Читать книгу "Пушкин в русской литературе ХХ века. От Ахматовой до Бродского"

ГЛАВА 7. Дуэль

Многозначность данной мифологемы обоснованна различными трактовками последней пушкинской дуэли в литературе ХХ в. Стихотворный реквием М.Ю.Лермонтова «Смерть поэта» (1837) стал той призмой, сквозь которую многие писатели видели это событие. Поэт изображает пушкинскую дуэль именно как «ритуализованное убийство», если воспользоваться термином Лотмана: «Вы, жадною толпой стоящие у трона, / Свободы, Гения и Славы палачи!». Соответственно мифологизирован и образ Дантеса, который прямо назван хладнокровным убийцей, более того, ему приданы демонические черты: «Смеясь, он дерзко презирал / Земли чужой язык и нравы». Напротив, образ Пушкина рисуется поэту в христианских терминах: «И, прежний сняв венок, – они венец терновый, / Увитый лаврами, надели на него, / Но иглы тайные сурово / Язвили славное чело». Жизнь Пушкина перед дуэлью воспринимается почти как «страсти Христовы», особенно акцентируется дважды повторенный эпитет «последние». Ср.: «Веселитесь… он мучений / Последних вынести не мог»; «Отравлены его последние мгновенья». Названы и главные виновники убийства-«распятия» – «палачи», «стоящие у трона».

Марина Цветаева в цикле «Стихи к Пушкину» (1931) доводит до апогея лермонтовскую гиперболу, называя «певцеубийцей» (II, 289) уже не Дантеса, но прямо Николая I, противопоставляя ему другого императора – Петра I: «За непринужденный поклон / Разжалованный – Николаем, / Пожалованный бы – Петром!».

В очерке «Две Гончаровы» (1929) Цветаева противопоставляет жене Пушкина свою современницу Наталью Сергеевну Гончарову. Изнывающей от безделья и скуки в доме гениального мужа красавице, «богине» и «ничтожеству», ставшей, по мнению поэтессы, главным орудием уничтожения Пушкина, она противопоставляет выдающуюся художницу, которую характеризует следующим образом: «Вся Гончарова в двух словах: дар и труд. Дар труда. Труд дара»274274
  Цветаева М. Цветы и гончарня. С. 139.


[Закрыть]. Образы пушкинской поэзии из стихотворений «Труд» и «Дар напрасный, дар случайный» становятся средством характеристики творчества художницы, чья личность, нераздельная с дарованием, становится сопоставима не столько с ее тезкой Натальей Гончаровой, сколько с самим Пушкиным.

Сравнивая влияние художницы на современников, Цветаева пишет об «освободительном» влиянии подлинного творчества, которое не подчиняет себе, заставляя подражать единожды найденному методу, а помогает представителю следующего поколения раскрыть собственный потенциал. Неявно полемизируя с В. Вересаевым, разделявшим Пушкина-художника и Пушкина-личность, Цветаева говорит о невозможности «рассечь» в подлинном творце человека и художника. По мысли Цветаевой, творчество и личность Пушкина не является отошедшей в прошлое частью истории литературы, а возрождается в каждом подлинном деятеле искусства.

Неоднократное сопоставление в очерке Натальи Николаевны Гончаровой с Еленой Троянской имплицитно вводит тему соперничества «царей». Царствующего в поэзии Пушкина, который «незаконно» стал обладателем первой красавицы, вызвав тем «зависть богов» и царствующего в России Николая I, мифологизация которого в качестве соперника за власть над умами людей, выражается, в частности, в акцентированном наименовании царя словом из пушкинского лексикона «Государь».

Во второй половине ХХ в. Давид Самойлов демифологизирует образ царя в фантастическом «Свободном стихе» («В третьем тысячелетье…», 1973), где переводит желаемое Цветаевой событие из условного в изъявительное наклонение, смешав между собой несколько исторических хронотопов. В стихотворении Самойлова Петр I обходится с поэтом точно так же, как обходился с ним в реальности Николай I: признает дарование, недоволен поведением, справедливо подозревает, что Пушкин, если перефразировать предсмертное изречение поэта, «не вполне его».

Дантес как будущий убийца Пушкина в «Свободном стихе» – такая же константа, как «мин херц» в устах Петра, курчавость Пушкина и чернота Ганнибала. Как видим, самойловский «фантастический» Петр I так же не может спасти Пушкина, как реальный Николай I не является его убийцей. Соответственно отношение к власти у «фантастического Пушкина» Самойлова так же лишено высоких иллюзий (свойственных Цветаевой при оценке такой неоднозначной исторической личности, как Петр I), как и у самого Пушкина. Последний в «Моей родословной» подчеркивает, что один из его непокорных предков был казнен Петром I: «С Петром мой пращур не поладил / И был за то повешен им» (III, 198). Подчеркивая «нейтральность» роли Дантеса в гибели Пушкина, Самойлов отступает от лермонтовской версии и лишает его образ демонического ореола.

А. Немзер так объясняет замысел Самойлова: « <…> история Пушкина может (должна) разыгрываться в любых декорациях, при обращении к ней, как и к евангельской истории, не требуется «достоверность». Трагический финал не отменяет красоты и совершенства пушкинской жизни, потому что выстрел Дантеса не завершает бытие Пушкина. Ведь и созерцая картины, запечатлевшие Святое семейство, мы помним о земном конце Того, Кто там представлен младенцем, но помним и о Его воскресении, а потому одновременно восхищаемся зримой красотой (в том числе пейзажа и костюмов), ощущаем скорбь и переживаем освобождающую радость»275275
  Немзер А. Фантастическое литературоведение Давида Самойлова. С. 251.


[Закрыть]. Судя по этому высказыванию, критик видит в стихотворении Самойлова эстетизацию дуэли; она, по этой логике, является естественным завершением «земной жизни» поэта, придавая ей искомую композиционную завершенность. По мнению А. Немзера, высказанному им по другому поводу, «Дуэль – это честь и независимость. Это один из немногих способов отстоять свое личное достоинство. Вызов обращен не только к оскорбителю, но и к социальному механизму»276276
  Немзер А. К барьеру! Двенадцать поединков на телеканале «Культура» // Время новостей. №19. 5 февраля. 2004.


[Закрыть]. Как видим, в этом определении дуэль маркирована символ чести, в то время как определение Ю. Лотмана более уравновешенно: для него это сложная процедура по восстановлению чести.

Если в стихотворении Самойлова, как доказал А. Немзер, дуэль представлена неизбежным событием, венчающим пушкинскую жизнь, своеобразным залогом его духовного бессмертия, то в «Стихах к Пушкину» Цветаевой, как мы видели выше, дело обстоит кардинально противоположным образом. В черновом наброске письма к Пастернаку Цветаева называет гибель Пушкина на дуэли убийством, противоречащим божественному замыслу: «Ведь Пушкина убили, потому что он своей смертью не умер бы никогда, жил бы вечно, со мной бы в 1931 г. по Мёдону гулял. (Пушкина убили, потому что он был задуман бессмертным)»277277
  Цветаева М. И. Неизданное. С. 442—443.


[Закрыть]. Дантес, определяемый Цветаевой как «пустое место», «пробел»278278
  Цветаева М. Две Гончаровы С. 82.


[Закрыть], вообще не берется в расчет. Таким образом, Цветаева в своем «перфектологическом литературоведении» идет дальше Самойлова, который, «оживив» Пушкина в фантастическом стихотворении, тем не менее, проводит мысль о его скорой неизбежной гибели. Для Цветаевой судьба Пушкина не является закрытой парадигмой: она не только допускает различные варианты ее, но и видит неметафорическое возрождение поэта в судьбах других творцов, деятелей искусства ХХ в. Самойлов, варьируя гомогенные элементы парадигмы (Николая I и Петра I, «дядьку» Пушкина Никиту и «дядьку» Гринева Савельича), остается в парадигматических рамках пушкинского мифа.

Общая схема расстановки сил, заложенная в «Смерти поэта» Лермонтова, реализуется и в пьесе М. А. Булгакова «Последние дни (Пушкин)» (1935). Тема противостояния художника и власти, инвариантная для писателя (роман «Мастер и Маргарита», драма «Мольер» и др.), проявляется в сакрализации поэта и, благодаря актуализации в заглавии лермонтовского эпитета «последние», соотносящегося со «страстями Христовыми», позволяет говорить о близости образов Иешуа и Пушкина. Отсутствие в пьесе сценического образа Пушкина (объясняемое желанием Булгакова избежать пошлости) в одной из редакций пьесы восполнялось его характеристикой с помощью категории света.

В первоначальном тексте пьесы после тайного свидания в доме Пушкина Натальи Николаевны и Дантеса была следующая ремарка: «Через некоторое время ручка в дверях кабинета поворачивается, возникает полоска света, дверь приоткрывается, полоска света расширяется. Потом тьма…»279279
  Булгаков М. А. Александр Пушкин. Пьеса в четырех действиях // Булгаков М. А. Собр. соч. в 8 т. М.: Центрополиграф. 2004. Т.5. С.184 – 235.


[Закрыть]. Ср. образ Иешуа в романе, который является воплощением категории света и неоднократно изображается в лучах солнца, которые «подползают» к его стоптанным сандалиям. Присутствие Пушкина по той же логике в одной из первоначальных редакций опознавалось по появившемуся и исчезнувшему лучу. Метафора, по-видимому, должна была реализоваться сценическими средствами, но впоследствии драматург отказался от этой символической детали. Возможно, это произошло из-за разногласий с В. В. Вересаевым280280
  Ср. запись в дневнике Е. С. Булгаковой: «М.А. предложил Вересаеву совместно писать пьесу о Пушкине без Пушкина (иначе будет вульгарно)». Цит. по: Гозенпуд А. «Последние дни (Пушкин)» (Из творческой истории пьесы) // М.А.Булгаков-драматург и художественная культура его времени. М., 1988. С.156.


[Закрыть], которого писатель пригласил в соавторы и который, как видно по его книге «Пушкин в жизни», придерживался кардинально противоположной позиции.

Вересаевская хроника жизни поэта рассматривала его как обычного человека, вне поэзии. Вопреки желанию Вересаева, который хотел представить Дантеса ничтожным карьеристом со следами вырождения на лице, что больше соответствовало существующей беллетристической тенденции, Булгаков предпочел отказаться от сатирического снижения образа Дантеса, которое, по его мнению, принизило бы и образ Пушкина. Напротив, Булгаков показал взаимное влечение Пушкиной и Дантеса как процесс, являющийся фоном экзистенциального одиночества художника. Об этом же говорят семейные неурядицы Мольера в романе «Жизнь господина де Мольера».

Булгаков, таким образом, возвращает мифологеме дуэли ее высокое, трагическое звучание, сходное с пафосом стихотворения Лермонтова, выступающего в роли архетипа. Вместе с тем в традиционные образы: «стоящих у трона» деятелей III Отделения (Бенкендорфа, Дубельта и других) вписывается современное содержание – обстановку сыска и доносительства, все более сгущавшуюся к середине 1930-х гг. О том, как воспринимали сцену, изображающую III Отделение, современники Булгакова, есть запись в дневнике Е. С. Булгаковой: «Невероятно понравилась пьеса <…>. Жуховицкий говорил много о высоком мастерстве Миши, но вид у него был убитый: „Это что же такое, значит, все понимают?!“ Когда Миша читал 4-ю сцену, температура в комнате заметно понизилась, многие замерли»281281
  Цит. по: Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988. С. 420.


[Закрыть]. Как видно из приведенной цитаты, несмотря на то, что прозрачность невольных аллюзий пьесы с реалиями современного ему государства, построенного на тотальной слежке и доносительстве, обескуражила писателя, он сохранил свою концепцию драмы. По-видимому, последовавший вскоре запрет пьесы не был для Булгакова неожиданным событием.

Подобно тому, как пьеса М. Булгакова о дуэли Пушкина содержит современный для эпохи написания подтекст, пьеса екатеринбургского драматурга Олега Богаева «Кто убил мсье Дантеса» (1998) выражает тенденцию беллетристической пушкинианы, особенно актуализировавшуюся в последнее десятилетие ХХ в. Похожая тенденция прослеживается в пьесе М. Левитина «Изверг (Пушкин глазами его врагов)», поставленной в 2004 г. в московском театре «Эрмитаж». Образ убийцы Пушкина явлен в той и другой пьесе в необычной «страдательной» позиции. Заглавие пьесы Богаева, помимо всего прочего, вступает в интертекстуальную игру с детективной массовой литературой. Характерное соединение в заглавии банального штампа «кто убил» и образа Дантеса, входящего в высокую пушкинскую мифологию, свидетельствует о постмодернистской поэтике пьесы. Если в пьесе М. Левитина француз – незначительный второстепенный персонаж, а истинный убийца – автор антипушкинской интриги обиженная поэтом Идалия Полетика, то в пьесе О. Богаева Дантес из орудия убийства превращается в главное действующее лицо, имя его закреплено в заглавии пьесы.

Жанровое обозначение драмы «комедия в двух действиях» заставляет вспомнить о чеховских лирических комедиях; малый объем пьесы – о жанре «скверного анекдота», восходящего к одноименному рассказу Ф. М. Достоевского. Афиша включает в себя героев-двойников «Александра Сергеевича Пушкина, 50 лет» и «Жоржа Шарля Дантеса, 50 лет». Известно, что исторический Пушкин был значительно старше Дантеса, поэтому подобное «уравнение возраста» сразу предупреждает читателя о модернистской эстетике произведения, согласно которой поэтическая условность не скрывается, а, напротив, выпячивается. Столь же условно обозначение остальных действующих лиц: «И другие». Это обобщенное обозначение усиливает антагонизм и одновременно двойничество главных героев.

Детективную интригу афиши (оставшиеся в живых Пушкин и Дантес) подчеркивает эпиграф пьесы – цитата из письма П. Вяземского к великому князю Михаилу Павловичу: «– Убил я его? / – Нет, вы его ранили. /– Странно, я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но чувствую теперь, что нет. Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем. / Черная речка, 27 января 1837 года»282282
  Щеголев П. Дуэль и смерть Пушкина. СПб., 1999. С. 246.


[Закрыть]. Тот же диалог, но уже разыгранный на два голоса («первый голос», «второй голос») композиционно завершает пьесу. Диалог в темноте (ремарка «темно») придает словам раненого Пушкина глубоко символический смысл, замыкая произведение, по выражению исследователя, «в структурную и смысловую рамку»283283
  Богданова О. В. Миф «Пушкин»: пьеса Олега Богаева «Кто убил мсье Дантеса» // Текст и его интерпретация. СПб., 2008. Вып. 4. С. 65.


[Закрыть]. В этом, по мысли О. Богдановой, видится идея повторяемости и неразрешимости конфликта, перешедшего в вечность.

Нарушение читательских ожиданий происходит, когда выясняется, что действие происходит в наше время, а Пушкин и Дантес – потомки знаменитых дуэлянтов. Пьеса, таким образом, неявно включается в традицию булгаковской драмы «Последние дни»: пьеса о Пушкине без Пушкина. Следованием булгаковской традиции объясняется и обрамление текста лейтмотивной цитатой. В случае с пьесой «Последние дни» это строки «Буря мглою небо кроет…» – символ хаоса, готового поглотить поэта, и его героической попытки преодоления экзистенциальной тоски сотворением космоса – гармонии простых человеческих отношений. Восстановление утраченной гармонии может являться одним из вариантов решения загадки лейтмотивной цитаты в пьесе Богаева: дуэль не приносит ожидаемого удовлетворения, но ее необходимо продолжить, ибо она символизирует извечную битву света с тьмой, чести с бесчестием.

Потомок Пушкина в пьесе Богаева – по сюжету его полный тезка – «в силу наследственных способностей причастен к литературе», поэтому он призывает «всех кровных наследников убитой поэзии <…> совершить акт личного возмездия»284284
  Богаев О. Кто убил мсье Дантеса // Метель: Пьесы уральских авторов по мотивам произведений А.С.Пушкина. Екатеринбург, 1999. С. 242.


[Закрыть], вызывая на дуэль потомка кавалергарда. На деле выясняется, что опустошенный размеренностью и предсказуемостью своей жизни чикагский профессор с «хорошей русской фамилией» Пушкин замыслил самоубийство и решил совершить его рукой нового Дантеса. Известна одна из версий дуэли великого поэта, поддержанная, например, пушкинистом Л. Гроссманом и отраженная им в беллетристическом произведении «Записки д’Аршиака»: «Дуэль на Черной речке – акт самосожжения <…> Актом ее завершается та глубокая нравственная драма, которая многим показалась недостойным великого поэта падением. Последним волевым напряжением сильной личности и гениальной натуры он решил оборвать ход непокорной судьбы и озарить светом трагического конца потускневшую и обесцененную жизнь»285285
  Гроссман Л. П. «Записки д’Аршиака»; Пушкин в театральных креслах. М.: Худож. лит. 1990. С. 316.


[Закрыть].

Этот конфликт, по мысли О. Богаева, продолжается и в современности. Внешне успешный – элегантное пальто, очки в золотой оправе, запонки с драгоценными камнями – профессор Пушкин растерял по дороге за успехом «божество и вдохновенье». Его антагонист описан как опустившийся бродяга. Зато некое мистическое божество сопутствует потомку Дантеса: это внесценический персонаж по имени Кто. «Кто – это он. У него такое странное имя… Кто <…> Его зовут – Кто. <…> Это его настоящее имя»286286
  Богаев О. Указ соч. С. 208 – 209.


[Закрыть]. Абсурдистский персонаж – по сюжету, возможно, плод больного воображения Дантеса – трактуется исследователем как «хозяин», «дух» заброшенного дома сумасшедшего потомка убийцы поэта287287
  Богданова О. В. Миф «Пушкин»: пьеса Олега Богаева «Кто убил мсье Дантеса». Там же.


[Закрыть]. Однако фигура маленького человека, роющегося в бумагах Дантеса (в четвертой сцене), и мелькнувший в финале пьесы господин, одетый «по старинной моде», с бакенбардами и в цилиндре заставляет прочесть его скорее как образ неуспокоенного «духа Пушкина».

Согласно заявленному жанру «комедии в двух действиях» в финале обиженный дух едет на велосипеде, вращая скрипучие педали. На такое ироническое прочтение «Кто» как образа Пушкина наталкивает близость богаевской пьесы драме Булгакова «Последние дни», в которой поэт появляется на периферии в виде безликого человека, проходящего вглубь комнаты, и «кого-то», в сумерках вносимого в кабинет группой людей. В упомянутой выше пьесе М. Левитина «Изверг» Пушкин изредка торопливо проходит по сцене с незначительными словами: «Ну, не буду вам мешать» и, похохатывая, удаляется. Это и понятно: главная героиня пьесы – ненавидящая поэта троюродная сестра Н. Гончаровой Идалия Полетика, а незначительный, легкомысленный и недоступный для ее страсти Пушкин – плод воображения отвергнутой женщины.

В предсмертном монологе богаевского Дантеса есть указание на то, что Кто всегда говорит стихами. Именно стихами он убеждает потомка кавалергарда приложить дуло к виску и нажать курок. Спасает героя от злого духа вбежавший в квартиру профессор Пушкин, который успел настолько привязаться к нелепому, но нравственно полноценному, хотя и по-достоевски «раздвоенному» потомку французского дуэлянта, что собирается уехать в Россию и забрать его с собой. В героях Богаева – русском и французе – соотношение «русскости» обратно пропорционально: Дантес готовит блины к приходу Пушкина – Пушкин говорит о том, что если бы его предки не покинули Россию, то перед собеседником был бы никчемный «беременный учитель», а не добившийся успеха американский профессор-филолог. (Ср. известное высказывание реального Дантеса о том, что если бы он не был выслан из России, его ждало бы незавидное будущее офицера в русской провинции, отягощенного большой семьей и недостаточными средствами). Характерно, что неспокойный «дух Пушкина» (Кто) преследует именно Дантеса, который под пером Богаева приобретает черты философа-агностика. Собираясь поехать с Пушкиным в незнакомую, но духовно близкую Россию, потомок Дантеса планирует взять мучающего его «духа» с собой, так как испытывает к этому мистическому божеству любовь и уважение.

Герои пьесы Олега Богаева поочередно вызывают друг друга на дуэль, затем предпринимают попытки самоубийства: Пушкин – сознательную, театрально оформленную в виде дуэли с одним незаряженным пистолетом, о чем он предупреждает противника; Дантес – неосознанную, под влиянием преследующего его Кто, прочитанного нами как «дух Пушкина». «Показательность» дуэли, с телекамерами и театральными монологами дуэлянта-смертника заставляют вспомнить «Приглашение на казнь» В. Набокова. По мысли исследователя, Богаев «не стремится реконструировать известный эпизод пушкинской биографии, а обращается к мифологеме дуэли как к определенной модели пороговой ситуации, которая <…> носит вневременной характер»288288
  Шлейникова Е. Е. Поэтика драмы абсурда в пьесе Олега Богаева «Кто убил мсье Дантеса» // Текст и его интерпретация. С. 51.


[Закрыть]. На наш взгляд, попытка реконструкции в пьесе все же присутствует.

Что было бы, останься Пушкин жив? Это вопрос, волнующий многих современных писателей, от А. Битова до Т. Толстой, который каждый из них по-своему решает в соответствующих текстах («Вычитание зайца» Битова и «Сюжет» Толстой). С Пушкиным он соотнесен данными авторами потому, что живо интересовал самого поэта. Произведения обоих писателей явно или неявно апеллируют к пушкинской «Заметке о „Графе Нулине“», где автор рассуждает о переделке истории.

Своеобразную абсурдистскую попытку переделки истории предпринимает и Олег Богаев. Как заметил исследователь, «в названии пьесы „Кто убил мсье Дантеса“, которая первоначально звучит для читателя как вопрос, на самом деле заявлен персонаж (Кто) <…>»289289
  Шлейникова Е. Е. Указ. соч. С. 51.


[Закрыть]. Мы уже отмечали выше, что герои-антагонисты в пьесе – одновременно своеобразные двойники: чего в избытке у одного, ровно того не хватает другому, но в то же время оба они – люди творческой профессии, «болеющие» Россией и литературой, понимающие друг друга с полуслова. Поэтому особенно показательно, что самоубийство, точнее, по сюжету пьесы, убийство Дантеса «злым духом» Пушкина останавливает Пушкин же, только «новый», другой, из будущего. По этой логике, убийцей «старого» Пушкина также является Кто, его злой гений, поэтому он изображен драматургом сатирически, с помощью самых обобщенных черт (бакенбарды и цилиндр). «Новый» же Пушкин Богаева возрождается, возлюбив потомка врага своего. Автор понимает, как стара эта идея, поэтому драматургически изображает ее в виде вновь изобретенного велосипеда со скрипучими педалями, на котором в финальной сцене выезжает господин с бакенбардами и в цилиндре.

Нельзя не отметить своеобразного лиризма пьесы, заставляющего вспомнить поэтику драмы Чехова, в которой большая роль уделялась настроению, создаваемому звуками, различными «голосами»: у Богаева это внезапно заигравший патефон, голоса людей, огни автомобилей за окном дома Дантеса. Как и у Чехова, эта особая лирическая тональность, мир подвижных отношений, где взаимодействуют разные субъективные правды.

Особую роль в пьесе играет такая важная часть рамочного комплекса пьесы как ремарки. Эту необходимую составляющую драматического рода литературы Олег Богаев заметно видоизменяет: ремарки у него не слишком функциональны. Напротив, они развернуты, метафоричны и напоминают прозаический текст. Так, почти во всех вводных ремарках присутствует рояль с ящиком вместо одной ножки – он то падает, то вновь оказывается поднятым, в одной из сцен помощница режиссера красит его белой краской, а в следующей сцене рояль предстает черно-белым, покрашенным только с одной стороны. В последней сцене мы узнаем, что рояль необходим внесценическому персонажу (Кто). По-видимому, все внешние изменения (то с крышкой, то без крышки и клавиш), его передвижения, падения суть проявления «духа Пушкина», который в таком случае является еще и «духом музыки»290290
  Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки. М., 2005.


[Закрыть].

Как известно, свое произведение «Рождение трагедии из духа музыки» Ницше начинает с идеи о единстве и постоянной борьбе в древнегреческой культуре двух начал – аполлонического и дионисийского. Эти же два начала, две силы, как считает он, живут и борются в человеке-творце, художнике. Эти два начала всегда действовали вместе и лишь для того, чтобы лучше уяснить суть каждого из них, Ницше как бы разъединяет и рассматривает их в отдельности, ассоциируя дионисийское начало по преимуществу с опьянением, а аполлоническое со сновидением. В дионисийском начале, считает он, все отдельное, субъективное исчезает до полного самозабвения. Ницше полагает, что после многочисленных этапов противоборства эти два начала слились в древнегреческой трагедии, потому что оказались одинаково необходимы человеку: этическое начало Аполлона стало своеобразной защитой от ужасов бытия как его дополнение и ограничение; в то же время силы Диониса олицетворяли преклонение перед неисчерпаемой мощью самой жизни.

«Новый» Пушкин Богаева поначалу олицетворяет собой дионисийское начало: он собирается «совершить акт личного возмездия <…> отчаянный, бессмысленный поступок», который «разбудит сердце нового поколения». Но постепенно им овладевает аполлоническое начало, символизирующее спокойный артистизм, гармонию, отгораживавшую, по Ницше, от всего безобразного в бытии, и, подобно дионисийскому мужеству, позволяющее более или менее сносно переносить жизнь. «Дух музыки», разрушительное, дионисийское начало владеет на протяжении всей пьесы потомком барона Дантеса: вероятно, поэтому он стремится взять с собой в Россию не играющий, но «действующий» по ходу пьесы рояль.

Аполлоническое начало в пьесе Богаева противостоит дионисийскому, подобно тому, как искусственное противостоит естественному, осуждая все чрезмерное, непропорциональное. На смену ненависти, желанию во всех смыслах уничтожить противника приходит осознание если не духовной близости, то душевного родства: «У меня такое чувство, что мы двести лет знакомы», – говорит богаевский Пушкин, что приводит его к желанию увезти, по сути, вернуть Дантеса в Россию, абсурдно повернув историю вспять. Из «орудия убийства» Дантес превращается в самоценную личность, причем со всеми коннотациями типа «маленького человека», нуждающегося в защите «значительного лица», в роли которого выступает «новый» Пушкин. Полуразрушенный черно-белый рояль в таком случае выглядит удачной аллегорией, потому что не разрублен на две части, а совмещает в себе «две вещи несовместные» противоречивого человеческого существа: гений и злодейство.