Читать книгу "Пушкин в русской литературе ХХ века. От Ахматовой до Бродского"

К мифологеме дуэли неоднократно обращался признанный лидер современной пушкинианы А. Битов. Свои многолетние размышления о поэзии и судьбе Пушкина он обобщил в книге «Предположение жить. 1836», соединившей черты философской прозы и текстологического осмысления, интуитивных догадок о последовательности текстов Пушкина последнего года жизни и их литературоведческого анализа. Роль пролога в издании играет написанное Битовым в середине 80-х гг. эссе «Предположение жить (Воспоминание о Пушкине)», основное содержание – все тексты Пушкина (художественные и иные, вплоть до денежных расчетов), созданные в 1836 г.

Диалогический принцип размещения эпиграфов, использованный Пушкиным-«издателем» в «Капитанской дочке», применен в эпиграфе к первой главе «Воспоминаний о Пушкине» («Современник и потомок»), которая вновь воспроизводится в книге Битова «Моление о чаше» (2007):

Я скоро весь умру.

1825

Нет, весь я не умру…

1836310310
  Битов А. Г. Современник и потомок // Битов А. Г. Моление о чаше. Последний Пушкин. М., 2007. С. 9.


[Закрыть].

Заметим, что сравнительное литературоведение чаще всего изучает факты художественного воздействия, сравнивая одни тексты с другими. Однако не менее интересны механизмы взаимовлияния произведения и породившего его быта: изучая не только результат творчества, но и его процесс, мы получаем возможность увидеть много нового и в самих художественных произведениях. Так происходит с читательским восприятием «Капитанской дочки», освоенной в контексте подлинных документов из пушкинского быта и сопутствующих художественных текстов 1836 г. Замысел авантюрного романа в «Капитанской дочке» оборачивается философской повестью о человеческом достоинстве. По Битову, это главный жизненный и творческий «сюжет» последнего года поэта.

Это хорошо видно на примере следующей главы «Предположения жить.1836» («Шпага щекотливого дворянина»), где параллельно осуществлен анализ одного из последних текстов Пушкина, опубликованных в «Современнике», – мистификации письма Вольтеру «свойственника Жанны д'Арк», якобы вызвавшего на дуэль автора «Орлеанской девственницы», – и оскорбительных писем Пушкина Геккерну. Роль хитреца, искусно плетущего интригу, которую берет на себя Пушкин при попытке играть по правилам «высшего общества» и выставить Дантеса в смешном и жалком свете, оказывается сыгранной слишком тонко и изящно. Общество этого просто не заметило: Пушкин, а не Дантес оказался в смешном положении. Черновики писем, поставленные Битовым-исследователем в параллель с непонятным в ином случае письмом, написанным Пушкиным от имени не существовавшего в действительности защитника чести Жанны д'Арк, позволяют понять истинные мотивы дуэли поэта в трактовке А. Битова.

Пушкин показан в ролях историографа, ученого, друга, мужа и, наконец, творца. Эти роли даны в книге в своей нераздельности, что и позволяет нам, как всегда бывает с повествованием от первого лица, испытать редкий момент тождественности: читатель в роли Пушкина. Нам представляется, что в композиции книги «Предположение жить. 1836», составленной Битовым, сказывается поэтический склад мышления последнего, что его, как и другого, «предположенного» им пушкиниста, Льва Одоевцева из романа «Пушкинский дом», интересуют «не столько грандиозные или значительные с общепринятой точки зрения события, сколько то, что он про себя называл „живым“»311311
  Битов А. Г. Пушкинский дом. С. 543.


[Закрыть].

В итоге получилась книга о Пушкине, написанная самим Пушкиным, издателем которой, не претендуя на соавторство, стал А. Битов. Его как писателя и исследователя непраздно занимает вопрос, что бы стал делать Пушкин, окажись он в завтрашнем дне. Писатель не просто ставит вопрос, но и максимально конкретно на него отвечает: написал бы роман, дал бы направление изучению «Слова о полку Игореве» и древнерусской литературы в целом, создал бы философскую лирику и еще что-то, чего нам не дано угадать. Он «наше все», то есть найденный однажды смысл, потому так важна для писателя онтология всего пушкинского текста, то есть совокупности всех произведений. Понять последовательность текстов для Битова означает уловить «русский путь»: «Куда ж нам плыть?»

Жизнь Пушкина, особенно последний ее год, прочитана Битовым как подвиг «самостоянья человека» вопреки многим противоположным позициям (ср., например, статью В. Соловьева «Судьба Пушкина», роман Ю. Дружникова «Узник России», особенно его последняя часть с характерным названием «Смерть изгоя»). По этой причине роман Л. Толстого «Воскресение» воспринимается одна из аллюзий на «Предположение жить. 1836», возникающих в связи с глобальным замыслом «воскрешения Пушкина», заявленным в книге. В романе «Пушкинский дом» Битов, по собственному признанию, пытался создать «Детство. Отрочество. Юность» вымышленного пушкиниста Льва Николаевича Одоевцева. Можно предположить, что парадигма толстовского творчества по-прежнему актуальна для писателя. Условие воскресения Нехлюдова, по Толстому, – духовный подвиг. Воскресение одного, согласно убеждению Н. Федорова (которого Битов называет «сокровенным нашим философом», кардинально расходясь в этой оценке, например, с Ю. Карабчиевским), есть условие воскресения всех. Битов предоставляет читателю возможность такого подвига совершения собственной жизни, поиска предназначения, по аналогии с жизнью Пушкина, прочитанной писателем как «крестный путь».

Следующий уровень абстрагирования лексемы «Пушкин» от ее носителя – приобретение ею статуса концепта. В романе М. Берга «Несчастная дуэль» происходит движение в сторону превращения «перфектологического, квазиисторического романа в концептуальное высказывание»312312
  Берг М. Несчастная дуэль. М.: Издательство Ивана Лимбаха, 2003. С. 19.


[Закрыть]. Это роман о Пушкине, убивающем на дуэли Дантеса, который женат на Наталье Николаевне. Убив на дуэли соперника, Пушкин уезжает с его женой к себе в имение, ведет там жизнь провинциального помещика, то есть лишается своего страдальческого ореола, а, следовательно, и влияния на дальнейшие судьбы русской литературы.

Говоря о смысле подобной деконструкции, можно утверждать, что писателя не интересовали приемы намеренного эпатажа или шокотерапии, его цель была – предложить новую «модель игры»: представить Пушкина как «икс», неизвестное и попытаться выяснить его роль в литературе и русской истории. По мысли писателя, пушкинская биография настолько апроприирована массовым сознанием, что в романе о Пушкине нет свободного пространства ни для сюжета, построенного на широко известных фактах, ни для вымысла. Поэтому объектом повествования в романе Берга стал не Пушкин, а русская литература со своими мифами, а героем – Х**, собирательный образ писателей XIX в., повлиявших на менталитет нации в ХХ в.

(Похожая ситуация положена в основу стихотворения Д. Самойлова «Дом-музей», в котором в неназванном «старом поэте» угадываются черты многих писателей, но прежде всего – символического «прародителя» русской литературы – Пушкина).

Обстоятельно, подробно описывается в романе «Несчастная дуэль» каждая мелочь ушедшей эпохи. Тем сильнее контраст между основательным, в духе исторической повести ХIХ в., повествовательным строем и форсированной динамикой событий в духе массовой литературы конца ХХ в. Это позволяет рассматривать роман Берга в контексте творчества прозаиков-концептуалистов, например, «Метели» В. Сорокина.

Похожим образом решен образ Пушкина в рассказе Т. Толстой «Сюжет», где «птичка Божия» буквально «какает» на руку Дантеса, мешает роковому выстрелу – в результате поэт выздоравливает, доживает до преклонных лет, успевает встретиться с подростком Ульяновым, будущим Лениным, повлиять на ход истории. Россия, избежавшая революции, не вызывает у писательницы демократических и иных иллюзий, поскольку, несмотря на внешние изменения, управляет ею по-прежнему Джугашвили, ставший министром внутренних дел.

В финале другой повести Толстой, «Лимпопо», находим следующее изображение памятника Пушкину: « <…> слепое, позеленевшее лицо, до ушей загаженное голубями мира». Как видим повторяющийся мотив фекалий, обрамляющий появление Пушкина в произведениях Толстой, символизирует все большее отдаление современного восприятия Пушкина от чистоты первоисточника.

Дуэльная мифологема в рассказе Толстой и романе Берга получает свое разрешение в теме «воскрешения Пушкина», которую на философском уровне поднимал А. Битов в книге «Предположение жить». Воскрешение Пушкина в произведениях Толстой и Берга не приносит ожидаемого духовного обновления нации; из области аксиологии тема переходит в онтологическую сферу и проявляется в качестве проблемы «старость Пушкина». Мы косвенно уже обращались к этой теме в главе, посвященной мифологеме потомка негров, и убедились, что одним из первых в ХХ в. ее поднимал В. Набоков в романе «Дар». В его трактовке «старость Пушкина» – это «роскошная осень его гения», вызывающая аллюзии с такими, например, «гениальными стариками», как Леонардо да Винчи, Гете или Лев Толстой.

Именно с последним ассоциируется старый Пушкин в рассказ А. Битова «Вычитание зайца»: если Т. Толстая «прибавляет» спасительницу-птичку, то он, напротив, «вычитает» зайца, перебежавшего дорогу суеверному Пушкину на пути в Петербург. Пушкин успевает на декабристское восстание, избегает дуэли, попадает в ссылку, опрощается, пашет и учит детей в Сибири, бородатый, как Лев Толстой. Таким образом, один из аспектов мифологемы дуэли в русской литературе ХХ в. – нежелание смириться с гибелью Пушкина, которое приводит к попыткам художественного «воскрешения» поэта: созданию истории «в сослагательном наклонении» и выходу к проблематике «старого Пушкина».

Подведем итоги.

М. Цветаева обращалась к разным аспектам мифологемы дуэли. Мы проследили эволюцию ее отношения к этой проблеме. В очерке «Две Гончаровы» (1929) не любившая Пушкина Наталья Николаевна названа Цветаевой «бессловесной Еленой», роковым орудием судьбы, а Дантес – «пробелом», необходимым приложением к орудию уничтожения Пушкина. В стихотворном цикле «Стихи к Пушкину» (1931) Цветаева отходит от восприятия дуэли как роковой необходимости: Николай I именуется «певцеубийцей» и противопоставляется «созидателю» Петру I. В письмах к Пастернаку (1931) Цветаева наиболее четко обозначает свое отношение к дуэли как убийству, помешавшему «чуду» жизни человека, задуманного физически бессмертным. Это, по-видимому, связано со своеобразным отождествлением Пастернака с Пушкиным, которое свойственно Цветаевой в этот период313313
  См. об этом: Геворкян Т. «Дарующий отлив» весны 1926 года (Истоки и подтексты поздних статей Цветаевой об искусстве) // Вопросы литературы. 2002. №5.


[Закрыть]. Как видим, миф о Пушкине у Цветаевой тесно переплетается с жизнью. Она не мыслит Пушкина как фигуру прошлого, для нее он непосредственный участник современного творческого процесса, «возрождающийся» в гениях литературы нового века, будь то художница Гончарова, Пастернак, Маяковский или сама Цветаева.

Эти идеи Цветаевой последовательно переосмыслены Д. Самойловым в стихотворении «Свободный стих» («В третьем тысячелетье…», 1973), представляющем собой своеобразную фантастическую повесть в стихах. Композиционный центр стихотворения организован с помощью мифологемы «поэт и царь», которая к концу стихотворения обнаруживает содержательную связь с мифологемой дуэли. Путем смешения различных хронотопов Самойлов лишает образ царя индивидуальных личностных черт, которые приобрели мифологический характер, а значит, не могут быть объективно восстановлены. Николай I вариативно заменен Петром I, который оказывается таким же самодержцем, представителем государственной власти, которому неугодно свободное слово. Дантес, случайно повстречавшийся Пушкину в царских покоях Петра I, предстает безличным знаком дуэли, символом предначертанной смерти. Физическая смерть Пушкина означает начало вечной жизни поэта. Переосмыслив парадигму пушкинской биографии, Самойлов доказывает тем самым архетипичность судьбы поэта, принадлежность ее истории мирового искусства, сравнивая «повесть о Пушкине» с евангельскими сюжетами живописцев эпохи Возрождения. Своеобразие взгляда Самойлова – в попытке объективации пушкинского мифа, которой противостоят его же стихотворения «Пестель, поэт и Анна» (1965) и «Он заплатил за нелюбовь Натальи» (1977), в которых миф предельно субъективирован.

Особняком стоят драматургические воплощения мифологемы дуэли. Мы остановились на двух пьесах, в которых данная мифологема положена в основу сюжета. Это «Последние дни (Александр Пушкин)» М. Булгакова и «Кто убил мсье Дантеса» О. Богаева, в которых представлен смысловой объем мифологемы: в первой изображена преддуэльная ситуация, во второй – последствия дуэли. Заглавие пьесы Булгакова актуализирует евангельский подтекст, заложенный драматургом в основу сюжета: вслед за Лермонтовым писатель рассматривает последние дни поэта как своеобразное светское распятие. Инвариантный для Булгакова образ писателя-пророка, распинаемого «оглашенными» современниками, реализовавшийся в таких его произведениях, как «Мастер и Маргарита» и «Жизнь господина де Мольера», накладывает отпечаток на решение мифологемы дуэли в последней пьесе Булгакова. Пьеса О. Богаева уже своим заглавием выдвигает второго участника дуэли на первый план. В ней потомки знаменитых дуэлянтов продолжают свой спор в ХХ в. Немаловажным действующим лицом пьесы, по нашему предположению, является неуспокоенный «дух Пушкина» (Кто), который вновь и вновь подталкивает действующих лиц к дуэли. Это подтверждается лейтмотивной цитатой, обрамляющей пьесу, – диалогом раненого Пушкина с секундантом, в котором поэт выражает готовность «снова начать» дуэль в случае ее счастливого исхода. Таким образом, исходя из логики композиции пьесы Богаева, несмотря на христианское примирение в финале антагонистов – современных Пушкина и Дантеса – поэзия питается диониссийским «духом музыки», духом противоречия и стихийности.

К драматургическому решению мифологемы дуэли близки те эпические произведения, в которых изображено спасение поэта от смерти, автоматически делающее Пушкина убийцей Дантеса314314
  Отказ от выстрела или выстрел мимо, как показывает Ю. Лотман в «Комментарии», как правило, приводил к возобновлению дуэли.


[Закрыть] («Сюжет» Т. Толстой, «Несчастная дуэль» М. Берга). В указанных случаях спасение Пушкина приводит к изменению хода истории в континууме художественной литературы, но бессмертие пушкинской поэзии в этом случае подвергается писателями сомнению. Концептуалистская игра с пушкинским мифом позволяет писателям выйти за его пределы и оценить значение этого феномена со стороны, что не удавалось писателям, которые находились в силовом поле автомифа поэта. Так герой рассказа А. Битова «Фотография Пушкина» Игорь Одоевцев, прилетев из будущего, пытается изменить судьбу поэта, но каждый раз силы истории, ее необъяснимые законы не позволяют ему воплотить мечту пушкинистов последующих веков, как не удается герою сделать фотографию поэта. Напротив, Толстая и Берг создают произведения, в которых мгновения остановлены, история повернута вспять. Миф о Пушкине отделен от истории и переосмыслен в контексте постмодернистской идеи «возможных миров»315315
  Возможные миры и виртуальные реальности. М., 1998.


[Закрыть].

Реализация мотива «спасения Пушкина» в литературном континууме выдвигает как объект осмысления пушкинскую старость. Как расцвет пушкинского гения, не повлиявший, впрочем, на ход истории, показывает старость поэта В. Набоков («Дар»), но спасение Пушкина оказывается лишь иллюзией одного из персонажей. В эссе А. Битова «Вычитание зайца» представлены различные варианты судьбы Пушкина, в которой при условии участия в восстании декабристов могло и не случиться роковой дуэли. В рассказе того же автора «Фотография Пушкина. 1799 – 2099», напротив, биография поэта показана как «жизнь без вариантов», изменить предначертанный ход которой не под силу даже фантастическому пушкинисту, специально переместившемуся на «времелете» из будущего. Логично поэтому, что в книге «Моление о чаше. Последний Пушкин» (2007) само заглавие актуализирует христианский архетип, под углом зрения которого писатель рассматривает мифологему дуэли. По этой логике, последняя дуэль Пушкина была волевой попыткой изменения судьбы, в которой содержалась надежда на божественный промысел. Стимулирование судьбы Пушкиным в «Молении о чаше» оборачивается подвигом реализации дара жизни.

Тенденция «реабилитации Дантеса» как часть мифологемы дуэли актуализируется в различных текстах ХХ в., начиная с романа-мистификации Л. Гроссмана «Записки д’Аршиака», в котором представлен романтизированный образ француза, увиденный глазами его секунданта. Идея ученого пушкиниста о своеобразном «самосожжении» поэта и использовании Дантеса в качестве орудия ухода из жизни, воплотившаяся в художественном тексте, находит свое продолжение и уточнение в романе-исследовании Ю. Дружникова «Узник России», где дуэль Пушкина представлена как процесс «самоаннигиляции» в связи с невозможностью для поэта реализовать весь заложенный в нем творческий потенциал.

«Двойственность» Пушкина, его неоднозначная нравственная позиция в жизни становится предметом изображения в рассказе М. Веллера «Памятник Дантесу», в котором новое поколение максималистов сносит памятник Пушкину и водружает монумент его убийце. Стремление к однозначности, к поиску истины «в последней инстанции» становится предметом переосмысления писателя, материалом для которого предстает мифологема дуэли.

Тему «невинного Дантеса» развивает современный итальянский пушкинист С. Витале («Пуговица Пушкина»), разобравшая ранее недоступные архивы Геккернов, и беллетрист Марта Меренберг («Зеркала прошедшего времени»), воплотившая в художественном тексте образ прекрасного юноши Дантеса, заблудившегося в интригах большого петербургского света. Своеобразным апогеем этой тенденции можно назвать рассказ Вик. Ерофеева «Реабилитация Дантеса», который, заостряя проблематику дуэли неприемлемым для многих предпочтением хозяйственной деятельности Дантеса, ставшего мэром городка Сульца, «бесполезной» пушкинской поэзии, дает теме новый виток.

Существование в современном культурном пространстве антиномий «Пушкин» и «Дантес» представляющих собой противоположные полюсы мифологемы дуэли, подтверждается таким фактом, как возникновение в конце ХХ в. журналов, ресторанов, гостиниц с одноименными названиями. Журнал «Пушкин» является прямым откликом на современность и представляет собой сборник рецензий на книги по философии, политике, истории, экономике, социологии, культуре. Журнал «Дантес» формулирует противоположное кредо, подчеркивая пассеизм, неоэкзистенциализм, дендизм, т.е. акцентирует собственную маргинальность в контексте современности.

Все эти факты говорят о существенно новой тенденции функционирования мифологемы дуэли в современной российской ментальности: вместо черно-белой концепции безусловного возвеличивания «нашего всего», не по своей воле превратившегося, по замечанию Синявского-Терца, в «литературного генерала», – к пониманию сложности, трагизма, многовариантности жизни и судьбы великого поэта, а значит, и его «вечного спутника».

ГЛАВА 8. Памятник

Как было показано в первой главе, в стихотворении «Я памятник себе воздвиг…» (1836) актуализируются многие мотивы лирики Пушкина. «Памятник» символизирует исполненный «завет», выполняемое каждодневно, несмотря на «клевету» и «обиду», предназначение.

Другие ипостаси лирического героя: «баловень муз», друг «падших», «пророк», наставник и соперник царя в споре за духовное лидерство – осознаются как прошлое и представляют собой обратную перспективу онтологически «претерпеваемого» (по слову М. Виролайнен316316
  Виролайнен М. Н. Культурный герой Нового времени // Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1994. С. 342.


[Закрыть]) личного мифа.

Общеизвестно, что стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…» (далее – «Памятник») является продолжением традиции, берущей свое начало в оде Горация «К Мельпомене» («Exegi monumentum…»). Читательская рецепция этого стихотворения в ХХ в. осложнена тем, что многозначный художественный образ в сознании многих слился с монументом А. М. Опекушина, установленного на Страстной площади в Москве в 1880 г.

Церемония установления памятника и последующее грандиозное литературное празднество с писательскими речами, среди которых современники особенно выделяли речи И.С.Тургенева и Ф.М.Достоевского, спровоцировали новый виток развития пушкинского мифа. По мысли М. Загидуллиной, «1880 год стал триумфальным для Пушкина, окончательным прорывом скрытых мифотворческих процессов в сознательные формы, пусть не совсем адекватно, но психологически верно отражающие эти процессы»317317
  Загидулина М. В. Пушкинский миф в конце ХХ века. С. 49.


[Закрыть].

Цель данного параграфа – выявить, как мифотворческие процессы, проявившиеся в связи с установлением памятника, повлияли на восприятие автомифологемы памятника в литературе следующего века. На постаменте опекушинского монумента были выбиты строфы из одноименного стихотворения, что еще больше закрепило в национальном сознании соединение разных, а, согласно Г. Э. Лессингу, противоположных искусств. Как известно, Лессинг строил свою эстетическую систему на фундаментальной оппозиции «пространственных» и «временных» искусств. К первым относятся, прежде всего, живопись и скульптура, к последним – литература («поэзия»). В этом разделении существенным для нас является то, что Лессинг, отталкиваясь от очевидного факта развернутости поэзии во времени, переходит к связи его со смыслом текста.

Отсюда «пространственная» сущность скульптуры Опекушина несет с собой совсем другой смысл, нежели стихотворение «Памятник». Скульптура отражает четко определенную, «завершенную», выражаясь термином М. Бахтина, идею. Эта «завершенность» точно сформулирована исследователем: «Избран был проект бывшего крепостного скульптора Опекушина (задумчивый, загадочный Пушкин, Пушкин-интроверт, Пушкин-философ – новая концепция по сравнению с представлениями о „неисправимом романтизме“ поэта, характерными для современников Пушкина, которые воспринимали отход Пушкина от „романтических стратегий“ как свидетельство угасания таланта)»318318
  Загидулина М. В. Указ. соч. С. 49.


[Закрыть].

Характерно, что именно этот статичный, по сравнению с поэтическим, образ оказался близок новому повороту пушкинского мифа, который был сформулирован Ф. М. Достоевским в его «Пушкинской речи» – этой речью, по мысли С. Бочарова, писатель «строил о Пушкине миф христианский»319319
  Бочаров С. Из истории понимания Пушкина. С. 169.


[Закрыть].

Еще определеннее указывает на негативную роль монумента в свете восприятия поэзии (признавая его самостоятельное художественное совершенство) писатель А. Битов: «До памятника Пушкин оставался тайной, но после открытия он стал ею, замурованный в бронзу: памятник открыт – тайна закрыта». «Стихотворение, одетое потомками в бронзу, стало не об этом»320320
  Битов А. Г. МОЛЕНИЕ О ЧАШЕ. С. 63—64. Курсив автора – Т. Ш. Далее ссылки на это издание в тексте в скобках.


[Закрыть].

Более того, писатель считает своеобразным «возмездием» поэту за минуту отчаянья перед жизнью/смертью, то, что потомки так буквально поняли его стихотворение, «впечатав» стихи в постамент скульптуры. Этими продолжающимися в веках муками непонятости поэта читателем объясняется аналогия Пушкина с Христом, закрепленная в названии сборника эссе А. Битова «Моление о чаше. Последний Пушкин». По его мнению, Пушкин предусматривал это экзистенциальное одиночество и непонимание, изображая в «Памятнике» «ужасное <…> апокалипсическое будущее», в котором будет всего «один пиит» (с. 71).

В работе В.А.Зайцева «Мотив „Памятника“ в русской поэзии от Ломоносова и Пушкина до Бродского» рассмотрена не только тема нерукотворного памятника, но и тема «ожившего монумента», которая облекается «в жанровую форму „разговора“ с живым или воображаемым собеседником»321321
  Зайцев В. А. Мотив «Памятника» в русской поэзии от Ломоносова и Пушкина до Бродского // Пушкин: Сборник научных трудов. М., Изд-во МГУ, 1999. С. 248.


[Закрыть]. Нам представляется, что подобная жанровая модификация – от горацианской оды к разговору с монументом – непосредственно связана с мифотворческими процессами, запущенными вхождением в национальный менталитет скульптурного образа Пушкина, созданного Опекушиным.

Начиная с этого момента можно разделить стихотворные «памятники» на три потока: «памятник» в горацианском смысле – символ бессмертия поэзии; «памятник» – размышление современного поэта о собственных заслугах и возможности признания их обществом в форме установления ему статуи; «разговор» с памятником Пушкину.