Читать книгу "Пушкин в русской литературе ХХ века. От Ахматовой до Бродского"

Подмена ценностей русской духовной культуры, закрепленных в текстах классической литературы, новыми советскими ценностями «коллективного» равенства осуществлялась постепенно. Первые признаки превращения топоса Михайловского в мифологему заповедника отразились в очерке К. Г. Паустовского «Михайловские рощи» (1936), который начинается следующей многозначительной фразой: «Не помню, кто из поэтов сказал: „Поэзия повсюду, даже в траве. Надо только нагнуться, чтобы поднять ее“»348348
  Паустовский К. Собр. соч.: В 9 т.: Т.6. М., 1981. С.161. В дальнейшем все ссылки на это издание даются в тексте с указанием страницы в скобках.


[Закрыть].

Исследователь этого текста Е. М. Таборисская считает, что очерк начинается со скрытой полемики Паустовского с мыслью Б. Пастернака о том, что попирание поэзии не отменяет ее высоты: «Паустовскому такой откровенный контраст чужд. Для него трава в буквальном смысле таит в себе поэзию, становится ее источником»349349
  Таборисская Е. М. «Михайловские рощи» К. Г. Паустовского (между очерком и мифом) // Беллетристическая пушкиниана XIX – XXI вв. С. 324.


[Закрыть]. На наш взгляд, мысль писателя не столь тривиальна. Загадка ее простоты, доходящей до примитивности, заключается в буквализации метафоры. Дело в том, что слова из стихотворений Пушкина написаны на дощечках и закреплены в самых неожиданных местах заповедника. Читаем:

«<…> я натыкался на такие дощечки <…> в некошеных лугах над Соротью, на песчаных косогорах по дороге из Михайловского в Тригорское, на берегах озер Маленца и Петровского – всюду звучали из травы, из вереска, из сухой земляники простые пушкинские строфы» (с. 161).

Исследователь соотносит этот буквалистский образ с появившимися на четыре года позже (1940) и ставшими на сегодняшний день общим местом ахматоведения строками: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда» (I, 461). На наш взгляд, эстетизированный образ «звучащих из травы простых строф» имеет мало общего со стихотворением А. Ахматовой, в котором, как и в словах Пастернака, присутствует элемент крайней обнаженности процесса творчества, отдаленности от «прелести элегических затей». В том же стихотворении есть строки: «По мне, в стихах все быть должно некстати, / Не так, как у людей».

Эстетизирующая буквализация оригинального высказывания Пастернака (у которого «поэзия валяется в траве под ногами»350350
  Пастернак Б. Л. Собр. соч.: В 5 т.: Т.4. М., 1991. С. 632—633.


[Закрыть]), сама по себе являющая «остраняющим» приемом Паустовского, в дальнейшем могла способствовать тому «превращению великой поэзии в бесконечную пошлость», о котором писала М. Розанова в послесловии к «Прогулкам с Пушкиным» А. Синявского-Терца:

«<…> народ, народа, народу, гамбургский счет, дай нам руку в непогоду, помоги в немой борьбе, о знал бы я, когда б вы знали… Недавно, просматривая запись одной из ахматовских конференций, я в смятении обнаружила, что трижды, в трех докладах, было объявлено: когда б вы знали, из какого сора растут стихи…»351351
  Розанова М. Послесловие // Абрам Терц (Андрей Синявский). Прогулки с Пушкиным. СПб.: Всемирное слово, 1993. С. 152.


[Закрыть].

Критик фиксирует, что канонизация Ахматовой приводит к тривиализации ее творчества. То же происходит с высокой элегической нотой в завершающем очерк Паустовского «Михайловские рощи» описании могилы Пушкина:

«Он похоронен в грубой земле, где растут лен и крапива, в глухой народной стороне. С его могильного холма видны темные леса Михайловского и далекие грозы, что ходят хороводом над светлой Соротью, над Савкиным, над Тригорским, над скромными и необъятными полями, несущими его обновленной земле покой и богатство»352352
  Паустовский К. Собр. Соч.: В 9 т.: Т.6. М., 1981. С. 167.


[Закрыть].

Исследователь предлагает не ставить «в укор писателю слова о покое и богатстве „обновленной земли“. Произведения Паустовского менее всего грешат славословиями советской власти и ее вдохновителям и организаторам <…>»353353
  Таборисская Е. М. Указ. соч. С.326.


[Закрыть]. На наш взгляд, образ «обновленной земли» можно понять и буквально, чему способствует своеобразная смысловая рифма: как в начале очерка «стихи в траве» оказались дощечками с написанными на них строфами, так в конце – «обновленная земля» – земля в прямом смысле, а не «страна Советов», как прочитывает Е. М. Таборисская. С другой стороны, характерная для Паустовского элегическая интонация, являющаяся чертой его поэтики, станет впоследствии основанием того псевдоэлегического стиля, который будет высмеивать С. Довлатов в повести «Заповедник».

Вместе с тем, творя стилистический канон для дальнейших писаний о Пушкине и пушкинских местах, Паустовский стал одним из первых свидетелей процесса советского мифотворчества. Так, эпизод с поиском места, где некогда росли сосны, описанные Пушкиным в стихотворении «Вновь я посетил…», выливается в рассказ о новом «коллективном» решении проблем мироустройства. Работники заповедника обращаются к старикам-колхозникам с просьбой указать, где именно росли знаменитые сосны, от которых не осталось даже пней. Цитируем:

«Решение должно было быть единодушным, но трое стариков из Дериглазова шли наперекор. Когда дериглазовских уломали, старики стали мерить шагами косогор, прикидывать, и только к вечеру сказали:

– Тут! Это самое место! Можете сажать» (С.163).

Эпизод, оцененный исследователем как «серьезный и трогательный», в который Паустовский вносит свойственную его стилю «комическую ноту»354354
  Таборисская Е. М. Указ. соч. С.327.


[Закрыть], на наш взгляд, наглядно демонстрирует процесс подчинения индивидуального мнения давлению большинства, а также фетишизации, результатом которой стали распространившиеся по всей стране «Лукоморья», «дубы» и другие мнимые принадлежности пушкинского мифа.

То, что писатель с такой легкостью описывает пренебрежение исторической правдой во имя творимого мифа и выставляет в комическом виде сопротивление общему мнению «дериглазовских» стариков, говорит о прочной ускоренности Паустовского в парадигме социалистического реализма, согласно которой «правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма»355355
  Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М., 1934. С.716.


[Закрыть]. Об этом же свидетельствует содержание романа К. Г. Паустовского «Дым отечества» (1951), время действия которого перенесено на период войны 1941—1945 гг., а центральным местом изображения остается заповедник в Михайловском.

Задачами идейной переделки и воспитания трудящихся, по-видимому, объясняются и контрастные изображения «заросшей по крышу желтыми лишаями церкви», горбатого священника в рваной соломенной шляпе и строящейся рядом школы. По мысли исследователя, облик священника «скорее, привлечет сочувствие, чем предписанное советскими временами саркастическое неприятие»356356
  Таборисская Е. М. Указ соч. С.327.


[Закрыть].

Очевидно, тем не менее, что священнослужитель, названный «Кузькой» и озабоченный больше ловлей рыбы, чем прямыми обязанностями, вызовет все-таки насмешливо-пренебрежительное отношение, чем сочувствие. Приходится отметить, что статье Е. М. Таборисской свойственна тенденция защитить Паустовского от возможных обвинений в советскости, поэтому она стремится любое проявление поэтики социалистического реализма либо объяснить «отпечатком времени» (который, в ее трактовке, «смягчен и облагорожен лирико-романтической позицией и интонацией автора»), либо перетолковать в соответствии со своей концепцией. Так литературный миф, в основе которого – жизненный факт, исследователь противопоставляет «внелитературной версии мифа о Пушкине», точнее, крестьянскому фольклору, парадоксально не нуждающемуся в исторической правде, а в своем логическом завершении – и в творчестве Пушкина.

Исследователь пишет: «Народный вариант мифа о Пушкине услышан и пересказан Аглаей Пыжевской, которая записывает по деревням, что старики говорят о Пушкине: «Вчера один рассказывал, как Пушкина вызвали на собрание государственных держав и спросили: воевать ли с Наполеоном или нет. А Пушкин им и говорит: «Куды вам соваться-то воевать, почтенные государственные державы, когда у вас мужики всю жизнь в одних и тех же портках ходят. Не осилите!» <…> в байке, – продолжает свою мысль автор статьи, – есть не только вопиющая антиисторичность, но и дорогой для народного сердца образ поэта – носителя истины о состоянии и положении этого самого народа»357357
  Таборисская Е. М. Указ соч. С.329.


[Закрыть].

Не совсем уместная для современного ученого фразеология о «народном сердце» и «поэте-носителе истины» заставляет вспомнить сатирический текст Д. Пригова «Звезда пленительная русской поэзии», в названии которого профанирующее соединение искаженного пушкинского словосочетания с литературоведческим штампом порождает искомый пародийный эффект. В самом тексте приговской сказки «внелитературная версия мифа» доведена до гротеска:

«Поэту нельзя без народа. Народные корни поэта в народе, а поэтические корни народа – опять-таки в народе. Все это понимал великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин. Была в ту пору сложная внутренняя и внешнеполитическая ситуация. Обложил тогда Россию Наполеон, блокировал все порты и магистрали, готовился напасть на нашу Родину»358358
  Пригов Д. А. Звезда пленительная русской поэзии // Пригов Д. А. Написанное с 1975 по 1989. С.239.


[Закрыть].

Используя антиисторизм как прием и пародируя приемы литературной сказки (например, «Сказки о Военной тайне, Мальчише-Кибальчише и его твердом слове» А. Гайдара), Пригов добивается гротескного эффекта. По логике оправдываемой государством лжи (в целях «воспитания трудящихся») мифологизированный народ воспринимается как толпа, не способная к критическому восприятию навязываемых штампов.

К. Г. Паустовский не так тенденциозен, как его истолкователь: мы наблюдали выше, как в рамках заданной парадигмы он избегает «лакировки» действительности и то и дело выходит за рамки пушкинского мифа, наблюдая его со стороны. Некритично воспринимая элемент мифологемы заповедника – так называемую «аллею Керн», подлинность которой подвергается сомнению в одноименном стихотворении В. Сосноры и повести С. Довлатова «Заповедник», Паустовский в то же время разрушает миф о самой Анне Керн-«гении чистой красоты», уходя от буквализма прочтения знаменитого стихотворения. Его рассказ о выжившей из ума злобной столетней старухе, ссорящейся за обедом из-за лучшего куска со своими внучками, все-таки осиливающими старуху, вызывают аллюзию не только с анекдотами Д. Хармса о Пушкине, но и с его же жутковато-гротескным рассказом «Вываливающиеся старухи».

Завершающее очерк описание поселка Пушкинские горы производит мрачное впечатление:

«Поселок завален сеном. По громадным булыжникам день и ночь медленно грохочут телеги: свозят в Пушкинские Горы сухое сено. От лабазов и лавок несет рогожами, копченой рыбой и дешевым ситцем. Ситец пахнет как столярный клей.

Единственный трактир звенит жидким, но непрерывным звоном стаканов и чайников. Там до потолка стоит пар, и в этом пару неторопливо пьют чай с краюхами серого хлеба потные колхозники и черные старики времен Ивана Грозного. Откуда берутся здесь эти старики – пергаментные, с пронзительными глазами, с глухим, каркающим голосом, похожие на юродивых, – никто не знает. Но их много. Должно быть, их было еще больше при Пушкине, когда он писал здесь «Бориса Годунова»» (с.168).

Результаты коллективизации описаны довольно прозрачно: день и ночь грохочущие телеги; черные, никому не нужные старики. Авторское предположение, что таких страшных стариков при Пушкине было больше, представляет собой неловкую попытку маневра от требующей ответа современности (откуда в счастливом обществе старики, похожие на юродивых?) в сторону пушкинского мифа и его трагедии «Борис Годунов».

Трудно сказать, имел ли в виду Паустовский тему преступности верховной власти, упоминая пушкинскую трагедию. По-видимому, надо признать, что это маловероятно. Как показывает В. Е. Хализев, злодеяние царя Бориса как основа сюжета пьесы «в советские времена (особенно в 1930—1940-е гг.) искусственно и тенденциозно отодвигалось на периферию, а то и вовсе замалчивалось (следы этого ощутимы и в ряде недавних работ). При этом автор трагедии представал всецело сосредоточенным на проблемах отнюдь не нравственных, а собственно политических: литературоведами обсуждалась преимущественно социально-классовая проблематика трагедии»359359
  Хализев В. Е. Власть и народ в трагедии А.С.Пушкина «Борис Годунов» // Пушкин: Сборник научных трудов. М., Изд-во МГУ, 1999. С.3.


[Закрыть].

Если следовать логике ученых, подвергнутых критике В. Е. Хализевым, а также общей тенденции литературоведения периода написания очерка, то вслед за Е. М. Таборисской придется признать, что черные старики – лишь колоритная зарисовка, создающая мистический «исторически-внеисторичный» эффект. Но можно увидеть в странном финале и прямо противоположную логику.

Благодаря нейтральному стилю Паустовского, идеализированные представители народа, слагающие легенды о Пушкине, могут прочитываться как лукавые старики, посмеивающиеся над энтузиазмом городской, чуждой им «старушки» Аглаи Пыжевской. Они рассказывают ей заведомо нелепые истории о Пушкине и Наполеоне. В этом случае старики с пронзительными глазами противопоставляются наивным или, наоборот, лукавым старикам. Эту мысль подтверждает ненавязчивое снижение Паустовским образа Аглаи Пыжевской. Несмотря на поверхностную «положительность» (бойкая, активная, привязана к заповеднику), именно она, по всей видимости, является одной из отталкивающих внучек Анны Керн. Этому же эффекту способствует акцентирование профессии героини (провинциальная актриса), аллюзийно вызывающей представление о сравнительно ограниченном кругозоре (вспомним быт провинциальных актеров в пьесе А. Н. Островского «Лес», романе М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы»). Тогда сравнение черных стариков с юродивыми уже будет не иллюстративным, а прямо апеллирующим к Юродивому из пушкинской трагедии, который выражает «постоянное мнение народа <…>, твердое и неколебимое, как и суд его совести»360360
  Державин К. Н. Главные действующие лица «Бориса Годунова» и их значение в ходе трагедии // «Борис Годунов» А. С. Пушкина. Материалы к постановке / Под ред. В. Мейерхольда и К. Державина. Петроград, 1919. С. 11.


[Закрыть].

В случае верности нашей трактовки Паустовский в «Михайловских рощах» создает сразу два сюжета, написанных один поверх другого. Первый – в меру элегический, воспитательный, цитирующий «внеисторические мифы», натужные в своей стерильности частушки о Михайловских рощах и плавно переходящий в гимн новому строю. Характерно содержание частушки («Наши сосны и озера / Очень замечательны. / Мы Михайловские рощи / Бережем старательно») и необходимость постоянной охраны парков от внешних посягательств:

«Я жил в Вороничах у сторожа Тригорского парка Николая. Хозяйка весь день швырялась посудой и ругала мужа: больно ей нужен такой мужик, который день и ночь прирос к этому парку, домой забегает на час-два, да и то на это время посылает в парк караулить старика тестя или мальчишек» (с.164).

Второй – резко контрастный по отношению к первому, состоящий из страшноватых анекдотов-зарисовок советской жизни, противопоставленных пушкинскому мифу. Сгоревшие и спиленные вором сосны («племя молодое, незнакомое»); «маленькая веселая старушка» (внучка «гения чистой красоты»); сын «обрусевшего литвина», читающий книгу вверх ногами («И назовет меня всяк сущий в ней язык») и, наконец, одинокая могила поэта («не зарастет народная тропа»).

Изображение последней по ритму напоминает описание забытой всеми, кроме родителей, могилы Евгения Базарова из «Отцов и детей» И.С.Тургенева. Сравним:

«К могиле Пушкина надо идти через пустынные монастырские дворы и подыматься по выветренной каменной лестнице. Лестница приводит на вершину холма, к обветшалым стенам собора.

Под этими стенами, над крутым обрывом, в тени лип, на земле, засыпанной пожелтевшими лепестками, белеет могила Пушкина.

Короткая надпись «Александр Сергеевич Пушкин», безлюдье, стук телег внизу под косогором и облака, задумавшиеся в невысоком небе, – это все. Здесь конец блистательной, взволнованной и гениальной жизни. Здесь могила, известная всему человечеству, здесь тот «милый предел», о котором Пушкин говорил еще при жизни. Пахнет бурьяном, корой, устоявшимся летом» (с.168).

Этому же эффекту «конца Пушкина» способствуют как будто случайные упоминания «развалин дома Осиповых», напоминающих античные развалины, и природы Михайловского – почти единственного, что уцелело от пушкинских времен. Автор не акцентирует внимание на том, что все это уничтожено революцией, напротив, вдвойне усиленное восхищение у него вызывают «леса, озера, парки и небо», то есть пушкинская «равнодушная природа». Писательская стратегия Паустовского, таким образом, заставляет вспомнить «олимпийское равнодушие», которое приписывал Пушкину С. Довлатов361361
  Ср.: «Больше всего меня заинтересовало олимпийское равнодушие Пушкина. Его готовность принять и выразить любую точку зрения. Его неизменное стремление к последней высшей объективности. Подобно луне, которая освещает дорогу и хищнику и жертве». (Довлатов С. Заповедник. С. 361).


[Закрыть].

Такой подтекст очерка Паустовского, противоположный смыслу основного текста, как бы написанный невидимыми чернилами, даже если он не предполагался писателем, придает его очерку глубину и особую «тесноту ряда», о которой говорил Ю. Тынянов362362
  См.: Бобров С. П. Теснота стихового ряда (опыт статистического анализа литературоведческого понятия, введенного Ю. Н. Тыняновым) // Русская литература, 1965, №3. С. 109—124.


[Закрыть]. Правда, ученый имел в виду тесноту именно стихового ряда, не допускающего произвольных изменений. Этот термин представляется нам уместным в отношении художественного очерка Паустовского, поскольку именно ритмическое сцепление мало связанных между собой «анекдотов»363363
  Мы используем здесь это слово в том значении, которое оно имело в пушкинскую эпоху (короткая занимательная история с пуантом в финале), но учитываем и современное значение – фарсовую, трагикомическую коннотацию.


[Закрыть], далекое от «лирической» произвольности (хотя именно на этот эффект рассчитан «внешний» слой очерка), дает тот парадоксальный эффект, о котором говорилось выше.

Наше предположение нашло подтверждение в недавнем исследовании Д. В. Мызникова (2010), где ученый, сравнив основные произведения писателя периода 1930-х годов, пришел к выводу о существовании различных уровней маскировки, которой пользовался Паустовский в противостоянии официальной цензуре. Это приводит исследователя к определению жанра рассмотренного очерка Паустовского как «иронико-сатирической пародии»364364
  Мызников Д. В. Повесть «Кара-Бугаз» как лаборатория художественного метода К. Паустовского периода 1930-х годов. Автореф. дис. к. ф. н. Красноярск. 2010. С. 10.


[Закрыть], что, на наш взгляд, является полемическим преувеличением, но в то же время выступает коррелятом общепринятой точки зрения. Тот факт, что мы выявили противоположный основному смыслу подтекст в ходе имманентного анализа очерка, свидетельствует о «презумпции совершенства» (Гадамер), одном из главных герменевтических принципов, согласно которому произведение совершенно только в том случае, если может быть понято изнутри него самого.

Мы убедились, что стилистический стереотип мифологемы заповедника задан в очерке Паустовского. По наблюдению А. Жолковского, подцензурному подрыву этот стереотип впервые подвергся в стихотворении Давида Самойлова «Дом-музей» (1963). В этом стихотворении представлен некий обобщенный великий поэт:

«Заходите, пожалуйста. Это/ Стол поэта. Кушетка поэта./ Книжный шкаф. Умывальник. Кровать./ Это штора – окно прикрывать./ Вот любимое кресло. Покойный / Был ценителем жизни спокойной./ <…> / Здесь он умер. На том канапе./ Перед тем произнес изреченье/ Непонятное: „Хочется пе…“/ То ли песен? А то ли печенья?/ Кто узнает, чего он хотел,/ Этот старый поэт перед гробом!/ Смерть поэта – последний раздел./ Не толпитесь перед гардеробом…»365365
  Самойлов Д. Стихотворения. М.: Советский писатель, 1985. С. 54—55.


[Закрыть].

В стихотворении, как видим, выражено недоверие к материальным предметам и документальным свидетельствам, задающим лишь внешнее представление о поэте. В дальнейшем, как показывает А. Немзер, поэт не раз обращался к мифологеме заповедника: «В „Волне и камне“ „Свободный стих“ помещен непосредственно за „Михайловским“ (1970); напомню о предшествующем обращении к этому локусу в „Святогорском монастыре“ (1967—1968), с его мрачным итогом: „Пусть нам служит утешеньем / После выплывшая ложь, / Что его пленяла ширь, / Что изгнанье не томило… / Здесь опала. Здесь могила. / Святогорский монастырь“»366366
  Немзер А. Фантастическое литературоведение Давида Самойлова // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. V, 2005. С. 237—258.


[Закрыть].

Полемическая точка зрения Самойлова на ссылку в Михайловское как предтечу «вечной» ссылки в Святогорский монастырь, где похоронен поэт, бросает негативный отблеск и на мифологему заповедника: из «хронотопической ценности» он превращается в символ тюрьмы, могилы поэта. Этот глубоко трагический взгляд контрастен по отношению к общепринятой в советское время367367
  Ср. также вышедший в 2009 году роман Б. Голлера «Возвращение в Михайловское», в котором развивается мысль, что северная ссылка была для Пушкина периодом внутреннего сосредоточения, которое сформировало в нем серьезного художника.


[Закрыть] точке зрения, выраженной, например, в романе И. Новикова «Пушкин в изгнании» (1924—1953), в котором «изгнанье» показано как позитивный фактор развития дара: «В этом была простота и величие, и дивная сложность, и собранность, и широта; и это крепило, пусть охлаждая, но закаляя»368368
  Новиков И. А. Пушкин в изгнании: роман. Книга первая // Новиков И. А. Избранные сочинения в 3 т.: Т. 1. М.: Худ. лит., 1955. С. 306.


[Закрыть].

В стихотворении Д. Самойлова «Святогорский монастырь» негативное отношение распространяется не только на место захоронения поэта, но и на Михайловское как символ опалы. Отношение самого Пушкина к данному топосу было иным, со временем изменялось. Так, посетив Святогорский монастырь в связи со смертью матери, он пожелал быть похороненным именно там из любви «к родному пепелищу, / <…> к отеческим гробам» (III, 203). «Михайловские рощи» были мифологизированы не только идеологией советского времени: этот топос представляет собой цитату из оставшегося в черновике окончания стихотворения «Вновь я посетил…» (1835), где говорится о том, что поэт посещал Михайловское неоднократно и по собственной воле:

В разны годы

Под вашу сень, Михайловские рощи,

Являлся я <…>

Здесь меня таинственным щитом

Святое провиденье осенило,

Поэзия, как ангел утешитель,

Спасла меня, и я воскрес душой.

Таким образом, мифоборчество Д. Самойлова затрагивает не только советизированный вариант пушкинского мифа, но распространяется и на личный миф Пушкина.

В дальнейшем мифологему заповедника активно развивала Б. Ахмадулина. По ироническому наблюдению А. Жолковского, «как в стихах – см. „Приключение в антикварном магазине“ (1964), „Отрывок из маленькой поэмы о Пушкине“ (1973), „Ленинград“ (1974), „Шестой день июня“ (1985) и др., так и в эссеистике – см. „Пушкин. Лермонтов…“ (1966), „Вечное присутствие“ (1969) и „Чудная вечность“ (1974), с восхитившей автора экскурсоводшей: „По этой аллее они гуляли, он все был неловок, и она споткнулась <…>. Вот каково было чудное мгновенье его жизни <…>. Тогда тот случайный <…> гость <…> сказал <…>: – Все это нам и без вас известно. Но не кончилось же на этом дело, были у них и другие мгновенья? Та, маленькая, с <…> указкой <…>, стала в упор смотреть на противника, пока он не превратился в <…> ничто <…>. Я знала, что она пылко ревнует Пушкина, и справедливо: он был ее жизнь и судьба, но, нимало не заботясь об этом, предавался дружбе, влюблялся, любил, а когда стоял под венцом…“ (III, 420). В эссе Ахмадулиной, посвященном хранителю Михайловского, есть следующие строки: „Кем приходится Гейченко единственному хозяину этих мест, если знает его так коротко и свободно? Счастливая игра – сидеть вечером на разогретой лежанке и спрашивать: какую обувь носил Пушкин зимой в деревне? Какую позу нечаянно предпочитал для раздумья? Когда спрашивал кружку, то для вина, наливки или другой бодрящей влаги? Если никакой не было, куда посылал? <…> Откуда-то ему точно известно, что Пушкину угодно и удобно. Прилежный человек спросил: неужели Пушкин не тяготился нетоплеными печами <…>? Семен Степанович и на это ничего не сказал…“ („Мороз и солнце, день чудесный“; 1973)»369369
  Цит. по: Жолковский А. Указ соч.


[Закрыть].

Жолковский склонен, исходя из приведенного им отрывка эссе и перечисленных стихотворений, считать Ахмадулину «рафинированным полпредом» создателей пушкинского мифа, в отличие от Д. Самойлова, который, по его мнению, впервые этот стереотип подрывает.

Нам представляется, что в отношении Ахмадулиной к С. С. Гейченко и главному делу его жизни – заповеднику, а также к «экскурсоводше с указкой» сквозит мягкая ирония, которая позволяет почувствовать просвет между творимым мифом и реальной жизнью. Симпатия, которую питает поэтесса к этим людям, не исключает подлинности ее видения действительности. Напротив, стихотворения Д. Самойлова и Л. Лосева (последнее вызывает особенное восхищение ученого) грешат некоторой односторонностью виденья мифологемы заповедника.

Стихотворение Л. Лосева «Пушкинские места» уже своим двусмысленным заглавием представляет собой как бы развернутый ответ на вопрос «случайного гостя» из эссе Ахмадулиной «Чудная вечность», вызвавший столь гневную реакцию «экскурсоводши с указкой»: «День, вечер, одеванье, раздеванье / всё на виду. / Где назначались тайные свиданья / в лесу? в саду? /»370370
  Жолковский А. Там же.


[Закрыть]. Ирония по отношению к мифу и налет легкой фривольности позволяет исследователю соотнести это стихотворение с «Заповедником» С. Довлатова, сочтя оба произведения «вершинами субверсии» применительно к Михайловскому.

На наш взгляд, просторы Михайловского превращаются в стихотворении Л. Лосева в странный вариант советской коммунальной квартиры, в которой поэт находится под пристальным вниманием соседей: «Где не спугнет размеренного счастья // внезапный стук / и хамская ухмылка соучастья / на рожах слуг?». Интересующая поэта тема не раз поднималась в русской литературе, начиная с «Евгения Онегина» Пушкина (поцелуй «белянки черноокой»371371
  Кстати, Ю. М. Лотман указывает, что эти стихи, которые «часто использовались для характеристики внешности Ольги Калашниковой („крепостной любви“ П) и социологических заключений не только об Онегине, но и об авторе», на самом деле – «дословный перевод из стихотворения Андре Шенье „Кавалеру де Панжу“ „Le baiser jeune et frais d’une blanche aux jeus noirs“». (Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. С. 641). Следовательно, могли характеризовать не только «крепостную любовь».


[Закрыть]), «Обрыва» Гончарова и заканчивая «Темными аллеями» Бунина. Ни разу проблема «хамской улыбки соучастья» не выходила на первый план.

Приходится предположить, что в «Пушкинских местах» Лосева происходит анахроничное наложение советской психологии на мифологему заповедника. Отсюда несколько хлестаковский ответ лирического героя Лосева на пушкинские строки: «Деревня, говоришь, уединенье? / Нет, брат, шалишь. / Не от того ли чудное мгновенье / мгновенье лишь?»372372
  Цит. по: Жолковский А. Указ соч.


[Закрыть]. То, что критик А. Арьев иронически назвал поэтикой «провокативного „усволочения“ лирического содержания»373373
  Арьев А. Нечувствительный Лосев // Звезда. 2007. №6. С.134—139.


[Закрыть] оборачивается в стихотворении сатирической деформацией мифологемы.