Читать книгу "Пушкин в русской литературе ХХ века. От Ахматовой до Бродского"

Об интересе Бродского к «памяти жанра» (выражение Бахтина) свидетельствуют еще два его стихотворения, в которых присутствует мифологема памятника. Это «Я памятник воздвиг себе иной!» (1962) и «Aere perennius» (1995). В этих стихотворениях реализуется мифологема памятника как следование традиции, родившейся задолго до Пушкина. В стихотворении 1962 г. первая строка заимствована у Г. Р. Державина, за исключением последнего слова и перемены мест слов «воздвиг» и «себе»; в стихотворении 1995 г. – вторая часть стиха Горация («Exegi monumentum aere perennius»). Такое почти дословное заимствование Бродский предпримет впоследствии в шестом из «Двадцати сонетов к Марии Стюарт»: «Я вас любил. Любовь еще (возможно, / что просто боль) <…>». Отсюда можно заключить, что традиция памятника была воспринята Бродским, скорее всего, через посредство пушкинского мифа, который более всеобъемлющ, нежели авторитетная, но все же ограниченная сфера влияния творчества Державина. («Грифельная ода» Мандельштама, отразившаяся в системе образов «Разговора с небожителем» Бродского, по-видимому, также оказалась посредником между Бродским и Державиным).

При анализе функционирования данной мифологемы в творчестве Бродского нельзя не учитывать финал поэмы А. Ахматовой «Реквием» (1940), в котором реализованы два значения мифологемы памятника: память и скульптура. Актуальность для Бродского поэмы Ахматовой подтверждается в его разговорах с Соломоном Волковым»: «Трагедийность «Реквиема» не в гибели людей, а в невозможности выжившего эту гибель осознать»336336
  Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Эксмо, 2006. С. 467.


[Закрыть].

Причину необходимости установления памятника поэту Ахматова выражает таким образом: «Затем, что и в смерти блаженной боюсь / Забыть громыхание черных марусь, // Забыть, как постылая хлопала дверь / И выла старуха, как раненый зверь». Смерть предстает в сознании поэта «блаженным» будущим, в котором могут быть забыты ужасы сталинских репрессий. Вместе с тем в образе «блаженной смерти» актуализируются пушкинские строки о душе, которая «прах переживет и тленья убежит». Коннотация памятника как скульптуры с антропологическими чертами выражена в следующих строках: «И пусть с неподвижных и бронзовых век / Как слезы, струится подтаявший снег» (III).

По мысли исследователя, у Ахматовой памятник Поэту противопоставлен Медному всаднику как увековеченное страдание жертвы – увековеченной тирании, как человеческое – бесчеловечному, живое («теплое») – мертвому («холодному»). «Эпитеты первой строки „неподвижные и бронзовые“ являются характеристиками памятника как пребывающего без движения. Он противопоставлен „движению“ во второй строке. Движение (= жизнь) выражено, во-первых, эпитетом „подтаявший“, содержащим процессуальность, во-вторых, наличием единственного глагола в этих строках – „струится“. Кроме того, сравнение „как слезы“ довершает здесь мотив „человеческого“»337337
  Ерохина И. Гений и злодейство: пушкинский подтекст в ахматовском «Реквиеме» // Вопросы литературы. 2006. №4. С. 198—220.


[Закрыть]. Таким образом, в поэме «Реквием» реализуются смысловые признаки мифологемы памятника, в то время как Бродский стремится воссоздать как смысловые, так и некоторые формальные признаки жанра «памятника».

Правда, Бродский не соблюдает с точностью строфической формы «Памятника»: у Пушкина пять одинаковых катренов с перекрестной рифмовкой; у Бродского две 5-строчных, одна 6-строчная и одна 4-строчная строфа с повсеместной парной рифмовкой, но количество стихов – 20 в том и другом случае. Присутствуют общие мотивы: «вознесенность» памятника, обращение с речью к Музе и т. д. Новая строфика нужна для наращивания самостоятельных смыслов. Если поэты до Пушкина включительно имели в виду символический памятник, то Бродский – свое скульптурное изображение, включающее лицо, спину, грудь, ягодицы. Последняя часть тела была, как мы помним, изображена в «Юбилейном» Маяковского, аллюзией на которое может являться данное стихотворение. Свидетельство тому – характерное совмещение трагического и комического пафоса.

Жанр «разговора с памятником» перевоплотился в «разговор памятника», который не желает менять своей гордой позы, подробно описанной в первой строфе и напоминающей позу памятника Пушкину в Одессе «с точностью до наоборот». Тот стоит лицом к морю, спиной к отчизне; этот лицом «К любви своей потерянной» (в которой вместе с автобиографическим мотивом прочитывается архетипический образ родины), «А ягодицы – к морю полуправд». Если учесть, что «Я памятник воздвиг себе иной!» написано на семь лет раньше «разговора с памятником» в Одессе, то любопытно наблюдать «разворот» памятника на сто восемьдесят градусов: от отчизны к морю. Обманчивость морской стихии, спровоцировавшая ее метафорическое сравнение с множеством «полуправд» в стихотворении 1962 года, в «разговоре с памятником» 1967 заставляет изображать ее с помощью значимой фигуры умолчания: «спиной к отчизне и лицом к тому, / в чью так и не случилось бахрому / шагнуть ему» («У памятника А.С.Пушкину в Одессе»).

Оживший памятник (слившийся воедино с лирическим героем) гласит: «Пускай меня низвергнут и снесут, / пускай в самоуправстве обвинят,/ пускай меня разрушат, расчленят», – все это не помешает памятнику «сквозь белые незрячие глаза» «струей воды» ударить «в небеса», превратившись, по-видимому, в тютчевский фонтан из одноименного стихотворения. Наряду с высокой аналогией с «водометом смертной мысли», «жадно рвущимся» к небу и свергаемым с высоты «незримо-роковой дланью», и наращением смысла по сравнению с фонтаном: струя – из глаз – может восприниматься как слезы памятника.

С другой стороны, советская лексика, страх перед обвинением «в самоуправстве» за установление памятника самому себе сближает поэтику Бродского с поэтикой стихотворения Маяковского с его лирическим героем, опасавшимся милиционера из-за «хулиганских» прогулок с памятником. После упоминавшихся в начале стихотворения ягодиц неожиданно ударившая «струя воды» также может быть воспринята неоднозначно (как относящаяся к телесному низу) – своеобразное снижение пафоса: лирический герой снимает этим с себя ответственность за высоту поднятой темы. (Ср. также в стихотворении «У памятника А.С.Пушкину в Одессе» желание лирического героя «Пройти <…> нагим, /пока не грянул государства гимн» сквозь строй «слепых богинь», украшающих, по-видимому, улицы Одессы и одновременно символизирующих слепоту советской Фемиды). Общий тон стихотворения не лишен просветляющей иронии, но суть его по преимуществу трагическая.

Заголовок стихотворения 1995 г. «Aere perennius» – второй полустих первого стиха оды Горация: «Exegi monumentum aere perennius» – «Создан памятник мной, меди (бронзы) он долговечнее (прочнее)». «Aere perennius» Бродского составляет 16 стихов, что совпадает с объемом оды Горация. И у того, и у другого стихотворения нет деления на строфы. «Aere perennius» Бродского, как и перевод Горация А. Х. Востоковым, написано в сказочном русском ритме или «русским народным стихом».

Стихотворение Бродского имеет своим началом слова, которыми заканчивается одна из пушкиноведческих статей А. Ахматовой с характерным заглавием «Слово о Пушкине» (ср. «Слово о погибели земли русской», «Слово о полку Игореве»). Среди контекстов, которые упоминают исследователи при анализе этого стихотворения338338
  Славянский Н. Твердая вещь //Новый мир. 1997. №9; Найман А. Г. Заметки для памятника // Там же.; Аннинский, Л. Борозда – длинней // Дружба народов. 2005. №9; Фокин А. А. Новые «Заметки для памятника» (О стихотворении И. Бродского «Aere perennius») // http://br00.narod.ru/10660190.htm; Рыбкин П. Об одном памятнике // http://www.peremeny.ru/blog/5180.


[Закрыть], эта статья, насколько можно судить, не упоминалось. На фоне концептуальной статьи Ахматовой, написанной незадолго до ухода ее из жизни и тем более поражающей своим воинственным, непримиримым тоном, который подчеркивает жгучую современность конфликта поэта со «свинским Петербургом», стихотворение Бродского «Aere perennius» выглядит как его поэтическое переложение. В конце статьи Ахматова как бы «цитирует» Пушкина, вкладывая в его уста свои стихи: « <…> и, что самое для них страшное, – они могли бы услышать от поэта:

За меня не будете в ответе.

Можете пока спокойно спать.

Сила – право, только ваши дети

За меня вас будут проклинать»339339
  Ахматова А. А. Слово О Пушкине. С. 222.


[Закрыть].

Последняя фраза статьи апеллирует прямо к современности, в которой уже есть «десятки рукотворных памятников» Пушкину, и будущему, в котором, согласно предвиденью поэта, неминуемо возникнут запоздалые и ненужные памятники-сфинсы340340
  Ср. в «Пушкинском доме» А. Битова сравнение русской литературы с «немым сфинксом» (Битов А. Г. Пушкинский дом. М., 1989. С. 399)


[Закрыть] поэтам ХХ века: «И напрасно люди думают, что десятки рукотворных памятников могут заменить тот один нерукотворный aere perennius»341341
  Ахматова А. Там же.


[Закрыть]. Пафос проклятия в стихотворении Бродского не имеет четкой адресации, тогда как в статье Ахматовой она двойная – эпохе, которая благодаря стараниям поэта обрела статус золотого века – стала «пушкинской», и «железному» веку ХХ. Попытаемся прочитать стихотворение Бродского сквозь эту призму.

По мысли А.А.Фокина, «Aere perennius» носит драматургический характер. С одной стороны, это так: в нем действует не лирический герой, но некая «твердая вещь» и «чужие ей», которые получают бранное название «псов». С другой стороны, поскольку мы наблюдали выше в соответствующих стихотворениях как внешнее изображение памятника Пушкину, так и совмещение в едином «я» лирического героя и памятника ему, то можно предположить объединение этих приемов. Тогда формально диалог в стихотворении Бродского можно уподобить разговору с Музой в «Памятнике» Пушкина. Памятник увиден в пространстве времени: из будущего, когда он уже станет окончательно «твердой вещью» в первоначальном смысле, в настоящее его «отрыгнула» «циферблата пасть», то есть всепоглощающее время, Хронос.

Мифологема памятника, как мы помним, предполагает манифестацию ежедневно исполняемого призвания, так что быть «твердой вещью» – это значит быть поэтом (и пророком). Отсюда конфликт со временем есть сущность поэта как «твердой вещи», которую время проверяет на прочность (вечность). Агрессия как ответ на испытание Музы временем – знак «непокорности», восходящий к «Памятнику» Пушкина.

Образ «толпы лишних дней» проясняется после прочтения мемуарного эссе М. Берга «Другой Бродский», в которой зафиксирован конец «эпохи Бродского» и «России Бродского». В названии эссе содержится также аллюзию к «Другим берегам» В. Набокова. Поэтому неслучайно только на первый взгляд неожиданное внешнее сходство Бродского с Набоковым, которое фиксирует Берг: « <…> я слушал, как Бродский (по словам Ахматовой – «наш рыжий», хотя уже давно не рыжий, а седой, лысый и почему-то похожий на Набокова) последний раз в своей жизни читал перед огромной аудиторией стихи <…>»342342
  Берг М. Другой Бродский [Электронный ресурс] // Персональный сайт М. Берга. http://www.mberg.net/


[Закрыть].

В такой ситуации существует «другой Бродский» – человек, который не соответствует ожиданиям большинства. Похожую необходимость «другого Пушкина», который должен был родиться после дуэли, фиксирует А. Битов: «Тот Пушкин сделал ВСЕ. Новый только начал. Пушкин переменился. Это было трудно. Но его хватило на перемену ради будущей жизни. Не хватило Судьбы – второй не было дано» (с. 95, курсив автора – Т.Ш.).

Созидание «прекрасной эпохи» – в борьбе с ней же – завершено. Настало будущее, которое предстоит преодолеть. «Гнуть свинцовый дрын или кровли жесть / Не рукой под черную юбку лезть» – это, на наш взгляд, сопоставление жизни поэта и жизни человека: первый, даже любя, плавит металл и ломает кость (собственную)343343
  Ср. « <…> чтоб пломбы в пасти плавились от жажды / коснуться – «бюст» зачеркиваю – уст!» («Двадцать сонетов к Марии Стюарт»).


[Закрыть]; второй обеспечивает этот Perpetuum Mobile для вечного движения поэзии первичной энергией, извлекаемой из окружающих тел344344
  Ср. «Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, / к сожалению, трудно. Красавице платье задрав, / видишь то, что искал, а не новые дивные дивы» («Конец прекрасной эпохи»).


[Закрыть].

Борьба поэта со временем изображена в стихотворении по аналогии с тем, как живой Пушкин из «Слова» Ахматовой продолжает в вечности побеждать «лишних дней толпу» – будущую стагнацию, установление памятников, но умерщвление самой поэзии. Смысл поэзии – в борьбе с современностью, с ее косностью и омертвением. Как пушкинская поэзия титаническим усилием преодолевает прошлое и будущее непонимание, так слово поэта, метафорически названное Бродским «камень-кость» (в этом образе можно увидеть соединение вечной и временной жизни), преодолевает настоящее.

Природа «твердой вещи» не совсем ясна «чужим ей», то есть преходящим эпохам, поэтому они предлагают два варианта существования: «Ржавей живей» (если «вещь» железная) и «Даешь песок, чтобы в гроб хромать, / Если ты из кости или камня, мать» (если из кости или камня, рассыпайся в песок). Как видим, «вещь» обнаруживает свою более древнюю природу, чем каменный и железный века человеческой цивилизации, не говоря уже о христианской эпохе с ее «вечной жизнью».

Вместе с тем, по-видимому, разгадка древней природы «твердой вещи» («А тот камень-кость, гвоздь моей красы, / Он скучает по вам с мезозоя, псы») проста: «твердая вещь» – это слово, которое было в начале Творения: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Иоан.1,1—2). Именно от этого Слова-Логоса «в веках борозда длинней, / Чем у вас с вечной жизнью и кадилом в ней».

Кадило здесь может понято как некий фимиам, напускающий таинственности, лишающий ясности. Глагол «кадить» во всех словарях имеет два значения: «курить ладаном» и «льстить, заискивать». Вспомним поговорку, в которой актуализируется сниженное значение слова, приводимую в словаре В. Даля: «Поп с кадилом, а черт с рогатиной». Очевидно, что Бродский имеет в виду значение слова «кадило», использующееся в разговорном стиле.

Возвращаясь к статье А. Ахматовой, которая послужила толчком для данной интерпретации, можно сказать, что «рукотворные памятники» есть варианты «кадила», которые отдавая должное заслугам поэта, отодвигают его поэзию в прошлое. Пример такой стагнации – замены поэта памятником в гротескной форме демонстрирует стихотворение Д. Пригова, в котором эта тенденция достигает апогея: «Внимательно коль приглядеться сегодня, / Увидишь, что Пушкин, который певец, / Пожалуй, скорее что бог плодородья / И стад охранитель, и народа отец. // Во всех деревнях, уголках бы ничтожных / Я бюсты везде бы поставил его, / А вот бы стихи я его уничтожил – / Ведь образ они принижают его»345345
  Пригов Д. А. Написанное с 1975 по 1989. М.: Новое литературное обозрение, 1997.


[Закрыть].

Финальное обращение Бродского к адресату («чужим», «лишних дней толпе», вставших «кодлом» вокруг «твердой вещи») – «псы». Это наименование, на наш взгляд, восходит к строкам О. Мандельштама: «Мне на плечи кидается век-волкодав, / Но не волк я по крови своей»346346
  Мандельштам О. Э. Собр. соч. в 4 т.: Т. 3. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1994. С. 46.


[Закрыть]. «Псы» – прошедшие века, которые своим опытом уничтожения человека противостоят величественной силе слова. Общие мотивы: «грядущие века» с «гремучей доблестью» – в последнем словосочетании эпитет, скорее всего, означает «ядовитую», по аналогии с гремучей змеей. Образ «кровавых костей в колесе» отражает характер современной эпохи, представляющейся поэту столь же кровожадной, как и эпоха петровских преобразований, с которой ассоциируется колесование как вид казни. «Первобытная краса» (ср. у Бродского «гвоздь моей красы») – антитеза современности. Наконец, образ «вещи» Бродского как воплощения поэта соотносится с образом «шапки в рукаве», с которой сравнивает себя лирический герой Мандельштама.

В случае если наша аналогия верна, получается, что Бродский противопоставляет свою «твердую вещь» мягкой «шапке в рукаве» Мандельштама. Речи героев, обращенные к непроясненным адресатам, сближают стихотворения по структуре: у Бродского они обращены, по-видимому, ко времени («Не замай меня, лишних дней толпа!»), у Мандельштама – к пространству: «Запихай меня лучше, как шапку, в рукав / Жаркой шубы сибирских степей. <…> Уведи меня в ночь, где течет Енисей / И сосна до звезды достает». Лирический герой Бродского не верит в существование такого заветного пространства, где можно было бы скрыться от бешеных «псов» настоящего времени, и судьба Мандельштама – лишнее тому подтверждение. Единственное спасение – та самая нерасчленимая «твердая вещь», что aere perennius (меди долговечнее), – слово поэта, о котором писала Анна Ахматова в «Слове о Пушкине».

***

Подведем итоги.

Мифологема памятника, берущая свое начало в античной поэзии, была творчески переработана Пушкиным, который сделал ее символом каждодневного труда поэта, его подвига «самостоянья». Это подразумевает ответственное отношение к собственному дару, манифестацию ежедневно исполняемого призвания: преодолевать жестокость собственного времени («жестокий век»), пробуждать «чувства добрые», призывать «милость к падшим» и быть послушным «веленью Божию».

В литературе ХХ в. эта мифологема претерпела изменения, связанные с вхождением в национальный менталитет скульптурного образа Пушкина, созданного А. М. Опекушиным, а впоследствии и другими авторами (ср. у Битова текстовая игра с фамилиями скульпторов: Опекушин – Аникушин). В частности, жанр горацианской оды эволюционировал к жанру разговора с монументом. Мы наблюдали этот процесс на примере стихотворений Маяковского, Есенина, Цветаевой, Бродского.

В стихотворении В. Маяковского «Юбилейное» использован фантастический прием оживления монумента, сходный с тем, который использовал Пушкин в маленькой трагедии «Каменный гость» и петербургской повести «Медный всадник». Отличие от пушкинских образов в том, что, сойдя с пьедестала, Пушкин превращается в живого человека, тем парадоксальней его возвращение обратно и превращение в «мумию». Лирический герой обращается к Пушкину в поисках экзистенциального собеседника в условиях советской несвободы, но попытка нравственного освобождения оборачивается самоподавлением бунта и возвращением статуи на пьедестал, а лирического героя Маяковского – в сферу советской идеологии.

Стихотворение «Пушкину» С. Есенина выражает понимание лирическим героем глобальной миссии Пушкина как человека, «который русской стал судьбой», понимание значимости биографического мифа о человеке, «в легендах ставшем, как туман». Вместе с тем в стихотворении отражается первоначальный смысл мифологемы поэта как хранителя речи, отсюда – значение памятника ему как памяти о его слове. Миссия поэта понята Есениным как путь гонимого и обреченного пророка, а ее суть – сохранение знания. Таким образом, несмотря на формальное следования жанру «разговора с памятником», Есенин возвращается к исходному пушкинскому пониманию концепта «памятник».

Мифологема памятника многообразно отразилась в творчестве М. Цветаевой: как в качестве синкретического образа «Памятник-Пушкина», в эссе «Мой Пушкин», который стал для нее воплощением победы поэта над своим временем, так и в форме резкого разделения на образы живого Пушкина и монумента в цикле «Стихи к Пушкину». Заглавие цикла подразумевает обращение, особую форму панхронического диалога двух поэтов. Цветаева, с одной стороны, придает мифологеме памятника резко негативную коннотацию – Командор (знак мертвенности). С другой стороны, отождествляя с образом Пушкиным другой монумент – «Медного всадника» Фальконе, придает мифологеме памятника особую динамику, противостоящую общелитературной тенденции изображения статичного памятника Пушкину, возникшей со времен установления скульптуры Опекушина.

Наиболее активно к мифологеме памятника обращался И. Бродский, который использовал как форму разговора с монументом («У памятника А.С.Пушкину в Одессе»), так и форму горацианской оды. Одно из стихотворений, согласно строфической форме, апеллирует через Пушкина к Державину («Я памятник воздвиг себе иной!»). Другое, по тому же принципу, к Горацию («Aere perennius»). В последнем стихотворении, несмотря его смысловую затрудненность (ср. понимание поэтического языка как затрудненного в теории В. Шкловского), наиболее полно реализуются мотивы мифологемы памятника, восходящие к Пушкину. Через диалог со старшими современниками А. Ахматовой и О. Мандельштамом реализуются основные смыслы мифологемы: борьба с «жестоким веком», каждодневный мучительный труд поэта, его соответствие первоначальной задаче – восстановления «в веках» роли Божественного слова, которое преодолевает все «напасти» выпавшие на долю поэта в ХХ в.

ГЛАВА 9. Заповедник

Мифологему музея-заповедника «Михайловское» можно представить в виде бинарной оппозиции «религиозного центра» / «заповедника человеческих нравов». В первом случае Михайловское позиционируется как священное место поклонения поэту (например, в творчестве К. Г. Паустовского); во втором как эпицентр фальши (в повести С. Д. Довлатова «Заповедник»). В повести Довлатова музей представлен как воплощение национального русского мифа, выхолощенного ритуалами, со своими служителями культа, такими, как его легендарный основатель С. Гейченко. Трагикомичность ситуации, изображаемой Довлатовым, в том, что хранители пушкинского культа оказываются глухи к явлению живого таланта. Похожий взгляд на Михайловский заповедник представлен в книге А. Балдина «Протяжение точки». Востребованность данной мифологемы подтверждается тем, что в одной из современных научных работ она получила наименование Михайловского текста347347
  Доброзракова, Г. А. Пушкинский миф в творчестве Сергея Довлатова. Автореф. канд. дис. Самара. 2001.


[Закрыть], по аналогии с Петербургским текстом В. Н. Топорова.