Читать книгу "Пушкин в русской литературе ХХ века. От Ахматовой до Бродского"

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Позитивистская картина мира, как правило, требует «развеять миф», выявить некую единственно возможную правду о поэте. В ходе нашего исследования мы стремились показать, что механизмы формирования и функционирования биографической легенды о Пушкине в русской литературе таковы, что ее не только нет необходимости «развеивать», наоборот, она является наиболее ценным компонентом культуры, генерирующим возможность непрерывного диалога ее творцов между собой.

Феномен функционирования пушкинского мифа в том, что ни его реципиенты, ни даже репрезентанты зачастую не осознают, что находятся в поле мифа. Каждый по-своему трактует онтологические, аксиологические и гносеологические аспекты, формирующие своеобразный континуум современного мифа о Пушкине.

Противовесом созиданию мифа оказывается демифологизация, признаки которой мы наблюдали в творчестве разных писателей, от Д. Хармса и А. Синявского-Терца до Д. Пригова и Т. Кибирова. Мы убедились, что демифологизация избавляет восприятие образа Пушкина от устаревшей ортодоксии. С другой стороны, в большинстве случаев демифологизация компенсируется конструированием новых концепций пушкинского мифа, как спонтанным, так и нарочитым. Примеры спонтанной, «вторичной» мифологизации можно увидеть во многих демифологизирующих текстах. Мифологические двойники реального существовавшего поэта А. С. Пушкина – это с одной стороны, «боги» и «герои», наследующие черты классического образа Пушкина (созданного прежде всего совместными усилиями Гоголя и Достоевского); с другой – «трикстеры» и «шуты», продолжающие линию пушкинианы Хармса и Синявского.

Важным применительно к обозначенной теме представляется то обстоятельство, что процесс спонтанного формирования разного рода новых мифологем, которые, тем не менее, стремятся встроиться в традиционную структуру пушкинского мифа, и развитие мифа как целого сюжета приобретают одинаковую направленность, формируя новый устойчивый культурный феномен. Говоря философским языком, происходит онтологизация мифической реальности, которая начинает приравниваться к миру эмпирики. Пушкинский миф осознается как феномен, самостоятельный по отношению собственно к личности и творчеству исторического Пушкина.

Мифогенность культурного феномена – отнюдь не исключительный случай. Другое дело, что разворачивание традиционных мифологем очень тесно связано с контекстом, в рамках которого это происходит. В контексте сегодняшнего дня образ Пушкина генерирует новое мифологическое пространство, в котором к устоявшимся биографическим мифологемам добавляются новые, авторские; различными писателями выстраиваются сюжеты, помогающие выразить сегодняшнее понимание жизни вообще, судьбы и поэзии Пушкина в частности. Несмотря на то, что имя Пушкина называют «собирательным» – квинтэссенцией русской литературы, «нарицательным» – русским синонимом слова «поэт», это имя порождает цепь свободных аллюзий, имеющих первоначальным импульсом известные факты биографии поэта.

Все перечисленное заставляет говорить о том, что миф о Пушкине в современной литературе представляет собой культурный код, с помощью которого происходит самоидентификация творческой личности как писателя и человека. Если традиционной культуре (как дореволюционной, так и советской) в той или иной мере была свойственна сакрализация «поэта-гражданина», то основным отличием культурного кода пушкинского мифа в современной литературе является выход из-под власти привычного набора мифологем и создание вторичной мифологии. Сходным образом происходило освоение архаических мифов в античной литературе, что свидетельствует о структурном сходстве мифов Нового времени с аналогичным параметром древних эпох.

Поскольку в культурном пространстве любой его компонент потенциально мифогенен, то есть обладает способностью продуцировать мифологемы, писательские попытки в какой-либо форме заявить о собственном восприятии пушкинского мифа приводят к формированию того, что Я. Голосовкер назвал «мифом моей жизни». Собственный миф становится частью глобального мифа о Пушкине, который воспринимается как парадигма идеальной писательской судьбы.