Читать книгу "Пушкин в русской литературе ХХ века. От Ахматовой до Бродского"

Повесть С. Довлатова «Заповедник» (1983) хронологически представляет собой внешнюю границу мифологемы, стилистический стереотип которой задан в очерке Паустовского. Сюжет ее строится как драматическое непонимание писателя и окружающих. Отточенный словесный материал, который поставляет в мир биографически близкий автору рассказчик Борис Алиханов, оказывается невостребованным даже на бытовом уровне, не говоря уже о публикации его рассказов. В поисках временного пристанища от мучающих его проблем Борис Алиханов устраивается экскурсоводом в Михайловский заповедник, где наблюдает и анализирует различные проявления пушкинского мифа.

Польская исследовательница Ванда Супа, выявила три варианта отношения к поэту в заповеднике: «читатель знакомится с точкой зрения самого героя (авторской), с официальным, сакрализующим и одновременно схематизирующим все, что имеет связь с Пушкиным, – такое отношение демонстрируют работники музея, и с „народным“, т. е. свойственным многим посетителям заповедника»374374
  Супа В. Пушкиниана в современной русской прозе // Беллетристическая пушкиниана XIX – XXI вв. С. 33.


[Закрыть].

Можно уточнить, что официозный советский культ Пушкина изображен в период «полураспада», поскольку работники заповедника допускают неточное цитирование пушкинских текстов; цепь, водруженная Гейченко в целях живописности, снята и утоплена студентами-структуралистами, что вызывает позитивный отклик рассказчика; портрет Закомельского, временно заменявший более востребованного Ганнибала, снят. Служителями культа оказываются далекие от приверженности поэту личности: самые талантливые их них – безвольный эрудит Володя Митрофанов и глубоко пьющий Стасик Потоцкий; остальные механически повторяют заученные фразы. Они «страшно далеки» от фанатичных героинь-пушкинисток «Чудной вечности» Б. Ахмадулиной и «Второй жены Пушкина» Ю. Дружникова.

Удручающая картина профанации пушкинского мифа при внимательном рассмотрении не является таковой, судя по воздействию «пушкинских мест» на рассказчика Бориса Алиханова. Прибывает он в Пушкиногорье в состоянии, близком к отчаянью. Семейные неурядицы, совмещенные с творческой невостребованностью, приводят главного героя повести на дно существования. Он изображен как «нетрудовой элемент», вызывающий брезгливое внимание «аккуратных старушек», посетительниц заповедника. Внутренняя серьезность рассказчика, пафос его духовных исканий резко снижен изображением быта и соответствующей лексикой. Этот контраст неизменно создает комический эффект. По мысли Ю. Карабчиевского, «подлинный юмор всегда трагедиен в своей основе. Нет, я имею в виду не мрачные шутки, не черный юмор и не юмор висельников. Настоящий юмор всегда исходит из глубокого чувства трагизма жизни, из ее потрясающей, головокружительной серьезности»375375
  Карабчиевский Ю. Схема смеха // Карабчиевский Ю. Воскресение Маяковского. М.: ЭНАС, 2008. С.123.


[Закрыть].

Внешняя грубость условий быта, окружения рассказчика оборачивается подлинной поэзией: отталкиваясь от мнимого пушкинского «олимпийского равнодушия», герой успевает рассмотреть и полюбить всех в своем окружении, начиная с хозяина снимаемой им комнаты Михал Иваныча Сорокина, у которого обнаружилась «багровая рожа, щедро украшенная синими глазами» и речь, напоминающая «звукопись ремизовской школы». Заповедник дарит рассказчику прилив творческой энергии: еще не доехав до Пушкинских гор, он создает первое стихотворение, и в дальнейшем его рука постоянно тянется к записной книжке, настолько яркие и колоритные типы людей населяют заповедник. Как заметил А. Генис, возраст Алиханова совпадает с возрастом Пушкина периода Болдинской осени, совпадают и некоторые элементы биографии писателей. В доказательство своей мысли критик замечает, что вся довлатовская повесть пронизана пушкинскими аллюзиями, но запрятаны они в столь неожиданных местах, что почти не опознаются как таковые. Например, реплика кокетничающей с героем экскурсовода Натэллы: «Вы человек опасный», – буквально повторяет слова Доны Анны из «Каменного гостя». «Оттуда же в довлатовскую книгу пришёл его будущий шурин. Сцена знакомства с ним пародирует встречу Дон Гуана с командором: „Над утёсами плеч возвышалось бурое кирпичное лицо <…> Лепные своды ушей терялись в полумраке <…> Бездонный рот, как щель в скале, таил угрозу <…> Я чуть не застонал, когда железные тиски сжали мою ладонь“»376376
  Генис А. Пушкин // Сергей Довлатов. Последняя книга. СПб., 2001. С. 323—340.


[Закрыть]. Мысль критика состоит в том, что герой Довлатова не пересказал пушкинский миф, а прожил его в условиях современного мира. Таким образом, не музей-поместье, а жизнь писателя представляет собой заповедник, «оградой которому служит пушкинский кругозор».

***

Подведем итоги.

Мифологема заповедника в русской литературе ХХ в. представляет собой востребованный сюжет. Хронологические рамки мифологемы представлены текстами К. Г. Паустовского и С. Д. Довлатова, которые составляют оппозиционную пару.

Паустовский, вписавшись в парадигму социалистического реализма, создает феноменальный текст, прочитываемый на разных уровнях восприятия. С одной стороны, будучи одним из первых наблюдателей мифотворчества и культовых практик, он наблюдает и анализирует это явление извне, с другой – его текст превращается в стилистический канон для некритичных продолжателей в духе элегического романтизма как своеобразного извода соцреализма.

Путем особого построения текста Паустовский сумел добиться эффекта двойной адресации: одни прочитывают в очерке «Михайловские рощи» облагороженную «лирико-романтическую интонацию» (Е.М.Таборисская), другие находят черты «иронико-сатирической пародии» (Д. В. Мызников). Нам представляется, что, ориентируясь в своей художественной практике на ту черту пушкинской поэтики, которую С. Довлатов назвал «олимпийским равнодушием», Паустовский создает романтический по форме, правдивый по содержанию текст, в котором форма «истинного романтизма» (выражение Пушкина) является для писателя тем спасательным щитом, который позволяет ему в условиях идеологического давления сохранить индивидуальность стиля.

Довлатов является представителем «поэтики чудовищного» (термин А. Эткинда), поскольку его персонаж Борис Алиханов, общий рассказчик повестей «Зона» и «Заповедник», рисует уродливые формы функционирования официозного пушкинского культа как извода тоталитарного культа личности. Вместе с тем глубинный сюжет «лирического рассказчика» соотнесен с наиболее плодотворным периодом творческой жизни Пушкина, а значит, мифологема заповедника приобретает в повести возвышенные коннотации многозначного символа.

Таким образом, тексты Паустовского и Довлатова корррелируют друг с другом по принципу качественной заменяемости формы и содержания: возвышенная форма (лирический очерк) / низкое содержание (фиксация утраты пушкинского духа, «конец Пушкина») в первом случае и низкая форма (сатирическая повесть) / высокое содержание (обретение себя путем «проживания» на собственном опыте пушкинского мифа) во втором.

Демифологизация заповедника осуществлялась в поэзии второй половины ХХ в.: это стихи и эссе Б. Ахмадулиной, поэтические тексты Д. Самойлова и Л. Лосева. Для Ахмадулиной осознанное вхождение в зону мифотворчества есть очередная попытка общения с автомифом Пушкина, обогащенного рецептивными слоями других читательских прочтений. Поэтому ее отношение к творимому мифу – уважительное, ирония светлая, миф для нее – это тот «возвышающий обман», о котором писал Пушкин.

Самойлову свойственно кардинально противоположное, мифоборческое начало: его демифологизация гневная, разоблачительная, это «срывание масок», являющиеся ответом на советскую канонизацию образа Пушкина и характерное для нее сглаживание противоречий писательской судьбы, приведение ее под общий знаменатель современной идеологии.

Ирония Лосева над музейным культом Пушкина, как и демифологизация Самойлова, распространяется на личный миф поэта: Лосев вступает с ним в диалог-полемику, поскольку осознает, что советский миф и особенно мифологема заповедника является следствием пушкинской поэзии. В отличие от метода Самойлова, лосевская деконструкция мифа носит снижающий, бытовой характер, но в то же время возвращает читателя к дискуссиям представителей философской критики серебряного века о соотношении Пушкина-творца и Пушкина-человека.

ГЛАВА 10. Поэт№1 сегодня – кто он?

Миф о поэте, как правило, «претерпевается», по выражению М. Виролайнен, а не создается самим субъектом. Но чтобы превратиться в миф, личная история должна быть пережита и осмыслена субъектом. Именно он – создатель своей неповторимой индивидуальности, ставшей для большого числа реципиентов мифогенной субстанцией, сохраняющей и после смерти энергетику живого объекта, генерирующего возможность продолжения диалога с ним и желание разгадать тайну его личности. В мифе, по мысли М. Элиаде, всегда присутствует сакральный, мистический момент, «экстатический опыт»377377
  Элиаде М. Религии Австралии. СПб.: Университетская книга, 1998. С. 274.


[Закрыть]. С другой стороны, нельзя не согласиться с Е. Мелетинским в том, что миф значительно упрощает сложное в целях гармонизации и регламентации знания378378
  Мелетинский Е. М. От мифа к литературе. М.: РГГУ, 2000, с. 24—31.


[Закрыть].

Исследователь М. Загидуллина впервые поставила вопрос о выявлении механизмов процесса «врастания» писательского мифа в национальное сознание и сформулировала следующие вопросы: почему именно он, а не другие; как формировался стереотипический план восприятия его творчества; какие черты включает в себя мифологический образ Первого поэта379379
  Загидулина М. В. Пушкинский миф в конце XX в. Челябинск, 2001.


[Закрыть].

Попробуем использовать их как схему для выявления современного «Поэта №1».

Анализ механизмов формирования новейшего мифа о Бродском во взаимосвязи с обстоятельствами, его породившими, как нам представляется, вполне в духе современной культурной парадигмы.

Такие категории мифа как универсализм, схематизм, продуктивность (порождение новых мифологем) позволяют некоторым фигурам истории сохраниться в национальной памяти и делают возможным возвращение влияния того или иного мифа в сферу общественного сознания. Для того чтобы такое возвращение стало возможным, необходимы героические усилия своеобразных «апостолов мифа»: для пушкинского мифа ими стали Павел Анненков и Петр Бартенев; для мифа о Бродском соответственно Лев Лосев, написавший первую научную биографию поэта380380
  Лосев Л. В. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. М.: Мол. гвардия, 2006.


[Закрыть], и Валентина Полухина, собравшая воспоминания современников и все интервью Бродского381381
  Полухина В. Иосиф Бродский. Книга интервью. СПб.: Звезда, 2005.; Она же. Иосиф Бродский глазами современников. СПб.: Звезда, 2006.


[Закрыть].

Субъекты мифа – культурные герои нового времени – диктуют моральные традиции, составляющие основу того, что называют «душой народа». Это имеет непосредственное отношение к реактивации исторической памяти, связанной с проблемой национального самосознания. С другой стороны, историческая память не только актуализирована, но и избирательна – она нередко делает акценты на отдельные события, игнорируя другие. Поэтому, по-видимому, историческая память и историческая правда (идеологически ответственное повествование) не тождественны.

А. М. Ранчин в рецензии на труды В. Полухиной, говоря о «всевластии мифа», сказавшемся на частом сопоставлении Пушкина и Бродского в воспоминаниях современников, настаивает на необходимости «большей временной дистанции по отношению к Бродскому» для того чтобы определить, существуют ли предпосылки для подобной аналогии. Тем не менее, существование мифа о Бродском для ученого очевидно:

«Личность и судьба Бродского подверглись мифологизации: преемник Анны Ахматовой; гонимый за Слово пророк – жертва тупой тоталитарной власти; изгнанник; Нобелевский лауреат; стихотворец, предсказавший собственную кончину, отметившую конец ХХ века („Век скоро кончится, но раньше кончусь я“ – „Findesiecle“) и второго тысячелетия; „последний поэт“, блистательно завершивший классическую традицию и соединивший традиционализм с модернистской и (пред) постмодернистской поэтикой».

Существование мифа о Бродском, таким образом, не ставится под сомнение – очевидно, что мифотворчество не является привилегией ушедших эпох. Изучение современных мифов, однако, началось не так уж давно. Пушкинский миф в ряду других отечественных мифов занимает особенное место, потому, что из всех других мифов он врастает в национальное сознание на уровне стереотипической схемы. В похожую ситуацию вступает миф о Бродском. В сознании многих Иосиф Бродский предстает в ипостаси мифологического существа – либо бога, либо антигероя в зависимости от установки исследователя. По мысли В. Куллэ, «реальная полемика раскручивается не вокруг Бродского-поэта, а вокруг Бродского-мифа, точнее – того мифа о Бродском, который зародился еще в советском самиздате <…> он одновременно становится мучеником и стоическим героем, жрецом чистого искусства и воплощением абсолютного Зла, последним имперским поэтом и первым поэтом Провинции»382382
  Цит по: Шохина В. Певец империи и провинции. К юбилею поэта, которого любят не все [Электронный ресурс] // Музей Иосифа Бродского в интернете [2000—05—26]. Режим доступа: http://br00.narod.ru/i0016.htm


[Закрыть].

Популярность не столько поэзии, сколько мифа о Бродском подтверждается наличием «общих мест» мифа, которые естественно подхватываются массовым сознанием и находят свое отражение в громких интернетовских заголовках: «Бродский и Солженицын», «Бродский и война», «Бродский требует жертв», «Кто сделал биографию „рыжему“?» и т. д. С другой стороны, неоднократное сближение имен Пушкина и Бродского можно наблюдать в недавно вышедшей книге друга поэта Я. Гордина «Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел», в заглавии которой отражается мысль исследователя о жизнетворчестве писателя и основном сюжете его лирики – поединке со смертью. Сравнение с Пушкиным, которое предпринималось и до него, Я. Гордин не считает ни кощунственным, ни комплиментарным, поскольку осознает эти фигуры как «элементы одной системы»383383
  Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М., 2010. С. 190.


[Закрыть]. Осознание творимой судьбы, «величия замысла» не делают поэта «человеком позы», играющим «в гения». Напротив, согласно Гордину, это осознание глубоко личное, интровертное, по мере сил защищающееся от внешнего воздействия. Но как в случае с биографией Бродского, которую ему в свое время «сделали» (Ахматова), так и с памятью о нем происходят метаморфозы, не зависящие от его личной воли.

С одной стороны, всегда существовал ряд сомнений в правах именно Бродского на это место. Можно апеллировать к «деконструкции» его поэзии А. Солженицыным и Н. Коржавиным384384
  Солженицын А. Иосиф Бродский. Избранные стихи // Новый Мир» 1999, №12. С. 182; Коржавин Н. Генезис «стиля опережающей гениальности», или Миф о великом Бродском // Континент. 2002. №3. С. 329—364.


[Закрыть] или вспомнить, что, по мнению некоторых, на этом месте мог оказаться, например, В. Высоцкий385385
  Санкин Л. Чай с сахаром (Бродский и Высоцкий) // Ковчег. 2005. №7.


[Закрыть]. В свое время даже Пушкин представлялся слишком несерьезным, легкомысленным, анекдотичным автором, что казалось несоответствующим высокому статусу «Национального Поэта». Знаменитое удивление Е. Баратынского перед неопубликованными стихами Пушкина является в этом смысле чрезвычайно характерным. Возвышение Бродского на фоне бесконечных сомнений в его «правах» также представляется весьма неоднозначным и даже парадоксальным.

Есть и некоторые различия. Пушкин уже при жизни оказался общепризнанным «королем поэзии», эстетическим авторитетом для всех знакомых с поэзией сословий современной ему России. Тогда как миф о Бродском на сегодняшний день устоялся преимущественно в сознании интеллигенции. Она и является основным распространителем и потребителем данного мифа.

Размышляя о «пушкинском феномене», М. В. Строганов сформулировал самое очевидное его объяснение: русская литература была ведущим культурным явлением русской жизни – у ее истоков стоял Пушкин, что и определило уникальность его места в национальном сознании386386
  Строганов М. В. «Наше все»: Причины и предпосылки формирования мифа о Пушкине // Искусство поэтики – искусство поэзии: К 70-летию И. В. Фоменко. Тверь, 2007. С. 418—428.


[Закрыть]. Пушкин выступил «пророком» языковой нормы – то есть будущего развития языка. Согласие современников с пушкинским «пророчеством» обеспечило ему признание при жизни.

Бродский также – создатель новой поэтической нормы (не подцензурной в отличие от Евтушенко, Вознесенского и др.) и теории творящей природы языка, инструментом которого является поэт. Можно выделить самые приблизительные черты этой новой нормы (индивидуального стиля Бродского, имеющего массу подражателей): метафизика, внешняя жесткость и скрытая патетика, культурные реминисценции, обсценная лексика, анжабеманы, интеллектуальность.

По мысли Я. Гордина, он «резче, чем кто бы то ни было, обозначил рубеж», «качественный рывок»387387
  Гордин Я. Указ. соч. С. 190 – 191.


[Закрыть] в литературе второй половины ХХ в. Свобода Бродского от влияния советской и постсоветской культурной ситуации аналогична пушкинской «тайной свободе» и от царя и от декабристов. При этом у Бродского большое количество «прозрачных» текстов, которые могли бы стать хрестоматийными. Например, «Я обнял эти плечи и взглянул…», «Рождественский романс», «Я входил вместо дикого зверя в клетку…» и другие. При школьном анализе стихотворения «Я вас любил» Пушкина и шестого сонета из «Двадцати сонетов к Марии Стюарт» Бродского ученики, как правило, отдают предпочтение стихотворению Бродского. Привлекает их необычное сочетание различных лексических пластов, смелость обращения с хрестоматийным первоисточником, большая психологическая достоверность изображаемых эмоций.

С другой стороны, всякая «канонизация», а особенно школьная, несет в себе угрозу уничтожения эстетической феноменальности текстов. М. Загидулина, говоря о пушкинском мифе, указывает, что наряду со стереотипизацией восприятия поэта всегда оставался «непрочитанный» Пушкин, то есть каждому носителю «стереотипических формул» было известно, весь Пушкин ему неизвестен. «Темная» зона непрочитанного Пушкина формировала пиетет – Пушкин пишет просто и ясно, но есть его «потаенные» произведения, или произведения, смысл которых недоступен.

У Бродского, напротив, среди «недоступных» для массы стихов встречаются «доступные». Л. Лосев в книге «Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии» показал, как рождался, развивался и формировался миф о поэте, как менялось отношение к Бродскому в обществе, в интеллигентских кругах. «Ведь когда-то его стихи считались эстетскими и суперноваторскими. Новаторскими до нечитабельности. Любовь к поэзии Бродского еще в начале восьмидесятых считалась верхом снобизма»388388
  Шенкман Я. Бродский требует жертв // НГ Ex libris. 2006. 7 ноября.


[Закрыть]. В силу сознательной установки на «обособленность», связанность строф «не логикой, а движением души»389389
  Письмо Бродского. Цит. по: Гордин Я. Указ. соч. С. 28.


[Закрыть] Бродскому меньше, чем кому бы то ни было, угрожает утрата эстетической феноменальности.

Понятно, что стереотипическое восприятие поэта как «великого» формируется путем его канонизации: школьного изучения, установления памятников, создания музеев и т. д. В свое время установление памятника Пушкину в Москве стало одним из важнейших культурно-исторических событий конца ХIХ в. Сейчас интеллигенция активно включилась в пропаганду наследия Бродского в массах.

Один из видов канонизации Бродского – создание памятников: З. Церетели, Г. Франгуляна, К. Симуна. По мысли Загидулиной, оформляясь в элитных кругах, миф о национальном Поэте «сползает» в низовые части общества. Этот процесс наглядно демонстрирует скульптура Церетели, симметрично разделенная на две части: лагерную и «нобелевскую». Памятник Франгуляна решен в виде формы для литья с зеркальным отражением на обратной, вогнутой, стороне. Голова Бродского, прикрепленная к чемодану, работы Симуна теряется среди других «камерных» скульптур в дворике филологического факультета СПбГУ.

Перевоплотившись в «твердую вещь», как и было предсказано в его стихотворении «Aere perennius», Бродский продолжает нелицеприятный диалог-спор со своими читателями. Если Пушкин надеется «долго быть любезен народу», то Бродский рассчитывает на длинную «в веках борозду», не собираясь «ржаветь живей». Тем не менее, принцип рутинизации вполне прослеживается в случаях с Пушкиным и с Бродским: происходит редукция «многомерного» мифа, приведение его к четкой схеме.

Омифотворение какого-либо «героя» возможно во все времена, но особенно усиливается этот процесс в кризисные эпохи, когда становится необходим обновленный язык. Здесь особенно важна харизма носителя мифа, «сюжетность» его биографии. Культурной парадигмой жизни писателя для русского самосознания является биография Пушкина.

Сравним. Пушкин: Лицей – «побежденный учитель» Жуковский – петербургская слава – южная ссылка – утаенная любовь – северная ссылка – мирный договор» с Николаем I – женитьба на Натали – нагаданный гадалкой «белый человек» Дантес – дуэль и мученическая смерть.

Бродский: самовольный уход из школы – работа в геологических экспедициях – «учитель величия» Ахматова – петербургские кружки – признание первым поэтом в своей среде – суд за «тунеядство» – несчастная любовь к Марине Басмановой – друг-соперник Бобышев – выдворение заграницу – Нобелевская премия – мировое признание – смерть и вечный покой в Венеции.

Большое значение в 90-е гг. ХХ в. имела мифологема возвращения Бродского на родину, которое могло сыграть немаловажную роль в свете истории создающегося на его глазах государства, так называемой новой России, приходящей на смену СССР. В свое время Николай I, вступая на трон, срочно вызвал из Михайловской ссылки Пушкина, признал «умнейшим человеком России», окружил его славой, всенародной любовью. Вспомним описание всенародной любви к Бродскому в интерпретации Т. Толстой:

«Иосиф, Вы поедете в Россию?» – «Я там никому не нужен». – «Не кокетничайте! Вам там проходу не дадут. Вас будут носить на руках – вместе с самолетом. Толпа навалится, снесет Шереметьевскую таможню и пронесет вас до Москвы на руках с песнями. Или до Петербурга. Хотите – на белом коне». – «Вот потому и не хочу. Да и мне там никто не нужен»»390390
  Толстая Т. Памяти Бродского // Толстая Т. Н., Толстая Н. Н. Сестры: Сборник. М., 1998. С.183.


[Закрыть].

В книге Я. Гордина «Рыцарь и смерть» рассказано о присвоении поэту звания Почетного петербуржца, прижизненной конференции, посвященной ему, проходившей в Аничковом дворце (место, куда Николай I настойчиво приглашал Пушкина в последние дни его жизни), явной личной заинтересованности первого мэра Санкт-Петербурга А. Собчака в приезде поэта, предоставление государственной резиденции на Каменном острове (аналогия: предсмертное «островное пророчество» – «Каменноостровский цикл» Пушкина о духовной свободе) – сгущение трагических «знаков», которое не мог не почувствовать поэт. И в очередной раз отказаться от того, чтобы ему «делали» судьбу.

Единственная власть, которую, как известно, признавал над собой Бродский, была власть языка. В данном случае отказ от поступка есть поступок, свидетельствующий об исторической памяти поэта, о попытке «избежать тавтологии», о той особенности творческого поведения Бродского, которую формулирует В. Тюпа: «Бродский настаивает одновременно на „частности человеческого существования“, что предполагает „ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности“ и на его при-частности»391391
  Тюпа В. Нобелевская лекция Бродского как манифест неотрадиционализма // Иосиф Бродский: стратегии чтения. М., 2005. С. 14.


[Закрыть].

При-частность к событиям, происходившим в России, не позволила поэту оказать на них непредсказуемое влияние путем возможной общественной манипуляции мифом о его личности: все, что нужно, уже было сделано его текстами.

Сюжет мифа упрощает представление о личности поэта, но вместе с тем делает эту личность влиятельной, способствует культурному диалогу с ней. Пушкинский миф в ХХ в. и миф о Бродском в ХХI в. являются важными генераторами энергии литературного, а вместе и с тем и культурного процесса. Каждый значимый этап биографии культурного героя становится мифологемой, многократно отрефлектированной в научных и изображенной в художественных текстах. Это позволяет нации осмысливать свою историю не только с помощью анализа социальных факторов, но с помощью реактивации исторической памяти, персонифицированной в фигурах, повлиявших на ее менталитет.