Автор книги: Татьяна Шеметова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Среди поэтов второй половины ХХ в. к теме счастливо-несчастной утаенной любви обращался Д. Самойлов, для которого, по мысли И. Плехановой,
«Пушкин остаётся <…> гением нравственной интуиции»250250
Плеханова И. И. Современная русская поэзия: спецкурс: (лекции, практические задания, тесты). Иркутск: ИГУ, 2005. С. 124.
[Закрыть]. В стихотворении «Пестель, поэт и Анна» (1965), описывая встречу декабриста и поэта, Самойлов заканчивает диалог печальной мыслью поэта: «Он тоже заговорщик. / И некуда податься, кроме них». Наслаждение пеньем прекрасной женщины становится средством выхода из зашедших в тупик отношений с декабристами: «Он вновь услышал – распевает Анна. / И задохнулся: / „Анна! Боже мой!“». В этом стихотворении любовь – спасение, выход из экзистенциального одиночества. Сверхценность любви в аксиологии Самойлова соразмерна системе ценностей в пушкинском мифе: жизнь как любовь – или полная утрата смысла. Отсюда многообразие женских образов – ликов любви в стихотворении «Названья зим»:
У зим бывают имена.
Одна из них звалась Наталья.
И было в ней мерцанье, тайна,
И холод, и голубизна.
Еленою звалась зима,
И Марфою, и Катериной.
И я порою зимней, длинной
Влюблялся и сходил с ума.
И были дни, и падал снег,
Как теплый пух зимы туманной.
А эту зиму звали Анной,
Она была прекрасней всех.
В стихотворении, написанном от лица лирического героя Самойлова, присутствуют имена героинь «Ушаковского альбома», рассмотренного П. Губером. Только простонародное имя Марфа не отмечено в нем. Тем не менее, одна из основополагающих критических статей Пушкина – это работа «О народной драме и драме „Марфа Посадница“» – в ней поэт предлагает отказаться от аристократического языка гостиной и перейти к откровенности и вольности народного языка. Следовательно, имя Марфы возникает в стихотворении «Названья зим», будучи аллюзийно связанным с пушкинским мифом. В стихотворениях Самойлова дают себя знать такие коннотации мифологемы утаенной любви, как длительность и принципиальная незавершимость: «И всех, кого любил, // Я разлюбить уже не в силах!» Любовь становится одним из условий спасения от разрушительной силы времени и внезапных поворотов исторических событий.
Одна из главных тем поэта – тема культурной памяти, сострадающей всем тем, кто жил и мучился в прежние времена. Здесь вновь симптоматически возникают отголоски пушкинского мифа: «И жалко всех и вся. И жалко / Закушенного полушалка, / Когда одна, вдоль дюн, бегом – / Душа – несчастная гречанка… / А перед ней взлетает чайка. / И больше никого кругом» («Пярнусские элегии», IV). «Несчастная гречанка» – одна из жён Абрама Ганнибала, ставшая жертвой его ревности; она же – душа поэта с его любовью и сочувствием к забытой всеми гречанке, волей случая вошедшей в историю, благодаря упоминанию о ней в записках Пушкина (в «Начале автобиографии»).
Культурная память, по мысли исследователя, «это не эрудиция, а сочувствие, которое есть условие осмысления истории как череды человеческих судеб, т.е. времени в его человеческом измерении». Масштабом измерения судьбы российского гения в поэзии Самойлова, по мысли исследователя, становится «не его общественное призвание или творческая миссия, не заговор враждебных социальных сил», но – «нелюбовь Натальи»251251
Плеханова И. И. Указ. соч. С. 125.
[Закрыть], то есть продолжение пушкинского сюжета невзаимной любви, которая, по этой логике, продолжается и после женитьбы поэта.
По поводу холодного приёма у Гончаровых во время сватовства Пушкина осенью 1829 года Д. Д. Благой писал: «Мучительные переживания поэта претворились тогда же в едва ли не самые проникновенные любовно-лирические строки, им когда-либо написанные (датируются 1829 годом, не позднее ноября): «Я вас любил…«»252252
Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1826—1830). М.: Советский писатель. 1967. С. 413—414.
[Закрыть]. Если предположить, что Д. Самойлов был знаком с версией Д. Благого, согласно которой ЯВЛ посвящено Наталье Гончаровой, то это стихотворение вполне вписывается в мифологему утаенной любви, которая парадоксально приносит поэту и несчастье, и счастье, являясь основным источником вдохновения.
Как убедительно показывает Л. Осповат, опираясь на исследования В. Турбина, через все творчество Пушкина проходит образ главной возлюбленной поэта – Богоматери (ср., например, «Жил на свете рыцарь бедный…»). С этой точки зрения, наименование Натальи Гончаровой в одноименном стихотворении Мадоной не может быть случайным. По мысли критика, «Пушкину внутренне было необходимо встретить и полюбить именно Мадону, и внешний облик его будущей жены поразительно совпадал с этой внутренней пушкинской потребностью»253253
Осповат Л. Указ соч. Там же.
[Закрыть]. Пронесенная сквозь годы надежда на неземную любовь разбивается об убийственную в буквальном смысле «нелюбовь Натальи»; столь же трагична судьба России: мучительны и бессмысленны попытки классической русской литературы уберечь страну от трагедий будущего «железного» ХХ в., она, как Наталья, «не дает ответа»:
Он заплатил за нелюбовь Натальи.
Все остальное – мелкие детали:
Интриги, письма – весь дворцовый сор.
Здесь не ответ великосветской черни.
А истинное к жизни отвращенье,
И страсть, и ярость, и души разор.
(«Два стихотворения»).
Судьба Пушкина в поэзии Самойлова становится мерилом и его личной судьбы и исторических судеб России. Поэтому столь трагично одно из последних обращений Самойлова к образу Пушкина.
Любовный выбор между Пушкиным и Пастернакомв поэзии Б. Ахмадулиной
Переплетение исторического прошлого и современности можно наблюдать в поэзии Б. Ахмадулиной, в творческом мире которой инвариантность образа Пушкина заставляет говорить об особой личностной рецепции пушкинского мифа как в стихах: «Приключение в антикварном магазине» (1964), «Отрывок из маленькой поэмы о Пушкине» (1973), «Ленинград» (1974), «Шестой день июня» (1985), так и в эссеистике – «Пушкин. Лермонтов…» (1965), «Вечное присутствие» (1969) и «Чудная вечность» (1974).
Поскольку лирический герой поэзии Ахмадуллиной на самом деле героиня, то у нее выстраивается совершенно особый род отношений с Пушкиным. Он восходит к цветаевскому эссеистическому «присвоению» поэта (ср. «Мой Пушкин»), но отличается гораздо большей дистанцией, заставляющей говорить о форме любви-преклонения. Так в композиции маленькой поэмы «Дачный роман» (1973) сюжет о безответной любви случайного соседа по даче к героине-поэтессе зеркально повторяет сюжет невстречи лирической героини с Пушкиным. Последний оказывается объектом ее утаенной любви. Эта любовь и является метафизическим обрамлением сюжета с тривиальным названием «Дачный роман». Вызывающее для поэтического текста название призвано одновременно скрыть и намекнуть на связь с другим «романом в стихах» – «Евгением Онегиным». Героиня отстраненно наблюдает за жизнью незнакомых молодых соседей – брата и сестры, в то время как душа ее занята постоянным общением с единственным собеседником – Пушкиным.
И тот, столь счастливо любивший
печаль и блеск осенних дней,
был зренья моего добычей
и пленником души моей.
Присутствует в романе и «дядя самых честных правил» – недавно умерший «добрый и почтенный» старый сосед героини, его вдова – все это создает необходимое реалистическое обоснование метафизическому, а конце поэмы – даже мистическому – сюжету. Юная сестра влюбленного в героиню брата наделена чертами Ольги Лариной и прототипа пушкинского стихотворения «К***» Анны Керн. Вот как описывается взгляд лирической героини на «сестру», торопящуюся на поезд (подчеркнуто мной – Т.Ш.):
Я полюбила тратить зренье
на этот мимолетный бег,
и длилась целое мгновенье
улыбка, свежая, как снег.
Согласно зеркальному тождеству с романом Пушкина, героиня получает письмо от «брата сестры» с признанием в утаенной любви, в котором есть общие коннотации с письмом Татьяны – это мотив страха перед гневом любимого человека и поздних сожалений о состоявшемся знакомстве:
Коли прогневаетесь Вы,
я не страшусь: мне нет возврата
в соседство с Вами, в дом вдовы.
Зачем, простак недальновидный,
я тронул на снегу Ваш след? <…>
Реакция героини на письмо тождественна отповеди Онегина Татьяне. После отъезда брата и сестры героиня посещает их дом, наблюдает «как ум забытой ими книги / печально светится во тьме». Как бы ни хотела героиня ответить взаимностью прекрасному душой и телом «брату», который, как выяснилось из его письма, еще и брат по ремеслу – поэт, она «другому отдана», и этот другой – Пушкин. Именно он «идет дорогою обычной / на жадный зов свечи моей» (с.57).
Жадное ожидание недостижимой встречи заставляет навсегда попрощаться с робкой надеждой на счастье с «братом сестры». Ночное ожидание встречи с неназванным, но угадываемым по всем признакам призраком Пушкина по своей сверхценности может сравниться с хронотопом ожидания в стихотворении А. Ахматовой «Муза»: «Когда я ночью жду ее прихода, / Жизнь, кажется, висит на волоске./ Что почести, что юность, что свобода / Пред милой гостьей с дудочкой в руке» (I, 403).
Пушкин появляется, охарактеризованный с помощью коннотаций невзаимной трагической любви: «тот, столь счастливо любивший / печаль и блеск осенних дней», «и от любви кровопролитной / немеет сердце» (с.57). Табуирование имени поэта в поэтической пушкиниане М. Безродный связывает с эстетическим обожествлением поэта. По словам критика, «субститутом имени поэта зачастую выступает местоимение „он“, которое при этом выделено своей начальной или финальной позицией в тексте. <…> Роль подсказки при этом выполняют штрихи пушкинского портрета, обрывки цитат и биографические реминисценции, как правило, связанные с дуэлью»254254
Безродный М. К вопросу о культе Пушкина на Руси // Там же.
[Закрыть].
Призрачность ночного пришельца подчеркнута в стихотворении легкостью его шагов: «другой возлюбленный безумный / чья поступь молодому льду / не тяжела», он «прочный, точно лунный свет» (с.57). Табуированность имени Пушкина, жадное ожидание встречи с почти бесплотным существом заставляет прочесть его образ как символ творчества, он своеобразная Муза мужского пола для героини (ср. «Аполлон чернявый» у футуристов). Но если в стихотворении Ахматовой «Муза», как и в пушкинском «Пророке», сверхценное существо повелевает лирическим героем, то героиня Ахмадулиной ждет от Пушкина не вдохновения, а любви:
Уж если говорить: люблю! —
то, разумеется, ему,
а не кому-нибудь другому.
Это признание лирической героини является своеобразной кульминацией «Дачного романа», оно симметрично ответному письму Онегина Татьяне в конце пушкинского романа. Дачные коннотации, поэтическая профессия брата, а также многочисленные упоминания «сестры» заставляют предположить в «брате» другого призрачного возлюбленного – Б. Л. Пастернака и его книгу «Сестра моя жизнь».
Известно, что в 1959 г. Белла Ахмадулина была исключена из Литературного института за отказ участвовать в травле Пастернака, а в 1962 г. написала стихотворение «Памяти Бориса Пастернака», в котором рассказывала о единственной встрече с ним в Переделкино и о «прощанье навек», которое почти дословно совпадает с прощанием в поэме «Дачный роман». Правда, отношение к Пастернаку в стихотворении 1962 г. по трепету и благоговению можно сравнить скорее с отношением к Пушкину, но все же это вполне внятный отказ героини от повторной встречи с «братом», нежелание войти в его дом:
Думается, что «Памяти Бориса Пастернака» и «Дачный роман» можно рассматривать как своеобразную «двойчатку». Ср. с разбором М. Гаспаровым двойчаток Мандельштама. Ученый указывает, что, работая над стихотворной двойчаткой «Соломинка», Мандельштам усложняет и зашифровывает его все больше от этапа к этапу, вторая часть двойчатки представляет собой «зеркальный конспект первой», в ней «образы напряжены и уплотнены гораздо больше». Ученый приходит к следующему выводу о смысле жанра двойчаток и тройчаток у Мандельштама: «Мы не знаем, как пришла к Мандельштаму мысль перемонтировать уже написанное стихотворение и опубликовать второй вариант рядом с первым. Можно предположить, что главным здесь было ощущение разницы двух эмоциональных ключей – взволнованной нежности и спокойной торжественности. Первая редакция стихотворения целиком строилась на взволнованной нежности и жалости, потом эта эмоция постепенно вытеснялась заклинательной торжественностью. Овладев этой новой интонацией, поэт попробовал построить на ней стихотворение с самого начала – не закончивши ею, а с нее начавши. Получился текст, не отменяющий, а дополняющий первый и зеркально примыкающий к нему, – этот зеркальный эффект и побудил, по-видимому, автора сделать новаторский шаг: напечатать оба варианта подряд»256256
Гаспаров М. Л. «Соломинка» Мандельштама (поэтика черновика) // Гаспаров М. Л. Избранные труды. М., 1995. С.185—197.
[Закрыть].
Ахмадулина не делает подобного новаторского шага, но сопоставление стихотворений позволяет увидеть в первом «спокойную торжественность» состоявшейся «предвечной» встречи с Пастернаком, а во втором – «взволнованную нежность» первого знакомства с его неповторимой поэзией. Это можно увидеть в следующей таблице.
На материале этой таблицы видно, что существует как содержательная, так и формальная связь между двумя текстами. Первое является поэтическим впечатлением от реальной встречи, что подчеркнуто прозаическими отступлениями внутри текста, разъясняющими некоторые поэтические образы. Второе, от начала до конца являясь художественным вымыслом, позволяет поэту свободно выражать свои мысли о жизни, любви, смысле поэзии, отдавать явное предпочтение одному поэтическому мировосприятию (Пушкину) перед другим (Пастернаком).
Далее, вслед за Пушкиным, который в романе «Евгений Онегин» вступает в диалог с читателем, поэтесса обращается к читателю, который призван рассеять заблуждения героини относительно возможности столь призрачной любви. Героиня и сама готова отказаться от мучительного самообмана:
Боюсь, что он влюблен в сестру
стихи слагающего брата.
Я влюблена, она любима,
вот вам сюжета грозный крен.
Ах, я не зря ее ловила
на робком сходстве с Анной Керн!
Ахмадулинский Пушкин влюблен в «сестру брата» – жизнь (вариант: предпочел бы пастернаковскую поэзию ахмадулинской), не случайно пушкинское «чудное мгновенье» столь напоминает гетевское «Мгновенье! / О, как прекрасно ты, повремени!» в переводе Пастернака. Воскресший творческим усилием героини Пушкин ведет себя подобно собственному герою Онегину, не ценя «возможное, близкое» счастье и мечтая о невозможном. В этом он вполне солидарен со своим автором – героиней Ахмадулиной, отказавшейся от живой любви в пользу призрачной:
В час грустных наших посиделок
твержу ему: – Тебя злодей
убил! Ты заново содеян
из жизни, из любви моей!
Коль ты таков – во мглу веков
назад сошлю!
Не отвечает
и думает: – Она стихов
не пишет часом? – и скучает.
Ночные грустные посиделки, общий мистический колорит позволяет прочесть этот эпизод поэмы на фоне актуальных для Пушкина баллад В. А. Жуковского «Людмила» и «Светлана», восходящих к балладе немецкого поэта Г.-А. Бюргера «Ленора», тема которой – возвращение жениха-мертвеца за своей невестой и их путь к гробу. Жуковский создал две версии этой баллады: взбунтовавшаяся и отчаявшаяся Людмила погибает, а смиренная и безгрешная Светлана спасена. Героиня Ахмадулиной пытается управлять воскресшим «божеством и вдохновением», ревновать и требовать от него «и жизнь, и слезы, и любовь», подобно Людмиле Жуковского, но, не получив взаимности, подобно герою ЯВЛ, отпускает своего любимого, возвышаясь над личным страданием силой творчества. Просветленное страдание героини в финале поэмы напоминает «молчаливый и грустный» образ Светланы, который использовал Пушкин для характеристики своей героини Татьяны:
Вот так, столетия подряд,
все влюблены мы невпопад,
и странствуют, не совпадая,
два сердца, сирых две ладьи,
ямб ненасытный услаждая
великой горечью любви.
В этом преодоленном страдании слышится отзвук другого приверженца поэзии Пушкина – Афанасия Фета, в стихотворении которого «Одним толчком согнать ладью живую» (1887) присутствуют многие мотивы «Дачного романа»: выход в «жизнь иную» через прерывание «тоскливого сна» обыденной жизни; «тайные муки» как цена за проникновение в чужой мир; преодоление творческой немоты при встрече с «призраком» и поэтический «венец» как награда за долгое плаванье одинокой «ладьи живой». Борис Пастернак, как известно, с необычайной самобытностью продолжил в XX в. импрессионистическую линию Фета, поэтому обращение Ахмадулиной к фетовскому образу «ладьи» – это еще одно возвращение к образу безответно влюбленного «брата».
Среди «интертекстуального потомства» ЯВЛ А. Жолковский называет в числе прочих стихотворение Б. Пастернака «Разрыв» (1919), которое формально входит в книгу «Темы и вариации», но имеет непосредственное отношение к героине книги «Сестра моя – жизнь», являясь ее сюжетным завершением. Стихотворение Фета «Сияла ночь…» упомянуто Жолковским в связи с его теорией об инфинитивной поэзии. Параллельно эти стихотворения, насколько можно судить, исследователями не рассматривались. Между тем через посредство Б. Ахмадулиной, объединившей в поэме «Дачный роман» мотивы книги Пастернака «Сестра моя жизнь» и стихотворения Фета «Одним толчком согнать ладью живую…», которому исследователь придает значение важного этапа в развитии инфинитивной поэзии, можно заметить и другие важные параллели. Это видно на примере следующей таблицы (подчеркнуто мной – Т.Ш.).
Стихотворения «Сияла ночь» и «Разрыв» явственно развивают мифологему утаенной любви (и кластера ЯВЛ), причем второе как бы подхватывает сюжет первого: связующим звеном становится образ «дрожащего рояля» – бесстрашно обнаженного чувства перед лицом не любящей героя возлюбленной. Ночной хронотоп («в гостиной без огней» у Фета и «в полутьме» у Пастернака) придает мистическое, таинственное значение происходящим событиям, в которых важен каждый звук (Фет), аккорд (Пастернак). Диалог в начале стихотворения Пастернака может быть интертекстуально связан со стихотворением Ахматовой «Сжала руки под темной вуалью»: героиня, по-видимому, оплакивающая ушедшего из жизни героя, вспоминает, как пыталась остановить его, когда он «вышел, шатаясь» после решительного разговора с ней: «Задыхаясь, я крикнула: „Шутка / Всё, что было. / Уйдешь, я умру“» (I, 44). Психологически сходная ситуация разыграна в первом четверостишии «Разрыва», но диалог еще более редуцирован, чем в лаконичном стихотворении Ахматовой. На минутную жалость возлюбленной герой реагирует, как на ожог или удар током: «Ты скажешь: – милый! – Нет, – вскричу я, – нет!». Ср. более позднее: «Мы провода под током» (из «Стихотворений Юрия Живаго»).
Дисгармония человеческих отношений снимается в стихотворениях темой музыки, которая приносит «пониманье дивное» (Пастернак) – «Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки» (Фет), восходящее к пушкинским строкам «дай вам бог/любимой быть другим» и его же строкам из «Каменного гостя»: «Из наслаждений жизни / Одной любви музыка уступает;
/ Но и любовь мелодия <…>» (V, 324). Гармония музыки вызывает у героя Фета желание «любить, обнять и плакать» о несостоявшемся единении; заставляет Пастернака «отпустить» героиню: «Иди, благотвори. / Ступай к другим». Финал стихотворений по-разному трагичен: у Фета это очищающие рыдания, в которых растворяется страдание; у Пастернака – освобождение от страданий выходом в смерть: «Открыть окно – что жилы отворить». Ср. у Ахмадулиной в «Дачном романе»: «и от любви кровопролитной / немеет сердце».
В этих двух выходах из ситуации несчастной любви можно увидеть влияние пушкинской мифологемы. Первый выход – быть «отданной другому» (пушкинская Татьяна, как и герой Фета, в финале романа «Евгений Онегин» оплакивает свою любовь) или позволить возлюбленной «любимой быть другим» (ЯВЛ). Этот путь выбирает герой стихотворения «Сияла ночь». Второй путь – «любовь кровопролитная» – «заплатить за нелюбовь Натальи» (Пушкин Самойлова), за легкомыслие Ольги (Ленский), за равнодушие Шарлотты (Вертер). Это путь героя «Разрыва». Характерно, что герой одного из сонетов И. Бродского, начинающегося со строк пушкинского ЯВЛ, тоже стоит пред «вертеровской» дилеммой:
Подведем итоги.
Мифологема, возникшая как «личный миф» (В. Непомнящий) поэта о большой и серьезной, но несчастной любви, прошедшей через всю его жизнь, получила свое развитие как в изысканиях пушкинистов, так и в художественной пушкиниане ХХ в.
Оборотной стороной мифологемы, составившей с ней бинарную оппозицию, стала публикация «Дон-Жуанского списка Пушкина», которая не опровергала, но диалектически подкрепляла идею о поиске поэтом идеальной возлюбленной как смысле его жизни и творчества.
Мифогенность этого сюжета сделала возможным появление художественной версии об идеальной возлюбленной, которую предложил Ю. Тынянов сначала в статье, затем в романе «Пушкин». На роль объекта утаенной любви писатель выдвинул ранее не упоминавшуюся в научных штудиях Е. А. Карамзину. Художественная (мифологическая) интерпретация, по мнению исследователей, превзошла научную версию того же автора.
Своеобразной кульминацией этих поисков ученых стала гипотеза В. Турбина – Л. Осповата, проследивших эволюцию образа Богоматери (Мадонны) в лирике Пушкина и связавших ее с мифологемой утаенной любви.
Д. Самойлов использовал разные варианты данной мифологемы: от «Дон-Жуанского списка», который в стихотворении «Названья зим» преображается в понимание любви как способа гармонизации жизни (в этом же плане можно прочесть стихотворение «Пестель, поэт и Анна»), до экзистенциального тупика, в роли которого выступила ставшая для поэта фатальной «нелюбовь Натальи».
Б. Ахмадуллина в поэме «Дачный роман» разрабатывает свой вариант мифологемы утаенной любви, в котором за тривиальным сюжетом дачной истории скрывается мистический сюжет о неразделенной любви к Пушкину. Ночной хронотоп этого сюжета порождает целый спектр аллюзий: от баллад В. Жуковского о мертвом женихе до «Музы» (1924) А. Ахматовой. Поиск выхода из неразрешимой ситуации сопровождается многоплановыми обращениями к опыту русской поэзии от А. Фета до Б. Пастернака.
В поэзии Фета и Пастернака по-разному намечены выходы из ситуации трагической любви – оба они восходят к пушкинской мифологеме ЯВЛ. Фет в стихотворении «Сияла ночь» наиболее близок к форме просветленного смирения, Пастернак в стихотворении «Разрыв», используя сходную с Фетом образность и традиционный пушкинский сюжет прощания с возлюбленной, выбирает вариант «любви кровопролитной» (по выражению Ахмадулиной). Сходную трактовку мифологемы дает И. Бродский в одном из «Двадцати сонетов к Марии Стюарт».
