Автор книги: Татьяна Шеметова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Неожиданное сходство с балдинским образом Пушкина-Сверчка демонстрирует образ Пушкина в стихотворении В. Скифа, поэтические опыты которого опубликованы в сборнике «Русская поэзия. XXI век. Антология», вышедшем в 2010 г. Приведем его полностью.
Сверчок.
Он явился из шаткого мира…
Им беременна бренность была,
И сверчка – полуночниц кумира —
На запечном шестке родила.
Он усталое время покликал,
Пошептался с текучей звездой
И в пустынном углу запиликал,
У бессмертия встав на постой.
Был сверчок облюбован поэтом,
Как охотником – взят на крючок,
Чтобы петь и зимою, и летом:
Ведь поэт – это тоже сверчок.
В первой строфе наблюдается уже привычная энтомологическая параллель, связанная с топосом Сверчка: он «полуночниц кумир» (ночных бабочек, в современном языке эвфемизм женщин легкого поведения) и знает свой «запечный шесток» (ср. пословицу о сверчке, знающем свой шесток). Во второй строфе появляется образ «усталого времени», вызывающий в памяти образ допушкинской «предродовой пустоты» из книги А. Балдина (ср. «Им беременна бренность была») и пространства, как «пустынного угла». Таким образом складывается хронотоп ожидания, необходимости заполнения «пустотности» пространства и времени.
Сверчок у В. Скифа «кликает время», шепчется «с текучей звездой», пиликает – эти таинственные действия соответствуют коннотациям мифологемы у других писателей. Например, герой стихотворения Е. Евтушенко слышит «тоненький стрекот, / чуть похожий на шелест письма». Ночной хронотоп, который по В. Тюпе, является «вертикальным» хронотопом высшей тайны, в отличие от «горизонтального» дневного хронотопа, закономерно приводит Сверчка в стихотворении Скифа к бессмертию.
Менее удачной представляется третья строфа, в которой проводится аллегория поэта и сверчка, навеянная, по всей видимости, басней Крылова о Стрекозе.
Ср. И. Крылов: «Лето красное пропела; / Оглянуться не успела, / Как зима катит в глаза».
В. Скиф: «Чтобы петь и зимою, и летом / Ведь поэт – это тоже сверчок».
Вопреки этой максиме, пушкинский лирический герой, как мы помним из отрывка «Осень» (1833), не любит ни зимы, ни лета, ни даже весны, а разгар его творческого процесса приходится исключительно на осень.
Ср. также И. Крылов: «Ты все пела? Это дело <…>».
В. Скиф: «И поёт в Мироздании Пушкин <…>».
Таким образом, сквозь призму мифологемы Сверчка образ поэта предстает в стихотворении комически приуменьшенным, жалким, хрупким. Но вместе с тем это прообраз поэта вообще, поскольку конкретные биографические черты Пушкина в стихотворении отсутствуют: имя собственное он обретает только в финальном четверостишии, до этого речь шла о «запечном сверчке» и обобщенном «поэте», а в заключительной строфе – о Пушкине и «бессмертном Сверчке». Важный образ, который придает стихотворению композиционную завершенность и оправдывает некоторую патетическую заданность финала, это образ поэта как «зрачка мироздания». Это энигматический образ, не имеющий аллегорической разгадки. Пояснить его помогает аналогичный образ книги А. Балдина «Протяжение точки», в котором присутствует загадочная «смотрящая точка слова», а также «божественное задание», озвученное Пушкиным в стихотворении «Пророк»: « <…> и виждь, и внемли / И, обходя моря и земли,/ Глаголом жги <…>» (II, 304, курсив мой – Т.Ш.). Это пушкинское «виждь» современные писатели актуализируют в соответствующих «зрительных» образах.
***
В данном параграфе мы увидели, что мифологема Сверчка получила свое развитие как в прозаических, так и в поэтических текстах в качестве:
материала для целого сюжета («Петербургская ворожея» Б. Садовского);
трансформации сюжета от версии к версии, от мифологемы к мифологеме («Протяжение точки» А. Балдина);
одного из элементов лирического сюжета-переживания («Жирный смрад политической кухни» Е. Евтушенко, «Болдинские дали» В. Крещика, «Сверчок» В. Скифа).
Теоретик мифа Я. Голосовкер, анализируя в одноименной работе «логику мифа»205205
Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М., 1987.
[Закрыть], указывает на роль контраста в нем: принцип контраста проводится в разнообразных планах, создавая как бы систему кривых, по которым двигаются детали единичных конкретных образов. Мы убедились, что изучение движения образа Сверчка по «кривой смысла» до превращения этой кривой в замкнутый круг реализуется в литературе ХХ века как логика широчайшего комбинирования различных мифологем.
ГЛАВА 4. Потомок негров
Эта мифологема настолько укрепилась в национальном сознании, что строки С. Есенина из стихотворения «Пушкину» (1924) «Блондинистый, почти белесый <…>»206206
Есенин С. А. Полн. собр. соч.: В 7 т.: Т. 1. М.: Наука; Голос, 1995—2002. 1995. С. 203.
[Закрыть] звучат неожиданно, парадоксально: «потомок негров» означает уникальность; «белесость» – безликость, обычность. В ХХ веке «белесость» Пушкина – открытие, сродни демифологизации Абрама Терца, одним из первых в «Прогулках с Пушкиным» заговорившего о пушкинской «легкости», граничащей с легкомыслием.
Данная мифологема подробно разработана в романе Ю. Тынянова «Пушкин». Вот как приветствует младенца, согласно Ю. Тынянову, Петр Абрамович Ганнибал, двоюродный дед поэта:
«Ребенок в самом деле не спал. Он спокойно смотрел бессмысленными небольшими глазами цвета морской воды, еще не устоявшегося, утробного.
Арап всматривался в него.
– Белобрыс, – сказал он.
Он посмотрел еще.
– Кулер белесоватый.
Ребенок задвигался, смотря мимо всех.
– Расцелуйте его в прах! – закричал арап. – Честное аннибальское слово – львенок, арапчонок! Милый! Аннибал великолепный! В деда пошел! Взгляд! Принимаю! Вина!» (с.31—32).
Для описания «старых арапов», родственников Пушкина «по Ганнибальской линии», в романе характерны такие черты, как естественность, внутренняя грация, порывистость и искренность реакций, парадоксально связанная с хитростью, изворотливостью, лукавством. Например, описание Петра Абрамыча Ганнибала (которого Тынянов называет «Аннибалом» в прямой и несобственно прямой речи героев, а в косвенной – «Ганнибалом»), подчеркивающее его резкую контрастность с другими посетителями гостиной: «Он был небольшого роста, с небольшой головкой, желтыми руками, тонок в талии; с выпуклым лбом, с седыми клочковатыми волосами. <…> двигался легко, не прикасаясь к полу пятками» (с.21); «Старик вдруг остановил обезьяньи глазки на Сергее Львовиче» (с.22).
Похожие черты использует впоследствии В. Набоков для фикционального описания «старого Пушкина», почудившегося молодым героям, сидящим в театральной ложе, в романе «Дар» (1935—1937). Эта интертекстуальная связь, которая существует зачастую независимо от желания авторов, по принципу притяжения-отталкивания, возможно, объясняет неприятие писателем романа Ю. Тынянова «Пушкин», отразившееся в статье «Пушкин, или правда и правдоподобие», появившейся приблизительно в то время когда роман Тынянова стал известен (1937).
Исследователь А. Монье в статье «Набоков в пушкинском зеркале» определил это эссе как «ключевое» для эстетики Набокова. Нас интересует первая часть эссе, где он формулирует свое отношение к жанру «романизированной биографии»207207
Монье А. В. Набоков в Пушкинском зеркале // Вл. Набоков: Pro et contra. СПб., 2001. С. 551—557.
[Закрыть], предположительно адресуясь к Тынянову (а, возможно, и к самому себе): «И все-таки наступает роковой момент, когда самый целомудренный ученый почти безотчетно принимается создавать роман, и вот литературная ложь уже поселилась в этом произведении добросовестного эрудита так же грубо, как в творении беспардонного компилятора»208208
Набоков В. В. Романы. Рассказы. Эссе. СПб., 1993. С. 415.
[Закрыть]. В статье В. Голицыной сопоставляется это выступление Набокова и статья Ю. Тынянова «Мнимый Пушкин» (1922); по ее мнению «близость проступает не только на смысловом, но и на образно-стилевом уровне»209209
Голицына В. Н. Эссе Вл. Набокова «Пушкин, или правда и правдоподобие». К вопросу о беллетризации образа Пушкина // Беллетристическая пушкиниана XIX – XXI веков. С. 117.
[Закрыть].
Сам Набоков работал в этот период над романом «Дар», в котором пушкинский миф накладывается в сознании героя на миф об отце. Обратим внимание на деталь – «горячую маленькую руку», которая перекликается с тыняновскими «небольшими ростом, с небольшой головкой, желтыми руками» Петра Абрамыча. Общие коннотации: небольшой – маленький, желтый («африканский») – горячий:
«Пушкин входил в его кровь. С голосом Пушкина сливался голос отца. Он целовал горячую маленькую руку, принимая ее за другую крупную, руку, пахнувшую утренним калачом. Он помнил, что няню к ним взяли оттуда же, откуда была Арина Родионовна, – из-за Гатчины, с Суйды: это было в часе езды от их мест – и она тоже говорила „эдак певком“. <…> От прозы Пушкина он перешел к его жизни, так что вначале ритм пушкинского века мешался с ритмом жизни отца»210210
Набоков В. В. Собр. соч. в 5 т.: Т. 4. СПб: Симпозиум, 2000. С. 284. Далее страницы указаны в тексте в скобках.
[Закрыть].
Мифологема негритянского происхождения Пушкина всесторонне обыгрывается Набоковым в мемуарах выдуманного современника поэта Сукощекова. Во-первых, герои приводят в театр деда Годунова-Чердынцева, некоего Ч., двадцать лет не бывавшего в России, на драму «Отелло», в которой главную партию исполняет настоящий негр: «Нашего плантатора сперва как бы рассмешило появление настоящего негра на сцене. К дивной мощи его игры он остался равнодушен <…>» (с.283). Во-вторых, мнимый Пушкин (которого молодые повесы выдают путешественнику Ч. за подлинного избежавшего пули «седого Пушкина») «преоригинально наслаждался игрою африканца»: «потомок негров» смотрит на африканца. В третьих, внешний облик старого Пушкина очень близок описанному Тыняновым Петру Абрамовичу Ганнибалу: небольшой рост, желтоватый цвет кожи, растрепанные волосы, толстые губы, стремительность и красота движений.
Ср.: «Небольшого роста, в поношенном фраке, желтовато-смуглый, с растрепанными пепельными баками и проседью в жидких, взъерошенных волосах <…> толстые губы вздрагивали, ноздри были раздуты, при иных пассажах он даже подскакивал и стучал от удовольствия по барьеру, сверкая перстнями <…> я смотрел на эти резкие морщины, на широкий нос, на большие уши… <…> вот эта желтая рука, сжимающая маленький дамский бинокль, написала „Анчар“, „Графа Нулина“, „Египетские Ночи“… <…> Седой Пушкин порывисто встал и все еще улыбаясь, со светлым блеском в молодых глазах, быстро вышел из ложи» (с.284).
Действительно, негритянские черты, столь явно отмечаемые мемуаристами в детстве, постепенно исчезают в зрелом возрасте, почти отсутствуют в самых известных портретах Пушкина. М. Цветаева в эссе «Мой Пушкин» говорит о «явной светлоглазости его многочисленных портретов» (V, 58). Вполне логично, что «сгущенные» в детстве черты вновь начнут проявляться в старости, что и фиксирует Набоков, делая своего «старика Пушкина» похожим на деда, тыняновского Абрама Петровича Ганнибала.
Мы уже отмечали выше, что с образами родителей, а также дяди Пушкина Василия Львовича в роман Тынянова вводится тема «легкости в мыслях необыкновенной», если воспользоваться словами Гоголя. Этой теме противопоставлена тема своеобразия, чудесной непохожести, связанной с образами маленького Пушкина и старых Ганнибалов. По замечанию исследователя, герой у Тынянова «мыслится как точка пересечения исторических, культурных и, в частности, биологических кодов»211211
Назаренко М. Литература и биография в романе Ю.Н.Тынянова «Пушкин» // А.С.Пушкин и мировой литературный процесс. Одесса: Астропринт, 2005. С. 285—298.
[Закрыть]. Несмотря на кажущуюся амбивалентность «пушкинского» и «ганнибаловского» биологических кодов, явное предпочтение писатель отдает второму, поскольку при описании «черных» родственников отсутствует сатирическое до карикатурности начало, сопровождающее образы братьев Пушкиных. Даже образ «прекрасной креолки», равнодушной и жестокой, лишен сатирических обертонов, тогда как братья Пушкины в романе Тынянова при всей своей одаренности почти всегда смешны, а иногда жалки.
в понимании М. Цветаевой
Необычный поворот мифологемы «потомок негров» можно наблюдать в творчестве М. Цветаевой. За пять лет до написания эссе «Мой Пушкин» Цветаева писала Борису Пастернаку о постоянном взаимодействии с творчеством поэта:
«Я с Пушкиным, мысленно, с 16-ти лет – всегда гуляю, никогда не целуюсь, ни разу, – ни малейшего соблазна. Пушкин никогда мне не писал „Для берегов отчизны дальней“, но зато последнее его письмо, последняя строка его руки – мне, Борис, – „так нужно писать историю“»212212
Цветаева М. И. Неизданное. Сводные тетради. М.: Эллис Лак, 1997. С. 443.
[Закрыть].
Как видим, цветаевские «прогулки с Пушкиным» начались еще раньше, чем их предпринял Абрам Терц. Причем из двух адресатов поэта Цветаева примеряет на себя не образ одной из его возлюбленных Амалии Ризнич, а скромную, на первый взгляд, роль писательницы А. О. Ишимовой. Имеется в виду оказавшееся последним письмо Пушкина к сотруднице «Современника» в связи с ее книгой «История России в рассказах для детей», где, в частности, говорилось: «Вот как надобно писать!». Естественно, что деловая записка к Ишимовой, став «последней строкой его руки», мифологизируется не только Цветаевой, но и всей последующей пушкинистикой.
Как отмечает Д. Бургин в книге «Марина Цветаева и трангрессивный эрос»,
Поэтесса постоянно говорит об его африканской крови и на основании происхождения развивает идею об избранной, особой «расе» русских поэтов, начало которой положил Пушкин. Ее подход к русской поэзии, по мысли исследователя, «выглядит как трактат о генетике, но, согласно этому генетическому исследованию, поэт, если он обладает гением, может и должен питать и взращивать себя сам, изнутри»214214
Там же.
[Закрыть]. Развивая мысль о «негре» -поэте, Цветаева пишет Пастернаку: «Морда (ласкательное) у тебя… совершенно с Колониальной выставки. Ты думал о себе – эфиопе? арапе? О связи – через кровь – с Пушкиным – Ганнибалом – Петром. О преемственности. Об ответственности… Если бы ты, очень тебе советую, Борис, ощутил в себе эту негрскую кровь (NB! в 1916 г. какой-то профессор написал 2 тома исследований, что Пушкин – еврей, т. е. семит…)»215215
Цветаева М. И. Неизданное. С. 442.
[Закрыть].
В цикле Цветаевой «Стихи к Пушкину» (1931) гневная отповедь пушкинистам-эмигрантам, «Беженство свое смешавшим / С белым бешенством его», основывается на противопоставлении «африканского самовола» – «гувернеру», воспитателю нравственности, каким хотят его представить критики, больные «белокровьем мозга», по образному выражению Цветаевой. Их «измышлениям» она противопоставляет образ черного Пушкина – хохочущего негра:
Белокровье мозга, морга
Синь – с оскалом негра, горло
Кажущим… (II, 282)
Для автора стихотворения он «наших прадедов умора», в чем нам видится отражение и продолжение ставшего уже общим местом блоковского понимания «веселого имени: Пушкин». Современный исследователь Д. Бургин справедливо отмечает, что «цветаевский Черный Бунтовщик – это настолько же характеристика ее собственного бунтарского гения, насколько и истинного Пушкина»216216
Бургин Д. Л. Указ соч. С. 198.
[Закрыть]. Однако Диана Бургин, будучи англоязычным автором, по-видимому, недооценивает ироническую сторону этого сопоставления: к концу стихотворения, по мнению исследователя, цветаевский Пушкин, «освобожден от пут одного набора стереотипов только для того, чтобы угодить в другой. Ее Пушкин оказывается тоже обреченным на определенную роль – «сказлозубого» здоровяка-негра, страшного в ярости», это « <…> не столько Черный Пушкин, сколько Пушкин в черном гриме»217217
Там же. С. 199.
[Закрыть]. Такой вывод критика, на наш взгляд, противоречит ее собственной концепции, где цветаевский «негр» – метафора инаковости любого прирожденного поэта. Таким «метисом» выступает во втором стихотворении цикла «Стихи к Пушкину» и царь Петр I:
Сей не по снегам смуглолицый
Российским – снегов Измаил!
Уж он бы заморскую птицу
Архивами не заморил!
Сей, не по кровям торопливый
Славянским, сей тоже – метис!
Уж ты б у него по архивам
Отечественным не закис! (II, 285).
«Горло кажущий» «оскал негра» – это всего лишь метафора хохочущего поэта. Согласно воспоминаниям современников, Брюллов говорил про Пушкина: «Какой Пушкин счастливец! Так смеется, что словно кишки видны!»218218
Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 348.
[Закрыть]. Эта «веселая» составляющая цветаевского Пушкина отнюдь не учитывается Дианой Бургин, отсюда возникает в ее воображении ни с чем не сообразный «„скалозубый“ здоровяк-негр»; причем «скалозубость» явно прочитывается критиком не как синоним «зубоскальства», то есть склонности к насмешкам, а в качестве какого-то страшного «оскала», возможно, возникшего в сознании исследователя как аллюзия на цветаевского же Пугачева-«волка» (V, 69).
Книга Д. Бургин «Марина Цветаева и трангрессивный эрос» (2000), несмотря на резкое неприятие российской критикой219219
См.: Арутюнов С. Трансгрессивный эрос или лесбийский эпос? // Знамя. 2001. №3; Шевеленко И. Диана Левис Бургин, «Марина Цветаева и трансгрессивный эрос» // Новая Русская книга. 2000. Вып. 5.
[Закрыть], содержит немало важных наблюдений, в том числе в сфере обновления Цветаевой пушкинского мифа. Так, ученый отмечает: «в нотабене своего письма к Пастернаку после изложения теории, „что Пушкин – еврей, т. е. семит“, она добавляет и позднее комментирует: „Переставь, т. е. напиши 2 тома исследований, или одно свое двустишие, что Пастернак – негр“. В творчестве Цветаевой обнаруживается тенденция к сопоставлению негров и евреев, которые, на ее взгляд, разделяли с поэтами судьбу гонимых и преследуемых изгоев общества»220220
Бургин Д. Л. Указ. соч. С. 200.
[Закрыть].
Мифологема потомка негров превращается в эссе «Мой Пушкин» в символ не только избранничества, пророческой сущности поэта, как это было в «Стихах Пушкину», но и в символ изгойства: «Боже, как сбылось! Какой поэт из бывших и сущих не негр, и какого поэта – не убили?» (V, 59). Ср. в «Поэме конца» (1924): «В сем христианнейшем из миров / Поэты – жиды!» (III, 48). Сознательный выбор М. Цветаевой маргинального пути в жизни и литературе знаменует неразрывность нравственно-эстетического понимания сущности поэзии.
«Избранничество-изгойство» как онтологический выборАбрама Терца
Интересные параллели с темой «избранничества-изгойства», связанную с мифологемой потомка негров у Цветаевой, можно найти в «Прогулках с Пушкиным» Абрама Терца. Во-первых, псевдоним Андрея Синявского апеллирует сразу и к «черному деду» (слова из «Моей родословной») Пушкина – Абраму Ганнибалу, и к одесскому бандиту, еврею Абрашке Терцу (Стеньке Разину, Емельке Пугачеву?). Вспомним описание Синявским своего «черного двойника» в романе «Спокойной ночи!»: «А только он, он, мой черный герой, для пущей вздорности, на потеху, ради того, собственно, чтобы было заранее интереснее и смешнее, и прозванный по-свойски „Абрамом“, с режущим закреплением „Терц“, лишь он подсказал тогда, что все идет правильно, как надо, по замышленному сюжету, нуждающемуся в реализации, как случалось в литературе не раз, – в доведении до конца, до правды, всех этих сравнений, метафор, за которые автору, естественно, подобает платить головой…»221221
Терц А. Спокойной ночи. Париж: Синтаксис, 1984. С. 19.
[Закрыть].
Бродячий сюжет, реализовавшийся в жизни Синявского, через некоторое время вновь повторился в жизни Иосифа Бродского и «сделал», по выражению Ахматовой, его судьбу. В современной литературе к нему обратилась Т. Толстая, поставив в романе «Кысь» протагониста Никиту Ивановича перед соответствующим выбором: «Неприятный был разговор. Неприятный. Пусть бы, конечно, Никита Иваныч и дальше жил себе, – сколько ему там отмерено? этого знать нельзя; – но жизнь требует выбора. Ты за искусство али против? – спрашивает жизнь, и се, настал час ответа. Такие пироги»222222
Толстая Т. Кысь. М.: Эксмо, 2010. С. 404 – 405.
[Закрыть]. В роли строго вопрошающей жизни выступает «неандерталец» Бенедикт, который требует от своего учителя «полной гибели всерьез», выражаясь словами Пастернака, для доказательства своей верности высокому искусству в лице Пушкина. Бенедикт и Абрам Терц – ролевые персонажи, необходимые авторам, чтобы взглянуть на проблему взаимоотношений искусства и жизни отстраненно и объективно.
Импровизация Терца о негритянском происхождении Пушкина особенностями поэтического мышления напоминает эссе Цветаевой «Мой Пушкин», вышедшее впервые в Советском Союзе в 1967 году в журнале «Наука и жизнь». В данном случае непосредственная передача мифологемы «из рук в руки» не так важна, как встреча в общем культурном пространстве пушкинского мифа.
Ср. Цветаева: «Пушкин был негр. У Пушкина были бакенбарды (NB! только у негров и у старых генералов), у Пушкина были волосы вверх и губы наружу, и черные, с синими белками, как у щенка, глаза, – черные вопреки явной светлоглазости его многочисленных портретов. (Раз негр – черные.) Пушкин был такой же негр, как тот негр в Александровском пассаже, рядом с белым стоячим медведем, над вечно-сухим фонтаном, куда мы с матерью ходили посмотреть: не забил ли? Фонтаны никогда не бьют (да как это они бы делали?), русский поэт – негр, поэт – негр, и поэта – убили» (V, 58).
Терц: «Негр – это хорошо. Негр – это нет. Негр – это небо. „Под небом Африки моей“. Африка и есть небо. Небесный выходец. Скорее бес. Не от мира сего. Жрец. Как вторая, небесная родина, только более доступная, текущая в жилах, подземная, горячая, клокочущая преисподней, прорывающаяся в лице и в характере»223223
Синявский А. (Абрам Терц) Прогулки с Пушкиным // Синявский А. Путешествие на Черную речку. М.: Изографус, ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 73. Далее ссылки на это издание в тексте в скобках.
[Закрыть].
Это сходство в решении мифологемы потомка негров двумя писателями, принадлежащими разным к эпохам ее функционирования, свидетельствует о том, что «воля языка» находится строго в рамках пушкинского мифа. Подобно Цветаевой, Абрам Терц говорит уже не об «арапе», как Тынянов, пользующийся лексикой предыдущей эпохи, и даже не о «потомке негров», согласно пушкинской автомифологеме, а о некоем символическом «негре», соединившем в своей крови разнородные начала. Само слово «негр» вызывает у писателя, как и у поэтессы, целый спектр аллюзий, прочно связанных, тем не менее, с «поэтической вселенной» Пушкина.
Незамутненный «детский» взгляд двух писателей, «не искаженный» авторским сознанием (что надо понимать метафорически), как бы приглашает читателя к словесной игре в ассоциации, которую хочется продолжить: негр – это нега и тигр, это Онегин и гены.
В статье П. Спиваковского «Постмодернистский миф о Пушкине. Версия Синявского» говорится о некоей «релятивистской мифологии»224224
Спиваковский П. Постмодернистский миф о Пушкине. Версия Синявского // Новый мир. 2010. №5. С. 159—165.
[Закрыть], которая присуща постмодернизму в целом и творчеству Синявского как «первого постмодерниста» в особенности. Релятивизм как «доброжелательно-безразличное отношение абсолютно ко всем» критик считает неправомерно приписанным Синявским Пушкину. На наш взгляд, у Синявского речь идет все же не о релятивизме и безразличии, а о «равновесии» симпатии и сострадания как протагонистам, так и антагонистам – отсутствии завершающего суда над героями.
В этой оценке Пушкина Синявский идет вслед за хрестоматийными оценками личности и творчества поэта, данными Гоголем и Белинским. Гоголь в статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии» писал:
От этого высказывания – уже один шаг до метафорической пушкинской «пустоты» Синявского. Сравним теперь с мнением Белинского из статьи пятой «Сочинений Александра Пушкина»:
Исходя из этого общего наблюдения, критики делали похожие промежуточные выводы. Гоголь – о том, что, имея орудия борьбы, поэт «на битву <…> не вышел»; Белинский отказывал поэту «в ответах на тревожные, болезненные вопросы настоящего»227227
Там же. С. 54.
[Закрыть]. Не найдя ответа, почему, будучи вооруженным лучше всех, Пушкин «не вышел на битву», и Гоголь и Белинский разными путями приходят к выводу о том, что Пушкину не надо было заниматься поиском истины, поскольку она уже содержалась в его поэзии как найденная «красота» и «лелеющая душу гуманность».
Цветаева в следующем веке уже будет трактовать красоту как пустоту: «Чистое явление гения, как чистое явление красоты. Красоты, то есть пустоты»228228
Цветаева М. Наталья Гончарова // Цветы и гончарня. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2006. С. 79.
[Закрыть]. Следствие этого понимания – ее уход в зрелом творчестве от внешней красоты стиха; тягу Пушкина к Наталье Гончаровой она характеризует как тягу переполненности к пустоте.
Буквально трактуя метафорическую «пустоту» Пушкина у Синявского, критик делает вывод о том, что писатель отказывает Пушкину и в глубине:
Мы говорили выше о восприятии Синявским пушкинского мифа во всей его цельности, включая творческое (как бы свободное от автора, «языковое») обращение с мифологемами, но это не свидетельствует о разрушении изначальной основы пушкинского мифа и создании на его месте своего варианта «постмодернистского мифа». Пушкинский миф воспринимается и применяется (и примеряется) Синявским, как любым другим писателем, к своему времени и к себе лично.
В частности, применение негативно окрашенных образов «пустоты», «вампиризма» Пушкина можно объяснить общей «поэтикой чудовищного», свойственной так называемой «лагерной критике», в которой происходит не только метафизический, но и лексический переворот. Как показывает А. Эткинд, «вампиризм» в поэтическом мире Синявского – инвариантная черта любого писателя230230
Эткинд А. Седло Синявского: лагерная критика в культурной истории советского периода // НЛО. 2010. №101. С. 280 – 303.
[Закрыть]. Например, обсуждение первой публикации «Прогулок с Пушкиным» на родине вызывает у писателя следующую радостную автохарактеристику: «Никогда и не снилось вампиру попасть на родное пепелище»231231
Синявский А. Путешествие на Черную речку. С. 376.
[Закрыть]. Эта привнесенная в пушкинский миф поэтика, на наш взгляд, углубляет и расширяет его. Другое дело, что в массовом сознании от терцевского Пушкина зачастую остается только общее место: «тонкие эротические ножки», на которых он «вбежал в поэзию».
В поисках «живого Пушкина» Синявский обращается к приемам «поэтики чудовищного», включающего авторскую маску Абрама Терца, и находит его в самоидентификации поэта с негром:
«Это уже абсолютно живой, мгновенно узнаваемый Пушкин (не то что Поэт), лишь немного утрированный, совмещающий в себе человеческие черты с поэтическими в той густейшей смеси, что порождает уже новое качество, нерасторгаемое единство чудесной экзотики, душевного жара и привлекательного уродства, более отвечающего званию артиста, нежели стандартная маска певца с цевницей» (с.73).
Мифологизация образа поэта была свойственна русской литературе с начала ее существования. Как заметил Ю. Лотман в статье «О содержании и структуре понятия «художественная литература», в XVIII – XIX вв. особая роль поэта в обществе стала осознаваться особенно ярко. Отсюда возникало противостояние поэтов, играющих различные социальные роли. В XVIII – XIX вв. это «святой», «возвышенный певец», бард, бич пороков (Державин, Капнист, Гнедич, Рылеев), которому противостоит «юродивый», поэт-пьяница, сатир (Костров, Милонов, Барков)232232
Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т.: Т. 1. Таллинн, 1992. С. 212 – 213.
[Закрыть]. Пушкин Синявского находит свою нишу примиряющего медиатора в этой бинарной оппозиции.
Благодаря мифологеме потомка негров, Пушкин Синявского обретает искомую индивидуальность, которая позволит ему на равных войти и в более сложно устроенную иерархию мировой культуры:
«Безупречный пушкинский вкус избрал негра в соавторы, угадав, что черная, обезьянообразная харя пойдет ему лучше ангельского личика Ленского, что она-то и есть его подлинное лицо, которым можно гордиться и которое красит его так же, как хромота – Байрона, безобразие – Сократа, пуще всех Рафаэлей. И потом, чорт побери, в этой морде бездна иронии!..» (с.73).
Ср. выше у Цветаевой: «морда с Колониальной выставки».
Нетрудно сопоставить тему пушкинского двойничества (черная, обезьянообразная харя / ангельское личико Ленского), возникающего в этом пассаже, с автобиографическим двойничеством самого Синявского в романе «Спокойной ночи!» (бандит Абрам Терц / всеми уважаемый А. Д. Синявский) по принципу: черное / белое. Однако это «двойное двойничество» не должно сводить на нет самостоятельную ценность гносеологических догадок Синявского, изобразившего в художественной форме несобственно прямой пушкинской речи зарождение мифологемы и рефлексию поэта над ней.
Одним из ключей к самосознанию Пушкина становится для Терца мифологема потомка негров. Пародируя интонации и лексику пушкинского мифа, обращаясь и с ним, как с живым организмом, конечной целью Терц все же считал, на наш взгляд, нахождение общего языка с Пушкиным.
Далее в тексте «Прогулок…» возникает тема избранничества-изгойства потомка негров, как по содержанию, так по образности близкая цветаевской манифестации пушкинского мифа:
«О, как уцепился Пушкин за свою негритянскую внешность и свое африканское прошлое, полюбившееся ему, пожалуй, сильнее, чем прошлое дворянское. Ибо, помимо родства по крови, тут было родство по духу. По фантазии. Дворян-то много, а негр – один. Среди всего необъятного бледного человечества один-единственный, яркий, как уголь, поэт. Отелло. Поэтический негатив человека. Курсив. Графит. Особенный, ни на кого не похожий. Такому и Демон не требуется. Сам – негр» (с.73).
Интеллектуально насыщенная проза Синявского здесь находит соответствующую ей модернистскую форму «потока сознания», но настолько «жизнетворческую», переосмысляющую пушкинский миф, что, как нам представляется, о релятивизме не может быть и речи. Это одна из самых светлых книг А. Синявского: в ней рассказ о становлении пушкинского гения становится рассказом о преодолении экзистенциального тупика человеком ХХ в.
Тупик вечного изгойства поэта снимается Терцем hic et nunc постижением ценности конкретной пушкинской личности, метафорически связанной с его мифологической родиной – Африкой:
«А у Пушкина уже была своя, личная (никому не отдам!) Африка. И он играл в нее так же, как какой-нибудь теперешний мальчик, играя в индейцев, вдруг постигает, что он и есть самый настоящий индеец, и ему смешно, и почему-то жалко себя, и всё дрожит внутри от горького счастья <…>» (с.73).
Модернизация мифа и интимизация образа Пушкина осуществляется в «Прогулках…» в рамках существующей иерархии. Изгойство как непохожесть на других вознаграждается счастьем неожиданной встречи с собой как с другим. В этом нам видится важное проявление аксиологии пушкинского мифа, которое можно сопоставить с явлением «другого я» в «Пророке»: «я влачился» – «Серафим явился» (другой я). Целесообразно сопоставить это проявление аксиологии пушкинского мифа в «Прогулках…» с одним из положений философии Бахтина – утверждением личности как «я-для-себя», «я-для-другого», «другой-для-меня». «Я-для-себя», по Бахтину, это «жизнь, которую я признаю своей, в которой я активно нахожу себя…»233233
Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство 1979. С. 105.
[Закрыть], то есть личная, конкретная и глубоко индивидуальная точка зрения человека на мир и на себя самого.
С другой стороны, Бахтин особо подчеркивает диалогичность сознания и самосознания человека, принципиальную несамодостаточность «одного сознания». Из этого очевидного постулата бахтинской онтологии можно вывести стремление терцевского Пушкина собственную жизнь расценивать как феномен культуры, прочитывать ее в контексте мировой истории, общечеловеческого мифа:
«Если белой костью своего дворянского рода Пушкин узаконивал себя в национальной семье, в истории, то негритянская кровь уводила его к первобытным истокам творчества, к природе, к мифу. Черная раса, как говорят знатоки, древнее белой, и поддержанный ею поэт кидался в дионисийские игры, венчая в одной личине Африку и Элладу, искусство и звериный инстинкт» (с.74, выделено мной – Т.Ш.).
