Автор книги: Татьяна Шеметова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Крушение идеологемы «Пушкин», сложившейся в советскую эпоху, по мнению Г. Ч. Гусейнова, означало и конец советской эпохи392392
Гусейнов Г. Ч. Указ соч. С.26.
[Закрыть]. Роль детонатора сыграла книга А. Синявского «Прогулки с Пушкиным», обсуждение которой в «Вопросах литературы» стало, согласно выводу ученого, последним крупным литературным мероприятием, объединившим на одной арене представителей всех наличных идейных направлений.
Вместе с тем пушкинский миф неоднократно становился объектом деконструкции в литературе ХХ в. значительно раньше общественно-значимых «судов» над Синявским-Терцем. Роль первооткрывателя этой сферы пушкинского мифа сыграл, по всей видимости, Д. Хармс. Семь «Анекдотов из жизни Пушкина» были написаны в юбилейном 1937 г. Пародийная биографичность и абсурдность описываемых ситуаций и поступков героя объединили сюжеты различных анекдотов в смысловое целое. Каждый из семи вариантов житейской истории с участием Пушкина, по мысли исследователя, «вызывающе оскорбителен для имиджа „Пушкина“ как великого русского поэта, как вольнодумца и протестанта, как революционера, как сакральной фигуры русской культуры и истории»393393
Кондаков И. В. «Пушкин» как текст русской культуры 20 века // http://liber.rsuh.ru/Conf/Slovo/kondakov.htm.
[Закрыть].
Синтез, использованный Хармсом в анекдотах о Пушкине, – это соединение обывательского взгляда на поэта и незамутненного всеобщим поклонением взгляда ребенка. Как известно, многие произведения Хармса написаны в эстетике примитива, которая соединяет серьезность темы, тона повествования и травестию содержания. Например, травестия революционности поэта:
Сниженный образ Пушкина во многом изоморфен тому этапу развития пушкинского мифа, который сложился в ходе переосмысления официальной советской идеологией в 30-е гг. мифа, сложившегося в ХIХ в. и серебряном веке.
Наследниками обэриутов в конце ХХ в. стали концептуалисты. Концептуализм как особое течение постмодернизма вошел в историю русской литературы, и теперь есть смысл говорить о вариантах его восприятия. Два варианта концептуализма представляют собой художественные стратегии Д. Пригова и Т. Кибирова. Последний в интервью «Независимой газете» признает влияние старшего поэта, но указывает на существенные расхождения с ним:
«Условно говоря, пафос Пригова состоял в том, чтобы провозгласить – абсолютных языков культуры нет, все относительно, можно и так, и так, об этом и о том. В отличие от большинства стихийных носителей данной идеологии Пригов делал это сознательно и очень убедительно. Я понял, что передо мной только два пути – либо покориться его идеологии, либо противопоставить ей что-то иное. А что? Естественно, не тупо следовать традиции, делая вид, что Пригова не существует, а честно полемизировать с идеями Дмитрия Александровича, ясно понимая все резоны противоположной стороны и более того – понимая, что почти все резоны ТАМ, а ТУТ только Вера, Надежда и Любовь, больше ничего»395395
Постмодернизма не было. Тимур Кибиров о поэзии, возрасте и гордыне // НГ Ex libris. 2010. 11 марта.
[Закрыть].
Налицо движение поэта от «жесткого» концептуализма с его мифоборческой тенденцией к личной концепции восприятия Поэта №1, традиционно оборачивающейся мифотворчеством.
Кибиров в различных интервью не раз говорил о своем ученичестве у концептуалистов и, в частности у «великого и ужасного» Дмитрия Александровича. Действительно, свойственное концептуализму умение выявлять и обнажать жесткий каркас действительности, методология подрыва тотальных идеологий на определенном этапе сама превращается в неоспоримую авторитетную идеологию.
Сравним стратегии поэтов на примере их обращения к мифу о Пушкине.
В первом случае – деконструкция и деконцептуализация слова «пушкинский»; во втором – выработка нового смысла в ходе демифологизации образа Пушкина. Возможно, поэтому первое из рассматриваемых стихотворений отличается эпиграмматическим лаконизмом, «монологической» завершенностью. Эффект читательского восприятия стихотворения Пригова можно сравнить с восприятием мадригала княгине Е.И.Голицыной в «Прогулках с Пушкиным» Абрама Терца: «Пушкин бросает фразу, решительность которой вас озадачивает: «Отечество почти я ненавидел» (?!). Не пугайтесь: следует – ап! – и честь отечества восстановлена:
Стихотворение Кибирова, напротив, своим преувеличенно длинным заглавием «Сереже Гандлевскому. О некоторых аспектах нынешней социокультурной ситуации», публицистическим пафосом, не свойственным лирике как литературному роду, настраивает на иронико-философское размышление о современной «социокультурной ситуации» и месте Пушкина в ней.
В стихотворении Пригова Пушкин – это тоталитарное чудовище, вобравшее в себя различные культурные символы: Большой театр и знаменитую «бороду» Льва Толстого (или волшебника Черномора), «ножки», переадресованные Абрамом Терцем от героини Пушкина самому автору (но в то же время и глиняные ноги библейского колосса), и знаменитые «уста» пушкинского пророка. Чудовище безобидно щиплет траву, но герой-персонаж небезосновательно опасается и прячет маленькую «голову» (с ударением на последнем слоге, являющимся сверхлаконичной характеристикой субъекта высказывания) от большой «головы» Пушкина, напоминающей голову богатыря из «Руслана и Людмилы». Возникает также аллюзия приговского «чудовища» с эпиграфом к книге А. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву»: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй».
Пуант «Я вовремя спрятал свою голову», завершающий стихотворение, становится своеобразной победой «маленького человека», который является главным заместителем образа пророка в поэзии Пригова. (Вспомним, что пушкинский пророк тоже «маленький» по отношению к шестикрылому серафиму; язык его «грешный», «и празднословный, и лукавый», как у героя Пригова). Умение «вовремя» спрятаться, мимикрировать под существующую социальную среду является отличительной чертой новой формации советских людей397397
Ср. в «Пушкинском доме» А. Битова образ потомственного аристократа Льва Николаевича Одоевцева, мимикрирующего под образ «советского интеллигента».
[Закрыть]. Критик А. Уланов отмечает в образе приговского маленького человека вневременную «блестяще-ироническую метафизику удела человеческого, открываемую в повседневности <…>:
Свобода как важнейшая ценность человеческой личности проходит через все творчество Пушкина, эволюционируя от своеволия разгула и мятежности в лицейской лирике, через понимание свободы как общественно-политической категории, усвоенной от декабристов, к религиозной трактовке свободы как метафизической основы жизни в позднем творчестве. Обращение Пригова к этой категории под маской героя-персонажа по-новому пронзительно раскрывает эту тему, совмещая бытовую «кухонную» стилистику в духе Зощенко с проблематикой напряженных пушкинских духовных исканий в стихотворении «Дар напрасный, дар случайный». Помимо общей проблематики об этом шедевре пушкинской лирики заставляют вспомнить риторические вопросы, организовывающие композицию стихотворения, размер четырехстопного ямба и перекрестная рифмовка с приблизительной рифмой.
По мысли М. Липовецкого, стержнем созданного Приговым «образа автора» становится «динамичное взаимодействие между двумя, полярными архетипами русской культуры, в равной мере авторитетными и священными – „маленьким человеком“ и „великим русским поэтом“. Парадоксальность приговского подхода видится в том, что он соединил эти архетипы в новом конфликтном единстве: великий русский поэт у него оказывается маленьким человеком, а маленький человек – великим русским поэтом»399399
Липовецкий М. Как честный человек // Знамя. 1999. №3. С. 188. Курсив автора статьи – Т.Ш.
[Закрыть].
Пригов, создавая образы Пушкина и его современного воплощения «Дмитрия Александровича Пригова», занимается тотальной деконструкцией: имя и слово в его поэзии окончательно теряют закрепленные за ними значения. Общеизвестно, например, что «Дмитрий Александрович» еще больше удален от своего биографического автора, чем традиционный «лирический герой». Смысл его поэзии – освобождение от навязанных авторитетными идеологиями значений слов.
Тем не менее, примитивность языковых конструкций, противостоящая эстетизму предшествующих литературных практик, осознаваемых автором как тоталитарные, имеет самостоятельную художественную ценность. По замечанию исследователя, «поэзия Пригова продолжает нравиться и после того, как осмеиваемые контексты исчезли»400400
Медведев А. Как правильно срубить сук, на котором сидишь // Театр. 1993. №1.
[Закрыть]. Это объясняется тем, что его стихи – не просто критика и разоблачение советских штампов, это и вневременное философское освоение действительности. Поэзия Пригова исследует онтологические бездны: апокалипсическое предположение Пушкина в стихотворении «Памятник» о жутком времени, когда «жив будет хоть один пиит», оборачивается в стихотворении Пригова апофеозом «бюстов», символизирующих окончательную смерть поэзии:
Внимательно коль приглядеться сегодня,
Увидишь, что Пушкин, который певец,
Пожалуй, скорее что бог плодородья
И стад охранитель, и свободы отец.
Во всех деревнях, уголках бы ничтожных
Я бюсты везде бы поставил его,
А вот бы стихи я его уничтожил —
Ведь образ они принижают его401401
Пригов Д. А. Указ соч. С. 90.
[Закрыть].
Пригов обнажает одновременно тотальность влияния пушкинского мифа на менталитет нации и смерть его поэзии в сознании потенциальных читателей. Смерть, как заметил А. Жолковский, наступает в результате «автоматизации его текстов (в смысле Шкловского), а также вследствие возведения поэта в ранг культурного героя»402402
Жолковский А. К. Блуждающие сны: Из истории русского модернизма. Сборник статей. М., 1992. С. 81.
[Закрыть]. Ощущение «смерти поэзии» и образовавшейся на ее месте пустоты призван демонстрировать узнаваемый голос «Дмитрия Александровича Пригова», вещающего от имени Пушкина:
Вот Достоевский Пушкина признал
Лети-ка пташка в наш-ка окоем
А дальше я скажу что делать
Чтоб веселей на каторгу вдвоем
А Пушкин отвечал: Уйди, проклятый!
Поэт свободен, сраму он неймет
Что ему ваши нудные страданья
Его Господь где хочет – там пасет!403403
Пригов Д. А. Указ соч. С. 107.
[Закрыть].
Перевод художественных откровений Пушкина и Достоевского на язык обыденного сознания снижает и пародирует обе точки зрения, но вместе с тем адекватно демонстрирует схематизирующую диалектику пушкинского мифа: от христианского утопизма Достоевского к «чистому искусству» и обратно.
Тимур Кибиров в процитированном выше стихотворении «Сереже Гандлевскому. О некоторых аспектах нынешней социокультурной ситуации» использует основной прием концептуализма – виртуозную игру чужими языками, но разъятие, деконструкция этих языков порождает собственный язык лирического героя, отличающийся от персонажного языка-маски «Дмитрия Александровича Пригова». Составляющие этого языка – обрывки чужих фраз: «вертлявый Пушкин» Синявского; «море, степи, кружка» – лаконичный перечень пушкинских образов из школьной программы; лицейское прозвище «помесь обезьяны с тигром». При этом не заглушен и собственный голос автора: «голова садовая» – иронически-дружеское обращение к «живому» Пушкину, а также к его памятникам в различных «садах» и скверах России; « <…> смесь Самойлова с Рубцовым» – авторская негативная оценка пушкинистики, а заодно и представлений о современной поэзии, от рафинированно-интеллигентской до стилизованно-деревенской.
Трансформация концептуализма от Пригова до Кибирова огромна. По мысли критика, поэтика последнего представляет собой своеобразный «постконцептуализм»404404
Уланов А. Теплые персоны // Знамя. 2003. №6. С. 217—219.
[Закрыть]: «холодная» демонстрация изнаночных механизмов идеологий оборачивается у Кибирова «теплым» новым сентиментализмом. В книге стихов «На полях „A Shropshire lad“» (2007), построенной как диалог с английским поэтом А. Э. Хаусманом и написанной по мотивам его одноименной книги, Кибиров, сознавая взаимосвязь явлений, все же противопоставляет жизнь смерти, стойкость – стоицизму, Пушкина – Хаусману. По словам самого поэта, он «на полях этой великой книги попробовал выразить как свое восхищение и любовь к чудесному поэту и несчастному человеку, так и свое несогласие с его некрофильской пропагандой».
Осознавая свои концептуалистские корни, Кибиров не скрывает того, что любое искусство идеологично. Образ Пушкина, представленный в книге стихов, возникает на стыке пушкинского антимифа и автомифа. По предположению Кибирова, герой «Капитанской дочки» «злодей» Швабрин – один из ликов юного Пушкина:
Швабрин —
Во многом —
Злая сатира
На себя молодого:
«Невысокого роста,
С лицом смуглым и отменно некрасивым,
Но чрезвычайно живым».
Швабринский цинизм, такой же «бессмысленный и беспощадный», как «русский бунт», побежден в душе поэта гением моцартианской природы: «звуки-то, музыка-то / Больно веселая…». По мысли Кибирова, гений и злодейство – вещи, хотя и совместные, но противоборствующие в душе человека. Драгоценное пушкинское жизнелюбие побеждает чуждый и наносный «галльский цинизм», черпаемый Швабриным (кибировским юным «Пушкиным») у Вольтера. Пафос книги – преодоление энтропии, порождаемой кризисом постмодернизма.
В стихотворении «Рождественская песнь квартиранта» Пушкин предстает в образе «Божьего угодника», возвращающего человеку радость жизни. Авторская ирония не отменяет серьезности провозглашаемых Кибировым истин, а позволяет говорить о них на пределе искренности. Кибиров помещает Пушкина в максимально интимный контекст: традиционный контраст холода окружающего мира и тепла семейной постели смягчается стилизацией под язык Державина ― этот, по мысли Пушкина, «дурной, вольный перевод с какого-то чудесного подлинника» (X, 116):
Дхнул Борей во мраке нощи.
В льдяных ризах бледны рощи.
Мраз тепло похитить хощет.
Мещет искры снег.
Тише, тише, спи, Милена,
Не кручинься, драгоценна,
Прелестьми твоми плененный
Я на ложе нег.
Знаменитое «косноязычие», не вписывающееся в каноны стилистики, с рифмами «Милена – драгоценна – плененный» (ср. у Державина: «царевна – несравненна»), привлекает Кибирова своей не пугающейся насмешек нескрываемой важностью интонации, высоким пафосом. Используя клаузульные строфы, в которых укорочены последние строки, Кибиров усиливает это впечатление, поскольку прием использован в стихотворении Пушкина «Я памятник себе воздвиг…» и является его «визитной карточкой».
Образ Державина в русской поэзии сопутствует образу Пушкина; иногда в их взаимовлиянии ощущается конфликт, иногда – благотворное взаимное проникновение стилей. Синтез стилей, подобный тому, который осуществил Пушкин в поэме «Руслан и Людмила» (Державин, Жуковский, Батюшков), позволяет поэту изображать живые чувства: подлинную страстность, нежность и задушевность, восходящие по содержанию к шедеврам пушкинской эротики. Это особенно очевидно, если сравнить стихотворения «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…», «Зимнее утро», а также стилистику писем Пушкина к Наталье Николаевне 1831—1833 гг. со следующими строками из упомянутого стихотворения Кибирова:
Спишь, сопишь, моя Милена,
Одеялом облачена,
Членами со мной сплетена,
Ангел мой златой!
Лифт уже во тьме грохочет.
На исходе этой ночи
Я смыкаю злые очи.
Хватит, Бог с тобой!
Полно плакать и бояться,
Лучше снова лобызаться,
Нежной страсти предаваться
Станем вновь с тобой!
Преодоление энтропии, страха перед действительностью осуществляется за счет прямого выхода к образу Пушкина в конце стихотворения:
Чтение стихов Пушкина оборачивается светлым рождественским праздником; трагизм краткости земной любви и жизни, не отменяясь, сменяется радостной верой в жизнь вечную:
И вотще Борей ярится —
В горло сжатое струится
Обращенная водица
Светлых Именин!
О. Лекманов в статье «Саша vs. Маша. 20 сонетов Тимура Кибирова и Иосифа Бродского» отмечает, что Кибиров «посвятил двадцать любовных сонетов собственной маленькой дочке, демонстративно отказываясь тем самым от постмодернистской боязни прямого слова и от постмодернистского спасительного цинизма»406406
Лекманов О. Саша vs. Маша. 20 сонетов Тимура Кибирова и Иосифа Бродского // Литературное обозрение. 1998. №1. С. 35.
[Закрыть]. Противопоставляя «прямое слово» Кибирова прячущемуся за иронией, поставными героями-масками постмодернизму, ученый наметил противоположность поэтических стратегий Бродского и Кибирова.
Жизнь и творчество первого, как мы показали в предыдущем параграфе, являют черты мифа о Первом поэте. Кибиров, в свою очередь, вводя в литературу имена собственные («Колыбельная для Лены Борисовой», «20 сонетов к Саше Запоевой»), создает «нерукотворные памятники» своим близким:
Золотит июльский вечер
облаков края.
Я тебя увековечу,
девочка моя <…>.
Не exegi monumentum
Вовсе не о том! —
чтоб струилось тело это
в языке родном <…>.
(«Колыбельная для Лены Борисовой»)
В отличие от Бродского, Кибиров, по-видимому, не принадлежит к числу «культурных героев», харизматичных личностей, которые остаются в истории, влияя на менталитет нации. Его позиция во многом противоположна «романтическому стоицизму» Бродского, отсюда, возможно, – неявный спор со старшим современником-соперником за место рядом с «АСП» на райской дружеской пирушке:
Был ли АСП стоиком?
Хотелось бы верить, что нет.
Хоть аргументы действительно веские.
Но уж звуки-то, музыка-то
Больно веселая…
Деконструкция мифа о Пушкине осуществляется Кибировым не на уровне замены слова и имени знаком-концептом, как это было у Хармса и Пригова, а на уровне выращивания из омертвевшего концепта новых ростков смысла. Пушкин в стихотворении Кибирова сидит среди гостей в Кане Галилейской «с бакенбардами и кружкой», благословляя живущих. Если выстроить иерархию, то очевидно, что познание идет от деконструкции устаревших концептов (функция концептуализма) через переосмысление мифа к созданию новых слов-концептов, обладающих бо́льшим полисемантическим потенциалом.
Примеры таких слов с расширяющейся концептосферой – кибировский «АСП», упоминающийся в разных его стихотворениях, и неканонический Пушкин в «Представлении» Бродского. АСП – это и «Божий угодник», сохранивший «культурную память» о бакенбардах и кружке, по которым его будет узнавать «оглашенное» человечество, и «Ай да сукин сын», который не даст соскучиться «здесь, на земле» (цитируем «Разговор с небожителем» Бродского). Пушкин в «Представлении» Бродского лишен этих иконографических черт, но зато сохранена пушкинская пластика:
Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах – папироса.
В чистом поле мчится скорый с одиноким пассажиром407407
Бродский И. Часть речи: Избранные стихотворения. С. 345.
[Закрыть].
Для Бродского, в отличие от Кибирова, при идентификации образа поэта антураж несущественен: «летчик» Пушкин – возможно, одинокий пассажир несущегося поезда истории, случайно попавший в «горизонтальный» мир людей из разреженного воздуха духовной «вертикали». Это напоминает семантику безысходности духовного полета в стихотворении Бродского «Осенний крик ястреба»:
<…> Эк куда меня занесло!
Он чувствует смешанную с тревогой
гордость. Перевернувшись на
крыло, он падает вниз. Но упругий слой
воздуха его возвращает в небо,
в бесцветную ледяную гладь.
В желтом зрачке возникает злой
блеск. То есть, помесь гнева
с ужасом. Он опять
низвергается. Но как стенка – мяч,
как падение грешника – снова в веру,
его выталкивает назад. <…>408408
Там же. С. 254—255.
[Закрыть]
Неметафорическое «падение грешника в веру» демонстрирует поэзия Т. Кибирова, возможно, отсюда неприятие им стоицизма Бродского. В целом же, представленные здесь стратегии деконструкции образа «Первого поэта» оборачиваются «примеркой» его на черты собственной поэтики, что позволяет увидеть эти черты в наиболее контрастных формах.
Как мы убедились, процесс мифологизации значимых объектов в культуре непрерывен и включает в себя в качестве одного из этапов демифологизацию (ср. средневековую «карнавализацию»), которую можно рассматривать как элемент антиутопического сознания ХХ в. Созидание литературных и культурных «памятников» (мифологизация личностей писателей) и своевременное переосмысление их можно понимать как составляющие эволюции человеческого сознания.
Памятник необходим как память о прошлом, как гарант сохранения ценностей человеческой культуры. Но он же, превращая социокультурный миф о писателе в безапелляционный культ его личности, может являться разрушающей и подавляющей силой. Пушкинский Медный всадник, скачущий за бедным Евгением, – пример такого подавляющего свойства «кумира», «бронзового истукана». Негативным влиянием на общественное сознание может обладать сначала мифологизированная, а впоследствии канонизированная личность писателя. Отсюда деконструирующие тенденции в пушкинском мифе от Хармса до Пригова и Кибирова можно считать залогом его дальнейшего развития.
