Читать книгу "Картонная мадонна. Вольное изложение одной мистификации"

Итак, Сергей Маковский второй день лежал в постели с компрессом на голове, поставленном ручками его очаровательной невесты. Но поскольку лежать без дела он не мог, то позвонил в редакцию и упросил прислать ему для вычитки каких-нибудь готовых рукописей. Спустя час явился Макс Волошин, цветущий, бодрый, с ворохом новостей и отвлеченных разговоров, на которые он был мастер. Изложив обстоятельно все, что происходило в редакции в отсутствие редактора, а в его отсутствие не происходило ровным счетом ничего, Макс пустился в рассуждения на тему человеческой страсти к дублированию мира, из чего и произошли всякие искусства.

– Ведь, если вдуматься хорошенько, – рассуждал Волошин, сидя около широкой кровати больного и с удовольствием угощаясь предложенным кофе с печеньем, – Пока Тургенев не описал «лишних людей», их и не было. Да и барышни не падали в обморок, пока это не описали в литературе. Улавливаете мою мысль, Сергей Константинович?

Маковский изрядно устал от его болтовни, но не указывать же на дверь.

– Это я о влиянии искусства на нашу жизнь. А задавались ли вы когда-нибудь, милейший Сергей Константинович, вопросом, как видит и ощущает мир другой человек? А, скажем, мышь? Или древние шумеры? То-то… – и снова захрустел печеньем.

Маковский демонстративно поправил компресс, изобразил на лице муку и ответственность, сунулся в рукопись – решил воспользоваться минутным перерывом жующего рта Волошина. И тут раздался медный звук из прихожей: квартира была оснащена новшеством – электрическим дверным звонком. Редактор оторвался от текста, дверь в спальню открылась и вошла прислуга с серебряным подносом. На подносе лежал пухлый конверт, запечатанный черным сургучом с витиеватым оттиском вензеля в виде буквы «Ч» и латинского девиза крестоносцев.

– Что это? Кто? – спросил Маковский, – Из редакции?

– Никак нет, курьером, назвать от кого отказались.

Волошин громко хлебнул последний глоток кофе и просительно глянул на прислугу:

– Очень, очень замечательный у вас кофе.

Женщина взяла пустой кофейник – наполнить новой порцией, Макс протянул ей и пустую вазочку под печенье – заодно.

– Кто бы это мог быть? – Маковский распечатал конверт, из него на шелковое одеяло упали сложенные вчетверо листы с золотым обрезом.

Волошин невольно чмокнул языком.

– Однако, бумага хороша.

Редактор принялся читать, вначале бегло, потом все более увлекаясь, останавливаясь, возвращаясь к прочитанному. Брови его изгибались, рот приоткрылся – ни дать ни взять, удивленный ребенок.

– Что там?

Маковский отложил письмо каким-то особенным бережным жестом. Взялся за листы с четкими кирпичиками стихотворных столбцов, написанных прекрасным готическим почерком. Стал вчитываться, и здесь его красивое породистое лицо обрело вдохновенное, ласковое, умиленное даже выражение.

– Бог мой, что вы там такое читаете? – воскликнул Волошин, но тут вновь вошла прислуга с горячим кофейником и полной вазой печенья, и Макс занялся делом.

Увидев прислугу, Сергей рывком сорвал свой компресс и выскочил из постели.

– Курьер здесь еще?

– Дожидается, – подтвердила прислуга.

– Чаю предложи! Посади за стол на кухне! – с каким-то восторгом прокричал Маковский, Макс едва не подавился печеньем.

– Да что там, Сергей Константинович?

Маковский не отвечал – все читал, будто пил ниспосланный богами эликсир. Похоже, странное письмо его полностью излечило: румянец заиграл на щеках, в глазах появился блеск.

Наконец, он прочел полностью. И ликующе посмотрел на Волошина.

– Невероятно. Взгляните сами.

Макс стал читать, изображая растущее волнение.

– «Червленый щит в моем гербе, и знака нет на светлом поле. Но вверен он моей судьбе, последней – в роде дерзких волей…». Каков слог, однако. А этот почерк, выдающий латинянку? Вы обратили внимание? А девиз на печати: «Vaevictis»!

Волошин закивал, продолжая читать. А в Маковском все теперь улыбалось: и глаза, и рот, и даже вздернутые вверх брови. Он заметался по комнате, накинул халат и, забывшись, босой бросился в коридор.

– Сергей Константинович! Куда же вы! – крикнул вслед Волошин, – Простудитесь.

Но Маковский не слышал. Волошин запихнул в рот еще одну печенюшку.

– Очень, очень замечательное у вас угощение…

***

– …А потом он, не поверишь – босой, побежал за курьером. Парень ничего не понял, испугался. Впрочем, был чрезвычайно обласкан, ушел с кругом кровяной колбасы и с конфетами в кармане…

Спустя два часа Волошин рассказывал Лиле о впечатлении, которое произвело на Маковского их письмо.

– А стихи, стихи? Они понравились ему?

– По-моему, после моего ухода он перецеловал все страницы! Ты бы видела его лицо, когда он читал! Я, конечно, предполагал успех, но чтобы такой ажиотаж?

Сердце Лили ликовало: Макс был к ней сейчас невероятно близок. Но его так захватила игра, что не сиделось на месте. Стряхнув Лилю с колен, он начал бегать по комнате, жестикулируя и давясь от распиравшего его смеха.

– А потом мы наскоро сочинили ответ, причем, он вдруг впал в беспамятство —вылетели из головы все слова, остались одни междометия. Пришлось, натурально, все писать от себя. Ну, так на то мы и поэты…

Лиля жестами призывала говорить тише – где-то в недрах большой квартиры находился Алексей Толстой. Волошин небрежно махнул рукой в сторону двери:

– А, сидит, сочиняет в поте лица, графу недосуг…

И снова принялся скакать и рассказывать, смакуя особенно замечательные моменты:

– И марку духов определил – обнюхал как ищейка. И все цветочки засушенные аккуратненько в коробочку переложил, чтобы ни один лепесток не отвалился. А самое главное: вцепился в меня, как утопающий. Ну, теперь держись… – довольный Макс потирал руки.

Все было разыграно как по нотам. Лилины стихи, доведенные мастерской рукой Волошина до звенящей безукоризненности, записанные каллиграфическим почерком на дорогой бумаге, щедро политые специально купленными духами, переложенные засушенными коктебельскими цветами, буквально сразили Маковского. А изящное письмо, в котором за сдержанностью строк чувствовалась девичья пылкость испанской крови, довело редактора буквально до исступления. Он купился тотчас, не колеблясь ни секунды, не сомневаясь и не предпринимая даже попытки анализа. Неожиданная впечатлительность!

– Я ему говорю: может быть, эта дева совсем не такая… не рыжеволосая, не зеленоглазая, не высокая… Что ты! Рассвирепел! Я думал – его удар хватит. Чуть не проткнут меня чернильным пером! Сам кинулся доказывать, что так может писать лишь женщина неотразимой внешности, уверенная в своей красоте. Даже прибавил от себя в описании. Сказал, что у нее обязательно должны быть яркие пухлые губы. Уж что – что, а наличие ярких губ он чувствует вслепую и на расстоянии…

…Даже такой эстет, как Маковский, не сумел распознать подвоха. Лиля улыбнулась. Начало сулило многое. А, главное, затягивало с головой Макса.

– Так что стихи?

– Лиля! – возопил Волошин, – Ну прочти же сама!

Он вытащил из кармана пожульканное письмо, написанное легким почерком Маковского, разложил его на столе – разгладил своими ручищами перед Лилей.

«Милостивая государыня, Ваши стихи изумили меня…». Маковский под диктовку Волошина написал весьма взволнованное письмо, каждая фраза была полна тонкой лести и имела, так сказать, скрытые марьяжные мотивы. В конце письма редактор умолял прийти в редакцию с новыми стихами.

– Он думает – клюнем. А мы не клюнем! Мы не из таких! – радовался Макс, – Мы дальше еще больше интересничать начнем! Он поклялся мне, что напечатает эти стихи в первом же номере! Это победа, Лиля!

– Но как? Ведь номер уже расписан!

– Я не знаю, я не знаю! Какое это имеет значение? Главное – стихи Черубины – твои стихи – будут в «Аполлоне»!

Лиля улыбалась, глядя на него. Засобиралась уходить – следовало продумать сложившееся положение. Макс рассчитывал на более длительную встречу, в нем еще не перегорели первые эмоции. Но Лиля взялась за свою сумку.

…Толстой на цыпочках вовремя отбежал к зеркалу. Волошин вышел из своей комнаты, за ним – Лиля.

– Опять прихорашиваешься? – подцепил графа Волошин.

– Уже покидаете нас? – осклабился граф.

Лиля вежливо кивнула, взялась за медную дверную ручку.

…Толстой провожал ее задумчиво. Из-за плотно закрытой двери в комнату Волошина ничего нельзя было разобрать, кроме хохота и скачек – под дюжими ногами Макса скрипел паркет.

Что же он задумал?

***

Ей хотелось прогуляться и привести мысли в порядок.

Стояла солнечная сентябрьская погода, воздух уже дышал прохладой, а небо казалось пронзительно-синим. Деревья оделись в позолоту, ветер собирал осеннюю дань: шелестел, путаясь в ветвях, и листья осыпались под ноги сверкающими золотыми ворохами.

Но Лиля этой красоты не замечала.

Она понимала – жизнь стремительно меняется, наступает тот самый, вероятно, единственный в судьбе момент, когда возможным становится все. Нужно лишь не упустить ни малейшей детали, быть предельно собранной, сконцентрироваться.

Итак, Макс привязан к ней нитями хорошей подлинной дружбы, кроме того, их теперь соединяет общая тайна. Постепенно, шаг за шагом, они будут сближаться все теснее, и однажды наступит момент, когда он просто не сможет дышать без нее.

Лиля верила в такую будущность. Ведь игра, которую они затеяли с Максом, могла означать лишь одно: узы на всю жизнь, слитность полную и страшную, как общее преступление. Начало интриги превосходно! Но, похоже, закладом Лиля отдавала душу. И теперь, когда мечта становилась явью, вопросом нескольких дней, Лиля чувствовала, наряду с огромной радостью, холодок ужаса – будто подписывала дьявольский договор.

Сейчас Макс не должен об этом знать, он играет, как кот с клубком шерсти. Но скоро этот клубок, разматываясь, опутает игрока и стреножит. Ничего – это ради его же блага. Потому что ни одна другая женщина не полюбит его такой самоотверженной любовью.

Вспомнила вензель на сургуче: Макс недаром мастер – изготовить штамп с буквой «Ч» для него было минутным делом. Подумала о Маковском и щеки залила краска: его мысли заняты той, которой нет. Как это странно…

И еще откуда-то пришло сожаление, что никогда, никогда ей не танцевать перед любимым, не изгибать стан зовущим гибким движением, не показывать стройных соблазнительных ног, приподнимая подол юбки. Сразу вернулась тоска, сдавило дыхание.

Но Лиля заставила себя не раскисать. Все идет, как задумано. Чтобы стать счастливой, вовсе не обязательно иметь стройные ноги и гибкую талию. Нужна лишь холодная, как сталь, расчетливость. И еще немного ведьмовства…

***

Сергей Маковский не усидел дома, несмотря на запреты своей дражайшей невесты, примчался в редакцию на следующий день. Был вторник, гимназические занятия окончились у Лили рано – осенью девочкам давали меньшую учебную нагрузку. И она отправилась в «Аполлон».

Но в особняке никого не было. Лишь белобрысый мальчик, ее помощник у самовара, стоял у раскрытого окна в подсобной комнате и курил самокрутку.

– Неужели никто еще не приходил? – удивилась Лиля.

– Были-с! Все. И Сергей Константинович были-с. Много шумели. От чаю отказались, спросили коньяку. А потом вдруг разом умчались. Я и не понял, что, куда…

Лиля задохнулась. Рывком сняла шляпу, накидку, сорвала перчатки. Мальчик смотрел на нее, ожидая распоряжений.

– Самовар подготовь.

– Да уже.

– Тогда ждем.

…Вышла из подсобки. Осмотрела холл, где обычно собирались сотрудники: Бутылка коньяка открыта, но почти полна, пепельницы забиты окурками, стулья расставлены хаотично. Что это могло значить?

***

– Господа, господа, время не приемное! Вячеслав Иванович упражняются!

Горничная Анюта при виде нежданных гостей растерялась. На Башне царили свои непреложные порядки.

– Дело особенное, – заявил Сергей Константинович, всучив горничной цилиндр, – Вячеслав Иванович не может остаться в стороне.

Маковский внушал Анюте чувство, похожее на подобострастие – противиться такому обаятельному господину ей было невозможно даже под угрозой увольнения. Следом за Маковским в прихожую проникли поэты и художники, составляющие костяк редакции. Все они протягивали свои головные уборы – Анюта едва успевала принимать цилиндры.

Маковский уловил в квартире звуки голосов, прошел прямиком к кабинету и распахнул его.

Иванов сидел на своем низком диване с не убранной постелью, опустив босые ноги в меховые домашние туфли, закутавшись в яркий шотландский плед. Глаза Вячеслава были закрыты, казалось, он погружен в транс. Напротив темной тучей восседала Анна-Рудольф. Она рассерчала, сдвинула брови, замахала руками на вошедшего. Но Иванов уже открыл глаза.

– Вячеслав Иванович, – прошу извинить за вторжение. Понимаю, что нарушил приватность. Разговор – исключительный.

Иванов, застигнутый врасплох, только беспомощно взглянул на оккультистку. Анна-Рудольф встала с кресла.

– Неслыханно…

И тут Маковский протянул толстый конверт с сургучной печатью.

– Не за вашим ли столом, мадам, было дано предсказание: «ждите 13-го»? Вот оно! Вчера, тринадцатого, и дождались, – он потряс конвертом, – Взгляните на вензель…

Иванов встал, пошатываясь, подошел к Маковскому, взял письмо. Сначала внимательно осмотрел причудливый оттиск вензеля на сургуче. Затем вынул листы из конверта и стал читать.

– Оставьте меня.

Маковский кивнул и вышел, следом нехотя вышла Анна-Рудольф, прикрыла дверь.

– Сергей Константинович, вы же знаете, какой трудный путь проходит Вячеслав, какой мученический… Что в том письме?

В коридоре все еще топтались сотрудники редакции, Анюта повинно склонила голову перед оккультисткой.

– Господа, пройдите же в гостиную.

Гурьбой прошли, расселись. Анна-Рудольф оглядела всех, не понимая. Маковский светился, как лакированный сапог, да и все были взвинчены. Волошин стоял у стола, пританцовывая. Гумилев по обыкновению держался особняком – курил у окна, глядя на улицу, Городецкий переговаривался с Кузьминым и Гюнтером, на лицах – ажитация. Художник Сомов, очень талантливый потомственный живописец, похожий на провинциального телеграфиста, обычно конфузливый и сдержанный, сидел, уткнув подбородок в набалдашник своей трости, и нетерпеливо стучал ногой.

– Да что с вами, господа! Скажите толком, что случилось.

Волошин, было, открыл рот, но Маковский сделал жест, и рот Макса закрылся.

– Подождем Вячеслава, – настоял редактор.

Ждать пришлось не менее получаса, Анна-Рудольф истомилась, полная недобрых для себя предчувствий. Часы тикали. Михаил Кузмин косился на Костю Сомова, шумно вздыхал, потом прикрыл своими фарфоровыми веками громадные светящиеся глаза.

– Любви утехи длятся миг, – ни с того, ни с сего заявил он, и Сомов вспыхнул.

Наконец в коридоре послышались шаги. Вячеслав распахнул дверь гостиной.

– Кто она? – спросил Иванов и выставил вперед руку с письмом на бумаге с золотым обрезом.

И все мужчины заговорили разом, сумбурно, перебивая друг друга. Анна-Рудольф только поворачивала свою толстую шею на говорящих, напоминая при этом растерянную сову, спутавшую ночь и день.

– Кто такая – неизвестно. Откуда – тоже.

– Письмо пришло с курьером, но он не раскололся.

– Явно, нерусская. Испанка или француженка.

– Да что вы говорите: француженка! Испанка, конечно. И католичка к тому же.

– Но пишет-то по-русски!

– И хороша собой! Изумительно хороша!

– И богата – видели вензель? Древняя, очень древняя кровь – судя по девизу! По всем признакам – последняя ветвь.

Анна-Рудольф беспокойно ерзала на кресле и озиралась на поэтов, не знала, что и думать. О чем эти безумцы? Опять розыгрыш? С них станется! Но почему Вячеслав, сотворенное ею мистическое дитя, так жадно слушает их, и прозрачные глаза его темнеют?

– Поразительно, Вячеслав Иванович, поразительно! – восклицал Маковский, не замечая на себе ревностного взгляда оккультистки, – Это не просто девушка, пишущая стихи, вы знаете – таких много. Это – знак! Чудесный знак – «Аполлону»! Она – неземная! Максимилиан Александрович, подтвердите! – обратился он к Максу.

Волошин едва не вприпрыжку подбежал к Иванову, взял его за руку, усадил на диван, сам сел рядом, и горячо и хаотически принялся подтверждать – как свидетель и очевидец. Иванов слушал доверчиво, распахнуто.

– Вячеслав, это действительно феномен. Я пришел навестить. А тут письмо с курьером. Обрати внимание на почерк! А стиль?! Мы с Сергеем изучили письмо не хуже инспекции. Первое – духи, нюхни, – и он буквально ткнул в нос Иванову лист с золотым кантом, – Этот штрих выдает ее всю. Чувствуешь холодную нотку в букете? В своей красоте она – как в льдине, ее одиночество читается между строк. И она несчастна! Она воспитывалась в монастыре а, быть может, раздумывает, не стать ли ей невестой Христовой. Ее держит взаперти ее духовник – о, эти ревностные пастыри юных дев! Вячеслав, ее письмо– крик страждущего в пустыне. Она жаждет поэзии, жаждет быть услышанной и понятой! Просто поразительно: лишь несколько стихов и письмо – а открывается вся ее женская ипостась! Кто бы подумал, что светская женщина может быть поэтессой!

Иванов слушал, не мигая, затаив дыхание. В его расширившихся зрачках уже маячили отражения, рожденные общим мороком.

– Чего вы хотите? – спросил Вячеслав пересохшими губами.

– Аполлон хочет удочерить поэтессу, мы ждем лишь твоего благословения!

Иванов обвел глазами каждого. Городецкий что-то прочел в этом взгляде, разом поник, устало опустив руки между колен. Гумилев был серьезен, и Кузмин был серьезен. Вячеслав нашел в их глазах подтверждение своей догадке.

…Он пережил ошеломительные минуты, когда читал письмо незнакомки в тишине кабинета. Еще находясь под воздействием гипноза Минцловой, еще не полностью вернувшись в дом своего тела, блуждая в далеких и светлых мирах, он откликнулся на это письмо с тем же восторгом, как библейский Ной встретил вернувшегося на ковчег голубя с веткой оливы. Вячеслав в одно мгновение осознал, что он достиг земли, и дар этот значит спасение.

Несколько лет назад он, при молчаливом согласии своей менады, стал открыто жить с Маргаритой, женой Волошина. Он верил, что Лидия и сама примкнет к их союзу, ни минуты не сомневался. Не ту ли истину свободной дионисийской любви несла она ему все годы?

Но он жестоко ошибся в женской природе. Как прячет свои силки на мшистой земле охотник, так силки юной Маргариты скрывала ее наивность. Скоро Лидия почувствовала, какой властью наделены девы с глазами раненых косуль. Нет, невозможно женщине делить своего мужчину с другой, небо посмеялось над Лидией, когда-то бросившей ему вызов. Вячеслав по-прежнему боготворил свою менаду и ставил на пьедестал, но что с того, если руки его тянулись к персиковой коже Марго?

Казалось, Лидии враз опостылели все оргиастические вихри, крутившиеся на Башне. Она походила на старуху, мотая головой и называя поэтов «декадентами с Апраксина рынка». И вскоре умерла, как полагалось гордой львице. Но отмучившись земной ревностью, стала терзать Вячеслава с портрета. Горькая ирония заключалась в том, что портрет ее писала сама Маргарита.

Потеряв Лидию, Вячеслав отказался от Марго, он не нуждался более в ней.

И вот – письмо от незнакомки, подписанное только буквой «Ч». Что это? Может ли быть имя на «Ч»?

Вячеслав вчитывался в чарующие стихи незнакомки и понимал, что душа его с каждой строчкой становится свободной и легкой – несомненно, новая женщина была ниспослана ему, и дар этот мог исходить лишь от Лидии. Он бросился на колени перед портретом, и молился, как молятся святым.

…Когда Вячеслав, одетый, вышел в гостиную, он уже верил, что ему суждена эта лучшая женщина.

– Но почему она написала не мне? – осторожно обмолвился Иванов, – И почему столько тайны.

Маковский внимательно посмотрел на Иванова. Волошин только всплеснул руками.

– Вячеслав, вам ли задаваться вопросами? Ведь у вас есть Анна-Рудольф.

Все посмотрели на оккультистку.

– Чем, интересно, она пленила вас. Дайте… – схватила письмо из руки Иванова, побежала глазами по строчкам, морщила лоб, старалась не выказать растерянности.

Анна-Рудольф слишком хорошо изучила Вячеслава, чтобы рискнуть погладить это животное против шерсти, от него порой исходили такие искры, что он мог бы испепелить любого. В нем, и вправду, заключалась мощь, подобные люди рождаются, чтобы управлять толпами.

– Все, что происходит вокруг вас – знаки, – торжественно произнесла оккультистка, – Вы рождены для власти, ваш долг – служение.

Но она увидела по его настойчивым глазам с лиловыми тенями на веках, по капризно скривившемуся рту, что теряет его.

– Вы говорили про сеанс с воплощением Лидии. Вы говорили – готовы. Вы говорили…

– Я проведу его. Дорогой мой, обожаемый, мы все узнаем об этой женщине…

– Вензель, – вдруг вспомнил Иванов, – вы говорили про вензель! И древнюю кровь… Я не смогу ничего, пока не буду знать точно.

Анна-Рудольф поджала губы.

***

Она пообещала, что проведет сеанс не далее, как завтра. За это выторговала право звать гостей по своему усмотрению, причем, каждому следовало явиться в маске.

Прошла на кухню. Анюта распоряжалась кухарке по поводу ужина. Анна-Рудольф вызвала горничную в коридор.

– Хахаль твой где?

Хахаль аккуратно захаживал каждый день часов около трех.

– Как явится, ко мне его.

Анна-Рудольф волновалась, и было от чего: свой аттракцион ей предстояло готовить в спешке. Вячеслав из-за письма стал упрям, делать нечего – нужно подстраиваться под его прихоти.

Удалилась к себе и засела за пригласительные письма. Их было несколько, все предназначались высшим чиновникам. Одно из них следовало отнести в Мраморный дворец, прозванный Константиновским, там жил поэт, скрывавшийся под инициалами: «К.Р.», и все знали, кто это. Выступать под собственным именем ему было бы не по чину, да и появление здесь тоже получило бы высочайшее осуждение. Но играл же он Иосифа Иеремию в своей пьесе «Царь Иудейский»! Маска скроет и лицо, и подсудное для этой персоны любопытство. А уж о том, что К.Р. имеет любопытство наведаться на ее сеанс, она знала из верных источников.

В дверь постучали.

– Войдите.

Пришел чернявый. Вот ведь бестия – выследил ее от вокзала еще с самого приезда из Парижа, охмурил девку-горничную, даром, что та – рыбьей крови. Клянется, мол, всю жизнь мечтал овладеть тайными науками наподобие Калиостро или Сен-Жермена. Наивный.

Анна-Рудольф обернулась к нему от стола. Протянула пачку писем.

– Вот тебе мое первое поручение, коли служить хочешь. Разнесешь по адресам, да живо. Везде дождешься ответа, будут господа или нет. И – мне доложиться.

Чернявый загреб письма, мельком осмотрел адреса и присвистнул.

– А ежели спросят? Что говорить?

– Говори, что знаменитая провидица и магнетизер приглашает на сеанс столоверчения в Башне на Таврической. Да, добавь от себя, дескать, это будет самый грандиозный сеанс в Петербурге, с точными предсказаниями на дальний срок, можно будет задать любой вопрос.

Чернявый обрадовался.

– Так я быстро обернусь, нога там – нога тут. Может, вам помощь требуется? Ну…, – и он подмигнул, – оккультическая.

– Оккультистская, – строго поправила Анна-Рудольф, – Ты с письмами не запутайся. Поглядим на тебя… – вытащила из кармана кошелек, отсчитала мелочь, – Вот на извозчика, иначе не поспеешь. Да. Звать-то тебя как?

– Глеб, – чернявый отвесил шутовской поклон.

– Ну, иди уже, Глеб.

Парень ушел. Анна-Рудольф посмотрела в окно, увидела, как чернявый хватает извозчика.

– Вот ведь цыган.

Позвонила в колокольчик. Тотчас прибежала Анюта.

– И мне извозчика.

Спустя четверть часа Анна-Рудольф ехала к Васильевскому острову. Это был рискованный шаг – впервые оккультистка отправлялась к своей помощнице открыто. Однако времени не оставалось совсем, этот сеанс должен был окончательно решить ее судьбу в России.

…Еремченко принимал агента поздно ночью. Повод был экстренный: Иванов решил не форсировать – выступление отменил, статью с печати отозвал. Полковник с удивлением выслушал рассказ о письме от таинственной незнакомки – это-то письмо с приложенными стихами и приостановило планы Иванова. Почему – кто его знает? Однако же теперь на Башне затевают большой спиритический сеанс, обставленный театрально. И зазвали на этот сеанс не кого-нибудь, а самого великого князя Константина Романова.

Начальник Особого отдела, было, обрадовался чудесному случаю с письмом от незнакомки. Но тут же и опечалился. От «К.Р.» до Алисы – рукой подать.

Агент получил необходимые инструкции.

***

Волошин всегда был бодр, но теперь его охватила лихорадочная жажда деятельности. Лилю это даже пугало. Трудов стоило ей внушить ему, что лучше не торопить события, а дать всем потомиться. Макс со скрипом уступил.

И был вознагражден. Ибо, когда он явился на следующий день в редакцию, застал там потрясающе комичную картину: Маковский принимал Иванова в своем кабинете, оба вели пространный разговор и вздрагивали при любом постороннем шуме. Чтобы зверь добровольно вылез из своего логова? Это был нонсенс: впервые за все время траура по Лидии поэт выбрался из Башни в людное место. Иванов просидел в редакции часа три…

Лиля подавала чай, прислушивалась. Все только и говорили о письме с вензелем «Ч». Слух о красавице-католичке пустил корни.

День тек изумительно: Маковский никак не мог сосредоточиться на делах, сотрудники толклись в редакции. Макс разглагольствовал о женской эмансипации и хитро поглядывая на Лилю, обслуживающую чайный стол.

– Женщина у нас в том же положении, что и пролетариат, она как класс повержена, угнетена внутри патриархальной семьи и деградирует. Разве это не лицемерие – использовать ее только как детородный инструмент? Нет, женщина должна иметь те же права, а то и больше! И не удивительно, что эта наша «Ч» замуж не хочет. Крепкозадый быт буржуа убивает тонкую душу. А она умна, в ней чувствуется культура и образованность – вот природа и берет свое.

В общем, Волошин по своей привычке наводил тень на плетень. Его слушали, посмеивались.

– Испив однажды из отравленной чаши культурных извращенностей, быть как все – невозможно, – томно заявил Кузмин, его взгляд с поволокой заставлял краснеть Сомова и не только его.

– Вся суть их хваленого феминизма сводится к праву не брить ноги и носить брюки, – добавил Гюнтер, – Макс, ты бы лучше не горячился. Что до небритых ног, то такую прелестницу не оценит даже самый большой либерал. Так что, природа – природой, а гладкие ножки – лучший аргумент.

– Конечно, к женщине нельзя подходить как к трудящейся, – лениво полемизировал Кузмин, – но бывают времена, когда рожать детей полезнее, чем махать кувалдой или пахать плугом. Ваш круг – богема, Макс, а я имею связи дальше. Поверьте, у всех паника и предчувствия.

Кузмин вел жизнь плейбоя, но вечно был в долгах, перебивался на подачки сожителей-буржуа.

Толстой лишь прислушивался, поглядывал на Макса и помалкивал: нутро подсказывало – затевалось нечистое.

– Не путайте жену миллионера и жену пролетария, – вставил Гумилев, – задача одной – производить наследников, задача второй – воспроизводить рабочую сил. И вы обратили внимание, с каким фанатизмом идут женщины в революцию? Они готовы жертвовать собой ради убеждений как православные мученицы.

– Дождемся, чего доброго, что они, вместо того, чтобы рожать, ударятся в политический радикализм!

– Но нет ничего нестерпимее ученых женщин, – подытожил Городецкий, – Что-то наша красавица молчит. Может, померещилось?

Нет, не померещилось – переписанные стихи незнакомки лежали в кармане у каждого: показать друзьям, подразнить конкурентов где-нибудь на общей встрече, вчитаться без помех перед сном.

Разумеется, общие ожидания ни к чему не привели: от таинственной «Ч» было ни слуху, ни духу. Молчание ее держало всех в напряжении.

Иванов ушел из редакции с блажной улыбкой, не прощался – вечером всех ждал к себе, как условились: на сеанс столоверчения.

– Может, хоть оккультистка расскажет, кто такая эта «Ч»? – сказал Сомов.

***

К парадному дома на Таврической съезжались на извозчиках, дорогих экипажах и даже на автомобилях. Господа были в смокингах и полумасках дель-арте с длинными носами, дамы – в экстравагантных костюмах и в масках коломбин, украшенных перьями и позолотой. Похоже, Башня собиралась хорошенько развлечься. Наверняка, под карнавальный шумок в квартиру, закрытую для посторонних, мог проникнуть какой-нибудь ушлый репортер.

Лиля стояла, никем незамеченная, в тени, поодаль от входа с атлантами.

Этих разряженных шикарных людей собрало сюда любопытство, и все – из-за нее, Лили. Так сказал Макс. Да, славная им предстоит вечеринка.

Лиля хорошо, в деталях, знала, какой именно спектакль ждет гостей Башни. Ведь лучше всех играет тот, кто может следить за шулером, оставаясь невидимкой.

Днем Макс, улучив момент в редакционной подсобке, передал ей все тонкости разговора на Башне: Вячеслав тоже клюнул! И, кстати, ревнует, заранее ревнует «Ч» к Маковскому! Фантастическое попадание в цель!

Сердце Лили бешено билось, кровь подступала к лицу. То, что для праздной толпы было лишь развлечением, для нее, Лили, имело ставку всей жизни.

– Толстуха тоже ревнует, – шептал Макс, – Ей теперь очень нужно превзойти эффект от письма. Посмотрим, как-то она выкрутится. Учитывая, что за столом окажусь я, пифагореец, волшебник и хиромант.

И он рассказал ей, какие именно фокусы приготовил для оккультистки. При этом взял с Лили клятву, что она не воспользуется случаем и не явится на общий шабаш в маске – все равно выдала бы хромота.

Лиля и не собиралась этого делать. У нее было достаточное воображение.

Мысленно она проходила с гостями по вестибюлю парадного, поднималась на лифте, преодолевала лестницу на шестой этаж, видела, как господа идут из гостиной в специально подготовленную комнату, где их ждет женщина с восковым стоячим лицом – о, этой мистичке не нужно масок, она и так чудовищно страшна. И вот Анна-Рудольф начинает свою партию, и у всех присутствующих, кроме одного, – мороз по коже.

Интересно, как скоро она «раскусит» Макса? Не переборщил бы он, не выдал бы себя! Трюкачество за спиритическим столом еще пригодится.

А ведь между нею, Лилей, и этой тяжеловесной авантюристкой теперь гораздо больше общего, чем даже у Вячеслава. Обе заняты обманом, но в этом обмане лишь доля неправды. Ведь, не обладай они силой внушения, ничего не было бы.

В окнах Башни, только что сиявших, как на королевском балу, погас свет. Значит, сейчас начнется. Спиритка будет вещать от имени духа, тело ее будто окоченеет, голос обретет баритональную силу, и вся она станет похожа на пастора.

Лилю охватил озноб, немудрено – стояла сентябрьская ночь. Она собралась, было, уходить. И тут увидела, как к парадному, отделившись от черноты арочного проема, быстро прошла, закутанная во все черное, женщина. Лиля могла бы поклясться, что это дама, виденная ею однажды в квартире Иванова: та же стремительная балетная походка, та же тонкая линия чуть склоненной головы на длинной шее… Женщина скрылась за дверью. Лиля решила, что нужно о ней спросить – швейцар был любезен, он обязательно скажет…