Читать книгу "Пушкин в русской литературе ХХ века. От Ахматовой до Бродского"

Совсем иначе видит эту же ситуацию Ю. Дружников, автор трилогии «Узник России», который трактует образ Пушкина в соответствии с популярными на Западе в конце ХХ столетия романами в жанре «патографии», в которых известные люди – писатели, художники, музыканты – показаны как моральные монстры. Отсюда наименование жанра «патография» – патологическая биография, восходящая к изысканиями Фрейда и Юнга. Согласуясь с «памятью жанра» (термин М. Бахтина) патографии, Дружников изображает не гармонического гения, но маргинала с сомнительными нравственными качествами. Эта доминантная тема особенно ярко актуализируется в заглавном комплексе: поэт именуется «Узником России» в названии трилогии, «изгнанником» в названии первой хроники, «беглецом» – в названии второй и «изгоем» в названии заключительной части трилогии. В этом видится некий эстетический перебор, который, с другой стороны, можно объяснить историческими причинами.

Исследовательская ценность труда Ю. Дружникова – не в открытии новых фактов, но в своеобразном новом их освещении, «пародировании истории», выражаясь пушкинским словом. Как Пушкин переписывает трагическую шекспировскую «Лукрецию» в комической поэме «Домик в Коломне», так Дружников накладывает на факты пушкинской биографии историю литературы ХХ в. и свою собственную писательскую судьбу. Подобный феномен наблюдался в ряде эпических произведений о Пушкине первой половины ХХв. Вспомним некоторые из них.

Начальные главы романа Ю. Тынянова «Пушкин» полны той пародийности и «пародичности» (пользуясь термином самого автора), которая может прочитываться как самоирония по поводу очередного пересказа всем известных фактов пушкинской биографии. В последующих главах проявляется стремление автора уйти от собственной научной и жизненной судьбы в пушкинский мир гармонии, а ирония почти совсем исчезает. Возможно и другое объяснение стилистического контраста первой и третьей части: то, что заключение является необработанным материалом незаконченного романа, но факт остается фактом.

В дилогии И. Новикова «Пушкин в изгнании» автор стремится найти оправдание собственным уступкам сталинскому времени в пушкинском «высоком искусстве» маневрирования. Наконец, в романе Л. Гроссмана автор примеряет на себя роль беспристрастного судьи д'Аршиака, но впоследствии будет вынужден оправдываться за отсутствие явно выраженной «классовой» позиции в оценке роли Дантеса в дуэли.

Возвращаясь к «Узнику России», необходимо отметить, что трудная издательская и писательская судьба на родине сделала Ю. Дружникова эмигрантом, впоследствии – преподавателем русской литературы, позднее – профессором Калифорнийского университета. Этим объясняется некоторая «зацикленность» автора на теме «побега» Пушкина из ненавистной России, которую он стремится доказать в каждой новой главе «романа-исследования» (авторское обозначение жанра). Рассмотренные под новым углом зрения многочисленные факты биографии Пушкина, подробнейшая детализация делает роман важным этапом современной пушкинистики, который нельзя не учитывать профессиональным литературоведам-пушкинистам. С другой стороны, столь явно выраженная, не только не скрываемая, но настойчиво афишируемая тенденция, изображающая Пушкина неудачливым «внутренним эмигрантом», делает исследование настолько субъективным, что ничего не остается, как назвать его «романом».

По мнению В. Новикова, термин «филологический роман», помимо прочего, вполне применим к такому типу сочинений, как беллетристические повествования о писателях. Термин помогает исследователю разграничить, например, тексты Ю. Тынянова и И. Новикова: роман Тынянова, по его мнению, – еще и филологический. Филологизм может присутствовать в вымышленном повествовании. В строго фактографическом дискурсе, напротив, порой просвечивает романная концепция, отнюдь не разрушающая суть исследования и даже помогающая отчетливее подать ее читателю291291
  Новиков В. Филологический роман. Старый новый жанр на исходе столетия // Новый мир, 1999. №10. С. 193—205.


[Закрыть]. Романная концепция для В. Новикова – это самовыражение автора, в том числе и в историко-филологических исследованиях, подобных книге Ю. Лотмана «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя».

Термин «роман-реконструкция», использованный впервые Ю. Лотманом для своей книги «Сотворение Карамзина», близок к термину Дружникова «роман-исследование», поскольку сама идея, положенная в основу книги Лотмана о Пушкине: поэт не только в творчестве, но и в житейской судьбе – победитель, а отнюдь не жертва – исключительно беллетристична. Противоположная идея Ю. Дружникова состоит в том, что пушкинская «полижизнь» (совмещение противоположных импульсов в семейной, общественной и творческой жизни) физически не могла быть охвачена одним человеком. Закономерно наступил крах, приведший к фактически самоубийству (аннигиляции противоположных импульсов). Эта идея Дружникова не может быть ни однозначно подтверждена, ни однозначно опровергнута и навсегда останется выразительной сюжетной метафорой.

Главная романная составляющая филологического романа, по В. Новикову, – плодотворное переплетение прошлого и современности, исторического героя и личности пишущего автора, углубляющее историческую «горизонталь» героя, – в романе-исследовании Ю. Дружникова, безусловно, присутствует. Личность автора, разрываемая противоречиями, невозможностью смириться с отсутствием признания на родине, любовь-ненависть к оставленной отчизне – отсюда глубокая мизантропия, бросающая тень и на образ носителя «веселого имени» в книге. Автор, подобно Гоголю, смотрит «из прекрасного далека» на своего несчастного соотечественника, так и не достигшего, несмотря на нечеловеческие усилия, заветных ворот заграничного рая.

Для сравнения, в романе И. Новикова «Пушкин в изгнании» тема бегства, тоже представленная развернуто, все же является частью темы бегства от бытийной несвободы: заграницу, в любовь, в творчество. Это тема преодоления своеобразного «овидиева комплекса», экзистенциальной тоски (ср., например, глава «Овидиев племянник»). Юрий Дружников доводит эту тенденцию до высшей точки – его Пушкин самореализуется в процессе непрерывного «бегства» (невольно вспоминаются другие «убегающие» от экзистенциальных проблем герои литературы ХХ в. «Кролик, беги» Дж. Апдайка и «Улетающий Монахов» А. Битова); отсюда логический итог – бегство в смерть, где дружниковский Пушкин наконец достигает искомой гармонии: «Пушкин осуществил свою гибель и, может быть, в процессе аннигиляции самого себя, а вовсе не в других ипостасях, стал свободен, независим, а значит, счастлив»292292
  Дружников Ю. И. Узник России. По следам неизвестного Пушкина. Роман-исследование. Трилогия. М.: Голос-пресс. 2003. С. 257.


[Закрыть].

Дополнительная сюжетная линия, раздвигающая рамки романа-биографии – это повествование об истории пушкинистики и литературоведах, по словам Дружникова, присвоивших себе право трактовать поэта и его окружение в зависимости от политической конъюнктуры. Это еще один аргумент в пользу определения книги Дружникова как филологического романа.

Исследование прозападной ориентации Пушкина, по словам Дружникова, способствует мировому значению Пушкина, русский поэт становится ближе и понятнее западному читателю, но, с другой стороны, эта направленность, а особенно приверженность элементам жанра патографии, демонстрирует, что и сам Ю. Дружников не чужд разного рода конъюнктуры. Таким образом, для того чтобы окончательно определить трилогию как филологический роман (в трактовке В. Новикова) в нем недостаточно авторской саморефлексии. Автор склонен осуждать, давать оценки, отличающиеся безусловно новым научным виденьем проблемы, но при этом он некритичен к собственной позиции, монологичен, говоря словом Бахтина.

Ближе всего к жанровому своеобразию книги Дружникова лотмановское определение романа-реконструкции, но в случае «Узника России» это все же деконструкция. Заметим эту явно выраженную тенденцию, хотя Дружников всячески открещивается от постмодернизма и его адептов. Невольно приходится согласиться с В. Сердюченко, что после чтения книги Дружникова возникает острое желание вернуться «к хрестоматийно-глянцевому пушкинскому облику»293293
  Сердюченко В. Пушкин: деконструкция [Электронный ресурс] // www.druzhnikov.com


[Закрыть]: как бы он ни был выхолощен, в нем есть некая цельность личности, гармония человека и творца. Таким образом, для жанра реконструкции в книге Дружникова недостаточно научной объективности. Что же касается романа-исследования, то последнее не обязано быть объективным. Именно некоторая ограниченность, «самоаннигиляция», осознанное сужение рамок позволяют исследователю увидеть нечто невидимое объективному взгляду. В этом нам видится художественная и научная ценность трилогии Ю. Дружникова «Узник России».

Важная составляющая мифологемы дуэли – образ Дантеса, который со времен М. Лермонтова почти не подвергался серьезной трансформации. Это и понятно: образ «благородного» Дантеса не слишком вписывается в традиционную пушкинскую мифологию. Чаще это демон, аристократ, сноб, чужак. Эта традиция актуальна и в сегодняшней беллетристической и кинематографической пушкиниане. Так в первом постсоветском полнометражном фильме о поэте «Пушкин. Последняя дуэль» (2006) Дантес – участник мирового заговора против России.

Менее привычным выглядит его образ в исследовании итальянского литературоведа С. Витале «Пуговица Пушкина»294294
  Vitale S. Il bottone di Pushkin, Milano, 1995.


[Закрыть]. Название аллюзийно вызывает в памяти легендарную спасительную «пуговицу Дантеса», в которую якобы попал раненый во время дуэли и стрелявший вторым Пушкин. Итальянская славистка объясняет интригующее название менее известным эпизодом: современник, встретив Пушкина на Невском проспекте, обратил внимание на отсутствие пуговицы на костюме поэта и сделал вывод о его семейной неустроенности. Новизна данной работы заключается в публикации ранее недоступной переписки Дантеса с Геккерном, в которой первый засвидетельствовал подлинность своей любви к Наталье Николаевне и просил поддержки у «старшего друга».

Как полагает В. Старк, недостающая «пуговица Пушкина» является в книге символом поверхностных и поспешных суждений о дуэльной истории295295
  Звезда. 1995. №9.


[Закрыть]. Исследователь В. Баевский, напротив, указывает на оправдательный уклон книги, в которой проглядывает стремление непременно обелить Геккерена и Дантеса296296
  Баевский В. Новые документы о жизни и смерти Пушкина // Вопросы литературы. 2002. №2. С. 135—156.


[Закрыть]. Вместе с тем, используя книгу Витале как не подлежащий сомнению источник, ученый заходит в своих выводах дальше критикуемого автора. В конце своей статьи он делает безоговорочный вывод: «Год с осени 1835-го до осени 1836-го был временем глубокой платонической любви Дантеса и Наталии Николаевны. В этой любви вполне проявились лучшие свойства души обоих влюбленных»297297
  Там же.


[Закрыть].

Этот вывод можно было бы оставить без обсуждения в качестве личного восприятия критика, если бы не приписанная В. Баевским Л. Гроссману «ошибочная концепция заговора международной реакции, который убил (в некоторых ответвлениях этой концепции – при прямом участии Николая I и Бенкендорфа) великого революционного поэта»298298
  Там же.


[Закрыть]. Речь идет о романе-хронике Л. Гроссмана «Записки д'Аршиака», написанном от лица секунданта француза. Целесообразно остановиться на этом произведении подробнее.

В 1939 г. известный пушкинист Л. Гроссман написал книгу «Пушкин» для серии «ЖЗЛ», которая была близка к советскому канону изображения личности Пушкина – не столько личности, сколько революционной идеи. «Записки д'Аршиака», написанные десятью годами раньше, напротив, демонстрируют, как ученый, не имеющий возможности в условиях повсеместного выхолащивания биографии поэта доказать свою гипотезу об истинных причинах дуэли и смерти Пушкина, предпринимает попытку художественно достоверного воплощения этой гипотезы. Аналогичная попытка художественной реализации неверифицируемой гипотезы была предпринята в свое время Ю. Тыняновым (см. параграф «Утаенная любовь»).

Задолго до «Записок д'Аршиака» В. Соловьев высказал соображение, что Пушкин убит собственным нехристианским, упорным и нераскаянным стремлением совершить убийство. Сходная позиция у Гроссмана: «Пушкин неожиданно встал перед нами, как беспощадный враг. Его воля к убийству рвалась из каждой строки его письма»299299
  Гроссман Л. П. «Записки д’Аршиака»; Пушкин в театральных креслах. М., 1990. С. 267.


[Закрыть]. По мысли Аристотеля, любая философия начинается с удивления. «Роман Гроссмана начался с удивления исследователя, когда его прежние представления о лицах, замешанных в пушкинской дуэли, оказались развеянными свидетельствами документов»300300
  Шацков В. Мера романа // Гроссман Л. П. «Записки д’Аршиака». С. 7.


[Закрыть]. Отсюда и выбор «рассказчика» – секунданта Дантеса – д'Аршиака, чья порядочность подтверждена друзьями Пушкина. В первом предисловии к роману, написанном в 1930 г., автор защищает свое право художника на отход от канона восприятия дуэльной истории.

Рассказчик явно любуется Дантесом:

«Вот несется шестой эскадрон на белоснежных конях. Впереди всего взвода мчится на лоснящемся иноходце поручик д’Антес. Парадная форма кавалергарда блещет на солнце. Каска с восьмиконечной звездой схвачена под подбородком крепкой металлической чешуею. Над ней литой орел распластывает на огненной макушке свои когтистые лапы, воздевает в небо два горбатых клюва и, расправляя свои серебряные крылья, словно плывет по воздуху над белым всадником <…> с бодрым, радостным и хищным лицом несется перед своим сверкающим взводом, играя обоюдоострым мечом, белый муж на белом коне»301301
  Там же. С. 170.


[Закрыть].

Многие советские критики усмотрели в таком портретировании Дантеса героизацию убийцы Пушкина, поэтому в предисловии ко второму, «оттепельному» изданию (1960) автор пытался оправдаться, тем самым признавая, что не очень верит в возможность непредвзятого отношения к книге, противостоящей «житийной» тенденции советского пушкиноведения.

Согласно мнению рассказчика в романе Гроссмана, как и в близком ему по жанру романе-мистификации М. Армалинского «Тайные записки Пушкина»302302
  Пушкин А. С. Тайные записки 1836 – 1837 гг. / Пер. с фр.; Публ. М. И. Армалинского. М., 2001.


[Закрыть], Дантес не хотел убивать поэта. Поединка можно было избежать: Пушкин мог легко умом обыграть своего врага, сразить эпиграммой, как делал раньше, а не устранять физически. Отсюда вывод многих писателей, восходящий к версии противников поэта, что под видом дуэли, защищающей честь, Пушкин вынудил француза выступить в жалкой роли орудия самоубийства. Таким образом, нельзя согласиться с мнением В. Баевского, считающего «Записки д'Аршиака» частью советской концепции заговора международной реакции против «революционного поэта». О революционности Пушкина в ней вообще не идет речи; напротив, Гроссман является одним из первых пушкинистов, осмелившихся не только нейтрализовать лермонтовский образ Дантеса, но и дать его портрет, не лишенный позитивных обертонов.

Свидетельством того, что Дантес прочно вошел в русскую ментальность и является неотъемлемой частью мифологемы дуэли, являются художественные произведения, подобные рассказу М. Веллера «Памятник Дантесу» (1999), в котором «племя молодое, незнакомое», обитающее в городе Козельске (известном из русской истории как «злой город», дольше всех сопротивлявшийся захватчикам-монголам), сносит памятник Пушкину и устанавливает монумент его антиподу:

«На постаменте лоснился свежий чугунный бюст, и изображал тот бюст юного нордического красавца в локонах, на плечах которого вспушились разлапистые эполеты. Даже самый продвинутый фанат Пушкина не сумел бы усмотреть здесь и отдаленное сходство с поэтом. Но при этом не походил он и на Лермонтова, Некрасова, Пржевальского и Маркса. В поисках разгадки заинтригованные участники действа вспомнили о своей грамотности, с усилием перевели глаза с бюста на постамент и бросились читать и перечитывать надпись, вразумительно оповещающую: «Поручик Жорж Дантес (1812—1895) «»303303
  Веллер М. Памятник Дантесу. М., 1999 // http://www.weller.ru


[Закрыть].

Пушкин и Дантес в рассказе Веллера – черное и белое: роль «черного» во всех смыслах (циника, развратника и пьяницы) досталась Пушкину, потому и снесен памятник бескомпромиссным во все века молодым поколением. Неоднозначность жизни оказалась непостижима для юных козельцев, которые по многим признакам напоминают глуповцев из «Истории одного города» М. Салтыкова-Щедрина и «голубчиков» из «Кыси» Т. Толстой, что свидетельствует о сходных чертах национального характера, зафиксированных писателями. Финал рассказа многозначителен: справедливость восстановлена, бюст Пушкина, перелитый скульптором из бюста Дантеса, водружен на площади. Автору видится «трудно формулируемая аллегория во всей этой метаморфозе обликов, явленных из одного и того же материала»304304
  Веллер М. Там же.


[Закрыть].

Аллегория, сходная с художественным приемом М. Веллера в рассказе «Памятник Дантесу», которая могла бы стать объектом культурологических изысканий, – существование в Москве двух «мест общественного питания»: пафосного ресторана «Пушкинъ», места встреч современной «знати», и демократичного заведения «Дантес», которое задумывалось как ироничная антитеза первому. Дантес, как известно, вошел в пушкинский круг благодаря блестящему остроумию и особого рода светскости, которую ценил Пушкин. Оказавшись местом встреч современной «золотой молодежи» и не выдержав конкуренции с более авторитетным соперником, предприятие пришло к ассимиляции с аналогами и утрате своеобразной концепции.

Медиатором между этими явлениями современного социума является интеллектуальное кафе «Петрович», в котором мифологическая природа образов-антагонистов иронически переосмыслена. «Петрович» – знаменитый образ карикатур Андрея Бильжо (см. параграф «Иконография Пушкина»), символизирует советское самосознание – своеобразный переходный период между ХIX и XXI вв. русской истории. Один из основных элементов интерьера – деревянные бюсты знаменитых людей, которым присвоено отчество Петрович. «Александр Петрович Пушкин», «принцесса Диана Петровна» и т. д. (ср. «пушкина», выдолбленного Бенедиктом в романе Т. Толстой «Кысь»). Присвоение исторической личности отчества «Петрович» свидетельствует о ее «присвоении» современным национальным сознанием, включением имени в концептосферу русского языка. Каждый посетитель может заказать свой бюст и поставить у себя дома как знак принадлежности к обществу «Петровичей» и формирования личного мифа.

В галерее «Navicula Artis» в Санкт-Петербурге существует литературный клуб «Дантес», мировоззренческое кредо которого выражено в первом номере одноименного журнала: « <…> пассеизм, неоэкзистенциализм, дендизм, маргинализм». <…> белогвардеец, фашист, Дантес – это не просто образы врагов, а всего лишь жизненные воплощения самого главного врага, подлежащего окончательному уничтожению и истреблению, и имя этому объекту ненависти – Красота»305305
  Кондратович В. «Поэт и денди» // Дантес. 1999. №1.


[Закрыть]. Красота, понимаемая авторами журнала как своеобразное неодекадентское эстетство, является антитезой той черте пушкинского образа, которую Абрам Терц противопоставил «красивости» и назвал «привлекательным уродством» (см. параграф «Негр»).

Журнал «Пушкин», напротив, не имеет прямого отношения к дуэли; имя Пушкина в нем является отражением мифемы «наше все» в контексте современного мира: тематика журнала охватывает не только литературу, но и социум в разных аспектах. Характерно, что именно этот журнал стал мишенью литературной мистификации, одного из релевантных жанров, осваивающих мифологему дуэли в русской литературе ХХ в. (ср. романы-мистификации Л. Гроссмана, М. Армалинского, написанные соответственно от лица секунданта Дантеса и от лица Пушкина).

В 1998 г. в журнале «Пушкин» было опубликовано эссе Х. Л. Борхеса «Гениальный стрелок». Сюжет текста в том, что «презренный ловелас якобы промахнулся и этим поставил Пушкина в эстетически безвыходное положение: рассматривая дуэль в поэтике трагедии, он ожидал смерти обидчика или собственной гибели, по крайней мере – явного вмешательства Рока. Два промаха снижали трагедию едва ли не до уровня фарса, и тогда „творец судеб своих литературных героев решил исправить волю Творца и изменить по законам высокой трагедии исход дуэли, даже ценой отягощения своей души смертным грехом.“ По дороге домой, А. С. стреляется в возке и просит секунданта объявить о его смертельном ранении на дуэли»306306
  Герасимов И. «Прогулки фраеров», или Как я публиковал Борхеса [Электронный ресурс] // «Неприкосновенный запас» 1999, №2 (4). http://magazines.russ.ru/nz/1999/2/


[Закрыть]. Самоубийство Пушкина из «эстетических» соображений, представленное в мнимом эссе Борхеса, как нам представляется, как раз в духе теоретических построений журнала «Дантес».

Опубликовав сомнительный текст без проверки истинности авторства, редакция журнала «Пушкин» продемонстрировала свою незаинтересованность в гносеологическом поиске. По мнению автора мистификации И. Герасимова, это свидетельствует о нахождении журнала в сфере влияния постмодернизма, который в его трактовке «противостоит идее всякой интеллектуальной ответственности»307307
  Там же.


[Закрыть]. По этой логике в отсутствии интеллектуальной ответственности можно обвинить Пушкина, который мистифицировал читателей публикацией в журнале «Современник» гневного письма Вольтеру несуществующего «свойственника Жанны д'Арк». Понимание постмодернизма в нашей работе отличается от трактовки И. Герасимова и близко к пониманию этого термина как очередного этапа развития русской литературы, высказанного в упомянутой выше работе М. Голубкова, и одновременно как особого раскрепощающего способа мышления, выраженного в статье В. Новикова с характерным названием «Призрак без признаков. Существует ли русский постмодернизм?»308308
  Новиков В. И. Роман с литературой. М.: Intrada, 2007. С. 140—148.


[Закрыть].

Соотнесенность с мифологемой дуэли позволяет включить в сферу нашего исследования рассказ «Реабилитация Дантеса» Виктора Ерофеева309309
  Ерофеев В. Реабилитация Дантеса // Ерофеев В. Роскошь. М., 2006.


[Закрыть]. В отличие от многозначности большинства заглавий, связанных с мифологемой дуэли, название рассказа Ерофеева грешит публицистичностью: с присущей ему способностью мгновенно улавливать «злобу дня» Виктор Ерофеев закрепил ее в названии. Рассказ, впервые опубликованный в журнале «Огонек», восходит к жанру травелога, но небогатая словесная фактура едва ли позволяет выйти за рамки журнальной заметки о посещении автором музея Дантеса в Сульце. Фантастические элементы сюжета: экскурсовод музея, обернувшаяся любящей женой Дантеса, сестрой Натальи Николаевны Екатериной Гончаровой, взывающей к необходимости «реабилитации»; рассказ в рассказе, представляющий диалог умирающего Дантеса с молодым Пушкиным, – остаются конспективно изложенными сюжетными метафорами. Образ Пушкина схематичен, лишен психологической динамики, но при этом претендует на полноценное представление о национальном гении (судя по противопоставлению западному самосознанию), а не на концептуальное снижение в духе анекдотов Хармса.

Логика сюжета состоит в том, что Дантесы – люди, воплощающие материальное благосостояние (будучи мэром Сульца, бывший дуэлянт провел в городе канализацию), нужны никак не меньше «бездельников», вроде Пушкина, поэтому ерофеевский Дантес нисколько не жалеет об исходе дуэли, склоняясь к банальной «правде жизни». Он, согласно Ерофееву, в очередной раз выходит победителем из словесного поединка с незначительным, косноязычным Пушкиным, который пытается выяснить, «было» ли у Натальи Николаевны с Дантесом и на все доводы красноречивого противника отвечает лишь, что он великий русский поэт.

Обращаясь к дуэльной мифологеме (воображаемое свидание умершего молодого Пушкина с умирающим стариком Дантесом), автор ничего не открывает в образе бывшего кавалергарда, по сути, присоединяется к его мнению, не найдя возражений для самодовольного нераскаявшегося грешника. Эта авторская позиция и является своеобразным «открытием», она же становится причиной для сугубо авторской «реабилитации Дантеса».