огни.

Лиля, наконец, осознала, что происходящее реально. Вскочила, обернулась покрывалом поверх сорочки, босая, бросилась наружу.

– Пожар?!

Она боялась несчастий, особенно пожаров, с детства…

Топот ног по балконам и лестницам, постояльцы бегут куда-то, кричат, все – спросонья, накинули на себя впопыхах какие-то тряпки, мечутся…

Лиля в ужасе бежала за ними, ступни касались теплых лестничных перекладин, и чудилось, что их нагрело подступающее за спиной пламя.

Весь дом галдел, скрипел, ходил ходуном, едва не приплясывал. Лиля спустилась вниз, страдая – жалея до слез библиотеку Макса, его картины.

– Горим?!

– Да не горим! Тонем! – отозвалась совершенно спокойная Пра, она покачивалась в кресле-качалке и курила свою трубку, – Какая-то дама сдуру решила топиться. Бегите, Лиля, спасайте, что ж вы встали столбом.

Лиля, счастливая – из-за дома, но тут же встревоженная – из-за дамы, бросилась бежать – за жильцами и разбуженными дворнягами, собаки азартно лаяли и носились между людьми, виляли хвостами. В соседних дачах завистливым воем отозвались цепные псы, зажглись и распахнулись окна, из окон понеслась брань.

Перебежали дорогу, спустились к пляжу, кто – по лестнице, а кто чуть ли не кувырком. Выскочили на каменистый берег, прямо к белым барашкам черных волн. Лиля почувствовала, какое это наслаждение – босой нестись по мелким отточенным морем камням! Макс героически бросился в воду.

Перед Лилей встала толпа кричащих, улюлюкающих, размахивающих откуда-то взявшимися легкими бахчисарайскими платками, людей. Лиля пыталась обойти сбоку, чтобы разглядеть утопленницу, но толпа вставала стеной – передвигалась туда-сюда. Лиля приподнялась на цыпочки. Поблизости оказался очень бледный Николай, на скулах поигрывали желваки. Николай раздвинул толпу, намереваясь участвовать в спасении.

И тут Лиля увидела Волошина, он выносил из воды женщину, та обвила руками его шею и нервно смеялась, ее белое одеяние развевалось, касаясь воды.

– Спасена!

– Слава Богу!

– Аллилуйя герою!

– Аллилуйя царю Киммерии!

Макс торжественно пронес «утопленницу» сквозь строй постояльцев, его ноги крепко входили в прибрежную гальку. И тут, вблизи, Лиля поняла, что на «утопленнице» – сухое платье. Не поверила глазам, протянула руку, чтобы дотронуться…

Рядом раздался гортанный смех Гумилева – он понял прежде Лили. И вся толпа как сорвалась, покатилась со смеху, грянул целый оркестр смехачей. Дружный гогочущий взрыв перекрывал гомерический смех Макса. Дама соскользнула с его рук и упала прямо на гальку, уже совсем изнемогая от сгибающего ее пополам хохота.

А когда, наконец, отсмеялись, Макс хлопнул в ладоши – и толпа скинула свои покрывала. Под покрывалами оказались сумасшедшие наряды дикарей: самодельные юбки из листьев, пестрые шальвары, рубахи, подбитые кушаками. В мгновение ока из-под бугорков гальки были отрыты палки с промасленной ветошью. Макс подхватил свой факел, зажег, коснулся пламенем остальных, встал рядом с Лилей, протянул мощную длань.

– Дай руку, обормотка!

Лиля прыснула. Волошин повел ее сквозь строй факелоносцев.

– Виват! Виват! Виват! – гремела толпа, и, должно быть, разбуженные горные козлы с вершин Карадага странно смотрели на этот ночной карнавал.

Волошин подвел Лилю к волнам, вошел по колено, в кромешно-черной воде разлетелись в стороны мириады сверкающих искр.

Лиля прошла за ним, ощущая себя богиней, ступившей на космическое поле. Ноги утонули во мраке и блеске. Макс развернулся к ней – ярый бог древней расы.

– Приветствую тебя, о, скиталица, на земле Киммерии! Отныне ты – дама ордена Обормотов, о, славнейшая и прекраснейшая из всех обормоток! Поцелуй же меня! Ибо я – твой магистр и твой рыцарь!

Мощным броском он отшвырнул горящий факел в море и протянул ей руки.

…Вот оно…

Лиля прильнула всем телом, неожиданно жадным. И поцеловала, неумело уткнувшись в теплые податливые губы. Покрывало соскользнуло в воду. На берегу одобрительно захлопали, закричали.

Звездное небо качнулось – над ней склонилось изумленное лицо Макса.

***

Проснулась и долго смотрела в потолок. Это был сон? На потолке паслись солнечные зайцы. Прислушалась. Двор молчал, только где-то стучали кастрюлями, ножами, глухо переговаривались. Лиля не понимала: который час? Все ушли?

Приподнялась, оперлась о стену. Вспомнила ночное лицо Макса, его удивление и вопрос в космически-черных зрачках. Показалось, будто она все прочла в них наперед. Что это было? Приснилось?

Встала. Сон потянулся шлейфом, окутал – будто приподнял над полом. Невероятно… Губы… Звезды… Лучше б не просыпаться…

Дверь с развевающейся кисейной занавеской была открыта. Лиля медленно, чужими движениями, надела платье, тихо вышла на балкон. Здесь сушилось, перекинутое на перилах, покрывало.

– Не ешь руками! – громко сказал властный низкий голос.

– Хорошо, мама, – отозвался жующий Макс.

Лиля прижалась к стене спиной. И увидела, как к калитке идет Волошин, в одних коротких штанах, с сапожным ремешком на гриве кудрей, в сандалиях на босу ногу, с крепкой палкой. Он вышел за ограду. Лиля на цыпочках перебежала по балкону за угол – проследить, куда он направится. Он спустился к тропе, тянущейся вдоль пляжа, и быстро зашагал в сторону Карадага.

– К Сердоликовой бухте, – услышала Лиля за спиной низкий голос.

Обернулась – рядом стояла и разглядывала ее, прищурившись, Пра.

– Доброе утро.

– Хорошо спали?

Лиля кивнула.

– Хотите искупаться? Еще никто не вставал. У нас тут без церемоний. Нет? Тогда, пожалуй, идите со мной.

Они спустились по белой лестнице вниз, прошли под навес, туда, где ужинали вчера. Теперь на длинном столе были разложены овощи, посуда, а на самом краю, в солнечном пятне, лежал и жмурился поджарый пятнистый кот.

– Берите нож и начинайте чистить картофель. Это вам под силу?

Лиля взялась за чистку, стала срезать кожуру толсто и медленно: дома на кухне управлялась мать или приходящая кухарка.

– Нет, эдак мы наших обормотов оставим голодными, берите тоньше. Ну, Лиля. Кто вы?

Лиля почему-то густо покраснела, наклонила голову над картофелиной, ей показалось, что в тоне Пра был скрытый подтекст: кто вы – Максу?

– Я пишу стихи. Максимилиан Александрович их хвалил.

Пра точными сильными движениями нарезала мясо, отправила кость в большой котел, а мякоть сложила в миску.

– Учтите, к обеду я стервенею, а к ужину сатанею. Но если научитесь чистить картофель, сможете немного облегчить мне жизнь. Вам здесь нравится?

– Очень!

Пра буравила ее пристрастными глазами, усмехнулась снисходительно.

– Поживете недели две, посмотрим.

Лиля боролась с картофелиной.

– Оставьте уж ее, ладно. Идите лучше купаться, пока нет жары.

И когда Лиля поднялась со скамьи, сделала книксен и побрела к калитке, сопровождаемая черной дворнягой, Пра сказала ей в спину:

– Сердолик – любовный камень, Лиля. Интересно, найдет Макс в этот раз что-то стоящее?

***

Спустилась к пляжу, высматривая следы ночного розыгрыша. Ничего: камни не оставляют следов. Побродила немного, раздумывая, оглядываясь на дачи. И сбросила одежду, прижала платье булыжником, вошла в воду в сорочке, неловко, с опаской, окунулась и поплыла по-собачьи – вдоль безопасного берега.

– Не бойтесь, тут акул нет.

Чуть не захлебнулась от испуга. На берегу стоял Николай, высокий, худой, с красивыми длинными руками, но его лицо казалось ей маловыразительным.

– Давно вы были на юге, Лиля?

Николай смотрел не на нее, а туда, где начиналось открытое море. Он говорил чуть замедленно, как всякий, кто нетверд в произношении «р». Но этот дефект не портил его, а лишь придавал манере речи определенное своеобразие.

– Давно. В детстве. Пожалуйста, отвернитесь, я выйду.

Николай отвернулся. Тяжело вышла из воды – с непривычки. Натянула непослушное платье на мокрое тело.

– Я слышал, Макс ушел.

Лиля села на камни, глядя в сторону Карадага – где-то он сейчас?

Николай опустился рядом – на корточки, наклонился, ища плоский камень, нашел.

– Хотите, сделаю «блинчики»?

Она не поняла. И он наклонился низко, сжал камень пальцами и прицельно бросил поверх едва шевелящейся воды. Камешек полетел снарядом, несколько раз подпрыгнул и утонул.

– Я довольно долго жил в Африке. Представьте: никаких дорог, никакой цивилизации, кроме той, что погибла до нашей эры. Только черные носильщики, и каждый готов зарезать тебя за монету. Но я не знаю жизни лучше. Мне в Африке нравится обыденность. Быть пастухом, ходить по тропинкам, вечером стоять у плетня. Если б я позвал вас с собой. Что бы вы сказали?

Лиля медленно вела рукой по остывшим за ночь камням, вся сосредоточилась на этом ощущении. Африка? Что это значит?

– Я – простая учительница…

От дачи раздался звук трубы, Лиля вздрогнула.

– Пра зовет на завтрак, первое предупреждение, – сообщил Николай, резко встал и подал Лиле руку, – Пойдемте.

Они пошли по камням.

– Через неделю приедет Толстой, – небрежно бросил Гумилев.

Эта новость была ей неприятна. Она лишь кивнула. Поднималась по лесенке, думая о своей хромоте. Николай шел рядом молча.

Дача проснулась. По лестницам бегали женщины с полотенцами, мужчины курили и переговаривались.

Лиля поднялась к себе, чтобы переодеться, ей приветливо и плутовато кивали.

Подумала о Гумилеве, но придавать значения странной фразе об Африке не стала – Николай был крайне сдержан с женщинами, держался вежливо и отстраненно – он был непостижим для нее и потому не интересен. Мысли вернулись к событиям ночи.

Лиля облачилась в сухое, упала на топчан вниз лицом – подумать только, она в доме Макса! Еще два месяца назад все было так ужасно и безысходно. А теперь – будто открылась дверь, и Лиля вышла – в ослепительную бесконечность.

Снова раздался звук трубы. Лиля побежала вниз.

Завтрак был по-деревенски плотным. Сидели на скамьях, Пра была на раздаче, ее металлический горн лежал на пляжном стульчике. Пятнистый кот ходил под столом, задевая хвостом ноги людей. Собаки лежали на земле, кажется, улыбались.

Однако день без Макса потянулся длинно. Обжившиеся гости гурьбой собрались на пляж. Лиля решила остаться. Помогла Пра с мытьем посуды – на это ушел час.

– Почему вы все время молчите?

Пра вытирала тарелки полотенцем так, что они издавали скрипящий звук. Лиля еще не свыклась с ней, робела.

– Простите.

– Не извиняйтесь. Никогда.

– Много приходится говорить на уроках.

– Неправда.

Лиля замерла.

– На уроках вы барабаните то, что должны. Вы не выкладываете себя. А у нас тут принято разговаривать, Лиля. Вы любите нырять? Сумеете оседлать лошадь? Умеете просто радоваться?

– …Далеко ли до Сердоликовой бухты?

Пра уложила тарелки, села в кресло-шезлонг – расслабилась.

– Присядьте. Включите воображение, – и заговорила нараспев, как старая татарка, – Нужно добраться до подножия Карадага, по пути встретится несколько отличных маленьких бухт – трудно побороть искушение и не искупаться – пляжи там из камня с голубоватым отливом. Дальше дорогу преграждает мыс, идти по суше будет невозможно – только вплавь, держась за выступы скал. Это может быть опасно. И вот вы огибаете мыс с превеликим трудом. Выходите на берег. Впереди – еще один мыс, он похож на слоистый пирог. Нужно дойти до него, подняться на скальный карниз, осторожно пробраться по нему на другую сторону. Спуститься по почти отвесной скале к воде, кстати, по этой скале бежит ледяной ручей, прыгнуть вниз, доплыть до пляжа. Все, вы на месте – в Сердоликовой бухте. Запомнили?

…Он вернулся к обеду. Лиля услышала его приближение, сидя в библиотеке: на пляже вдруг зашумели, как изголодавшиеся птенцы бакланов при виде рыбы.

«Я полюблю не взгляд, не речи, а только бледную ладонь»…Лиля отложила книгу стихов – все равно между строк видела одно: Макс, плывущий вдоль скалы, Макс, идущий по уступу. Бежать к нему!

Встала, вернула книгу на место. Пошла очень медленно.

Макс стоял на берегу, окруженный скачущими постояльцами, довольный, как гиппопотам – держал в обеих ладонях горку добытых камешков. Камешки расхватывались, рассматривались, оценивались, шли по рукам и карманам. Лиля почувствовала укол самолюбия, втайне она надеялась, что в свое путешествие он пустился исключительно ради нее.

– Боже, какой красивый!

– Волошин, где вы их нашли?

– А этот – смотрите, чудо!

Лиля приближалась. Гумилев с видом знатока рассматривал камни на солнце.

– Выбирайте, кому какой нравится, – со щедрых ладоней Макса тут же расхватали всю его добычу.

Лиля остановилась в пяти шагах. Его штаны уже успели просохнуть, а вот сандалии промокли насквозь – шагал прямо по воде. Плечи и спина стали темного кирпичного цвета, на руке – царапина.

Макс как будто только сейчас заметил Лилю. Театрально вздохнул.

– Эх, а вам ничего не досталось. Опоздали…

Гумилев усмехнулся и пошел к воде, на ходу сбрасывая рубаху.

– Как жаль. У вас царапина. Тут.

Он даже не взглянул.

– Пра сказала, что это было опасно…

– Слушайте ее больше…

Сжал кулаки, поднес к губам, пошептал что-то. И выставил вперед.

– Вы же помните: я волшебник… Смелее.

Она засмеялась, подошла, раскрыла над его руками свои, поводила, прислушалась. От обеих рук Макса шло тепло. Тронула наугад.

– Тут.

И начала сама разжимать его пальцы, один, другой…

На широкой ладони лежал горячий красно-оранжевый, светящийся внутри, камень.

– Он ваш.

***

Счастье плескалось в ней, как амброзия в золотой чаше. Опираясь на его руку, она чувствовала, что опирается на руку небесного посланца. Правда, его обличье было далеко от уставной иконописи. Он нахлобучивал на голову пышные, торчащие зонтом, венки из полыни, житняка и ковыля. Ходил в парусиновом балахоне из грубых конопляных волокон, всерьез уверяя, что эта ткань – самая пригодная для ношения на побережье, ибо ее не портит соленая вода. И часто просто не замечал, что бос – видимо, его ступни на этой земле постепенно становились бесчувственны.

– Волошин, приподнимите хитон!

Неутомимый главарь коктебельских обормотов был отменным ходоком: Макс легко, с мольбертом и сумкой, полной красок, взбирался в гору, окаймляющую залив. За ним полз выводок постояльцев.

– Зачем?

– Хочу посмотреть, о, великий, не выросли ли у вас копыта Хирона!

Все подбадривали себя шутками, один Гумилев их не поддерживал, двигался, наслаждаясь мышечной работой тела, быстро, молча – он вообще говорил мало. Солнце палило, люди устали: каждый тащил какую-то поклажу – Максу захотелось устроить пленер на горе Янычар. Шли уже с час.

– Сколько еще, Волошин? Зачем подниматься выше? Давайте – тут.

Но Макс аршинными шагами шел дальше.

Лиле приходилось труднее всех – из-за хромоты. Гумилев поднимался, оглядывался на нее, спускался и подавал руку. Она смотрела благодарно, не жаловалась, только лицо выдавало – пылало с непривычки. Но за Максом она готова была идти куда угодно.

С того момента, как в ее руку из его руки упал горячий солнечный сердолик, все окончательно встало на свои места: Лиля уверовала в то, что им суждено быть вместе отныне и до конца дней, душа успокоилась. Как она станет его женой – неважно. А она станет – Лиля не сомневалась. Просто наслаждалась моментом. Ей даже хотелось тянуть эту пору недосказанности и неопределенности как можно дольше.

Днем она бродила по дому Макса, прикасаясь к его вещам, закрывала глаза, пыталась представить, как этот предмет оказался в его жизни – ведь теперь ему предстояло войти и в ее жизнь. Ее перестали смущать острые взгляды Пра. Мать Макса, а это Лиля заметила вскоре, жила своей потаенной жизнью: иногда метрах в ста от дома останавливался на возвышении всадник – и Пра тут же бросала все дела и уходила надолго, даже если постояльцам грозил голодный обморок. Впрочем, степень свободы у Волошиных была такая, что позволялось все. Кроме, пожалуй, небрежности к библиотеке – здесь Лиля теперь часто засиживалась.

– Χαρεκαι υγίαινε, Кучук-Янычар! – вдруг возопил Макс с вершины горы.

По торжественности этого громогласия можно было догадаться, что значит эллинская фраза. Николай как раз вновь подал Лиле руку, и она перевела вслух.

– Радуйся и здравствуй!

Когда взобралась – ахнула: отсюда открывался вид на весь Коктебельский залив, на Тихую бухту, холмы Коктебеля и древний вулкан Карадаг. Лиля пригляделась: средняя часть очертания Карадага показалась ей знакомой. Но, может, почудилось?

Лиля зажмурилась, открыла глаза – так и есть: Макс.

– Смотрите, ваш профиль! Там, на спуске к морю.

Волошин уже успел установить мольберт, вгляделся, оценил, но не удивился.

– Я же говорил – я всемогущ. Друзья! Странники! Обормоты! – обратился он ко всем, – Лиля только что узрела мой профиль, – и простер руку к Карадагу, все стали всматриваться и убедились в сходстве, – И это – лишь одно из свидетельств… – тут он огляделся, схватил легкую панаму с головы одного из обормотов, потряс ею и побежал к северному склону, – За мной!

И все привычно бросились догонять. С этой стороны гора глубоко обрывалась, внизу об острые скалы разбивались волны. Макс встал на краю и занес руку со шляпой над пропастью.

– Волошин, что ж вы творите! – взмолился обесшляпленный обормот, прикрывая лысеющую голову ладонями, – В такое пекло лишаете панамы, нехорошо. Кто за ней полезет?

– Спокойно. Я, хозяин земли медитаций, заклинаю эту панаму: застынь!

И он бросил шляпу. Но вопреки всем законам природы, она осталась парить в воздухе, потом взмыла и перелетела через головы изумленных людей, опустилась рядом со своим владельцем.

– Как вы это сделали?!

– Дамы, успокойтесь, вам же сказано – он демиург местной вселенной!

Лиля принимала все как должное: это же ее Макс, вросший в Коктебель корнями, он может все.

– Дело в воздушном завихрении, – тихо сказал ей Николай.

Лиля взглянула на Гумилева притворно-негодующе.

– Дело в магии.

За свой трюк Волошин удостоился бурных оваций. Его рот широко улыбался. А глаза смотрели плутовато.

Насладившись минутой славы, Макс не успокоился. Быстрыми шагами прошел к кусту высохшей травы, задрал голову к солнцу, поднял руку вверх, оглядел ждущих нового фокуса людей. Лиле все время казалось, что он задерживается на ней своими блестящими, как панцирь майского жука, глазами.

– Я, хозяин земли молитв, повелеваю траве: возгорись!

И снова чудо: от его поднятой руки травяной куст тут же пустил дымок и загорелся. Все были довольны, а Макс особенно.

– Волошин, а превратите-ка теплую воду в холодное вино!

– И насытьте нас хлебами!

Макс лишь помахал в ответ.

– Довольно на сегодня, дети мои, предадимся труду.

Шутовская маска сошла, Волошин стал тих внутри и серьезен, подошел к своему мольберту.

Лиля, сжимая в кармане гладкий камешек сердолика, встала со спины. На холсте под танцующей кистью проявлялся окрестный пейзаж: море, холмы, облака – все принизано светом.

Он, не оборачиваясь, сказал:

– Все, что вы видите вокруг – окаменевшие мечты Бога. Я тоже хотел бы стать здесь камнем. Видимо, уже стал.

…Она вдруг ощутила себя безмерно счастливой. Прошла туда, где удивительный воздушный поток не позволил панаме сорваться, стоя на краю, раскинула руки, словно у нее за плечами расправились крылья, представила, что взлетает.

Внизу, под белой на солнце скалой, волны, вырванные из изумрудных недр, бились, пенясь и раскалываясь на миллионы брызг. Вверху стояла такая бездонная синь, что задыхалось сердце. А в ушах звучала музыка, рожденная от таинства человеческой любви и творческого избытка.

***

Судьба дарит такие подарки нечасто. Можно прожить в их ожидании много-много лет. Можно и не дождаться. Но пропустить нельзя. Потому что нельзя не узнать их приметы.

Постепенно Лиля пригляделась к гостям Макса – кажется, все переживали то же, что и она: эйфорию бессмертия. Они с утра до ночи готовы были веселиться, кидаясь на каждую новую выдумку с задором выпущенных на волю подростков.

Лиля уже обвыклась с мужественным видом Пра, поверила байкам, будто та ловит руками орлов. Уже не обращала внимания на самодельные «туники», в которых ходили обормоты, да и сама соорудила себе что-то подобное – Пра достала кусок материи из своих запасов. Уже не неслась посмотреть на фантастические женские танцы в сумерках, напоминавшие движения с греческих ваз. Уже не уставала от восхождений в гору.

Потянулась череда безоблачных и прекрасных в своем однообразии дней. Это была настоящая «золотая жила», из которой не вычерпать драгоценных рифм и ритмов. Внешне все было так: Пра будила с утра своей жестяной трубой, обитатели дачи вываливали из комнат-кают, ели, купались, играли, нежились, грели свои бронзовеющие тела на камнях, бродили по окрестным холмам, рисовали – пляж превращался в подобие Монмартра.

А с закатом солнца собирались на верхних верандах, сидели в складных креслах, на подушках и просто на застилавших пол коврах, и читали стихи – строки на фоне алых закатов обретали прозрачность алмаза. Особенно это чувствовалось, когда читал Волошин. Его стихи дополняли его акварели:

– В напрасных поисках за ней я исследил земные тропы от Гималайских ступеней до древних пристаней Европы. Она – забытый сон веков, в ней несвершенные надежды. Я шорох знал ее шагов, и шелест чувствовал одежды…

Лиля не читала сама – слушала других, копила в себе. А потом записывала в комнате.

Ночами не могла уснуть. Ворочалась, вставала и приходила в библиотеку. Здесь она была ближе к Максу. Садилась на ступеньки лесенки, ведущей в верхнюю мастерскую, и смотрела в окна, охватывающие залив во всей его перспективе. Луна серебрила дорожку на морской глади. Вода подступала к самому борту «фрегата». На «палубах» и в «трюме» храпели «матросы». Корабль покачивался, снасти скрипели.

В темноте Лиля зажигала огарок свечи, утопленной кем-то до нее в жестяной кружке, ставила свечу рядом и писала в тетради. Даже в полутьме ее строчки были ровны. Ей представлялось, что она – испанка, сбежавшая со своим возлюбленным капитаном – огромным неустрашимым мавром.

Воображение вновь вернуло придуманную еще в Петербурге женщину. Только теперь эта женщина была так ощутима, что Лиля порой вздрагивала, оглядываясь на стены, отражающие ее тень. То ли свет от свечи преломлялся особенным образом, то ли Лиля полностью покорилась самообману, но тень от нее была изящна, голова в кружевной мантилье, накинутой на высокий гребень, чуть склонялась вперед.

За свою тень Лиля полюбила ночные бдения в библиотеке. Кто знает, может, в этом странном доме в лунные ночи заключенная в ней женщина получала минуты свободы?

– Лиля?

Гумилев вошел в библиотеку неслышно. Встал рядом, облокотился о перила. Проследил поспешно убранную тетрадь. Изобразил гримасу недовольства.

– Зачем вы тратитесь на стихи? Это бессмысленно.

Лиля вспыхнула.

– Вы ведь не из тех, кто питается лестью. Ну, покажите…

– Нет… они нехороши, вы правы.

Гумилев выпрямился, глядя на море за окнами, казалось, мыслями он тотчас переместился куда-то далеко. Помолчал. Усмехнулся – вернулся.

– Я понимаю вас. Он притягивает, как светило. Но не все кружатся вокруг него. Он тоже в чьей-то орбите. Вы видите лишь одну сторону.

Лиля напряглась. Николай стучал ногтем по перилам.

– Макс так и не рассказал вам о египетской царевне? – он кивнул в сторону ниши.

Лиля забыла расспросить. Но мысль, что таинственность Макса простирается аж до египетских фараонов, ее позабавила. И тут же на смену пришла другая яркая мысль: а что, если именно это изваяние египтянки посылает ей здесь, в библиотеке, такие невероятные ощущения?

– Посмотрите на нее внимательно, – позвал Николай и двинулся в нишу, – только не берите свечи – испугаетесь.

Прошла за ним, улыбаясь в темноте: пугаться скульптуры? Да они вместе провели уже несколько ночей. Шагнула в нишу.

Свет луны падал так, что видна была лишь часть лица. Та же полуулыбка и прямой взгляд, но в лунном освещении лицо египтянки напоминало лик сфинкса.

– У нее есть имя?

Гумилев задумчиво смотрел на изваяние, ответил не сразу:

– У нее, или у той, другой?

– Я не понимаю вас.

– Эту зовут Таиах, – через паузу сказал Гумилев, – Она стоит здесь не случайно. Раз в год луна освещает ее черты так, что они оживают. Не сочтите за бред. Говорю со слов Макса. Хотел бы увидеть. Не правда ли, она красива? В ней есть и утонченность, и отрыв, и томление. Она идеальна. Не правда ли?

Лилю его тон начинал нервировать. Но она ждала. Ведь он позвал ее сюда не ради легенды – чудачеств у Макса хватало, два дня назад он убеждал всех, что умеет доить самок дельфинов.

– Может, вы расскажете мне еще что-нибудь? Тут привыкаешь к сказкам.

Николай вывел ее из ниши, вернул к лесенке.

– Он верит, что Таиах действительно существовала. И была царицей Египта. И еще он верит, что эта красавица была воплощением его возлюбленной.

Лиля замерла.

– Но это бессмыслица. Вы хотите сказать, что он любит каменную женщину?

– Нет, Лиля. Я хочу сказать, что он любит женщину с каменным сердцем. Он не свободен.

– Неправда.

Гумилев вдруг сжался, как будто его прожгла сильная боль, схватил ее руки и приник к ним лицом. Ей стало неловко, неприятно. Но вырвать руки она не решилась.

– Уедем вместе. Я буду оберегать вас. Уедем!

Он сбивчиво дышал, казался юношей, и это было ново…

Лиля стояла, оглушенная странным признанием. Да и признание ли она услышала? Нет, в ней его слова ничем не отозвались – отторглись.

– Здесь темно, а вы забыли, что я некрасива, – сказать так – ему ничего для нее не стоило.

Он смолк. Отпустил ее руки. Знакомая усмешка искривила тонкие губы.

– Любить идеальную красавицу – примитивно и скучно, Лиля.

И ушел.

Осела на лесенку. Ничего не понимала. Но спокойствие улетучилось. Так она и встретила рассвет – ощущая враждебную теперь близость каменной египтянки.

…Утро началось, как обычно: звуком трубы и топотом ног. Николай из своей чердачной кельи к завтраку не вышел. Лиля осторожно спросила о нем у Пра.

– Получил письмо. Огорчился. Пишет, – коротко ответила та.

Лиля потупилась. Значит, Гумми ночью просто искал утешения…

***

Пока другие беззаботно плескались в море, она все утро старалась угодить матери Макса. Срезала с картофеля тонкие прозрачные кожицы, управлялась с мытьем посуды, скребла, мела и вытряхивала пыль из подушек на веранде. Ей очень хотелось поговорить, но все не выдавался удобный момент: то Пра чем-то занята, то она. Из головы не шла фраза Николая: «Он не свободен». Что это значит? Зачем так жестоко шутить?

Лиля прокручивала в памяти моменты, связанные с Максом. Но выходило все то же. Он любит ее, как и она его – в это Лиля окончательно уверовала, как только оказалась в его доме, и было достаточно полутонов: ее любовь тихо дрейфовала в семейную гавань.