Читать книгу "Безмолвие"

Когда рвотные позывы наконец утихли, Хью шагнул вперед и посветил фонариком внутрь.

Стойка была полностью уничтожена, стены почернели от копоти, бутылки и стаканы полопались от жара. Удивительно, почему пожар не уничтожил все здание. Возможно, вскоре после того, как он вспыхнул, начался сильный дождь, не давший пламени разгореться.

Трупов внутри было десять, может быть, двенадцать, все они сгрудились вокруг стойки или лежали на ней. Хью предположил, что под стойкой есть другие трупы. Все эти люди умерли уже после пожара. Одежда на них не обгорела, обувь не оплавилась, на телах ожогов не было. Но, по оценке Хью, они были мертвы по меньшей мере неделю, и от них воняло.

Их охраняли веспы. Хью разглядел штук восемь тварей. По большей части они сидели неподвижно, но двое медленно расхаживали по ковру между трупами.

Хью охватило неудержимое желание уйти. Он понимал, что ему ни в коем случае не следовало подходить так близко, подчиняясь любопытству и желанию получить бутылку вина. Как глупо. Как эгоистично! Хью попятился назад, очень медленно, но тут порыв ветра зашелестел ветвями деревьев и кустов вокруг сожженной пивной.

Веспы встрепенулись как один, поднимая щупальца и ощупывая воздух, словно они осязали звуки лучше, чем слышали их. Хью заметил сияние, дрожь блестящей кожи, растянувшейся и снова сжавшейся. Он развернул копье, готовый взмахнуть им перед собой, рассекая веспов в полете, если те налетят на него из окна.

Однако этого не произошло. Когда Хью двинулся снова, луч фонарика сместился, и он увидел кое-что еще. Во вскрытом животе одного из трупов на стойке лежала горсть яиц. Они сверкали подобно кубикам льда, влажным блеском, отразившим луч фонарика. Их было штук двадцать, размером с яблоко, и Хью помимо воли начал гадать, как давно они здесь лежат.

Трупы, которые они увидели на дороге вскоре после того, как покинули «Чероки», были свежими, веспы отложили в них яйца совсем недавно. Но тем трупам, которые Хью видел перед собой сейчас, было, по меньшей мере, несколько дней, а то и целая неделя. Они раздулись от газов, от них исходило тошнотворное зловоние, были и другие признаки того, что они пролежали здесь долго. Липкие выделения. Вытекающие жидкости.

Хью задумался над тем, почему из яиц еще никто не вылупился. Все, что они видели, то, что читала в интернете Элли, говорило о том, что веспы стремительно развиваются. Из яиц вылупляется молодняк, сразу же умеющий летать; молодые веспы быстро растут и скоро уже сами могут производить потомство. Все это обусловило то, как стремительно распространились веспы, как, появившись из пещеры, они быстро размножились в миллионы, в миллиарды и захлестнули всю Европу. Это был самый настоящий вирус.

Однако вот эти веспы, похоже, чего-то выжидали.

Хью снова овладело любопытство. Пятясь, он пересек двор до калитки и вышел на дорогу. Автомобильная стоянка находилась за пивной, в противоположной стороне от того направления, куда ему предстояло идти. Он прикинул, что это будет безопасно.

Стараясь не раздумывать слишком долго, Хью поднял с обочины камень и бросил его.

Наверное, он не смог бы повторить этот бросок, даже если бы предпринял сотню попыток. Пролетев по дуге над дорогой, камень ударил по капоту стоящей на стоянке машины, отлетел и разбил боковое стекло другой машины.

Столь громкий шум Хью не слышал уже больше недели.

Затаив дыхание, он присел на корточки. И тут услышал. Его дети любили терзать пузырчатую упаковку, взрывая один за другим маленькие пузырьки. Звук, который услышал сейчас Хью, чем-то напоминал это, но только был более громким, более влажным. Звук многих лопнувших пузырьков, с частотой пулеметной очереди. От пронзительного завывания у Хью заболели уши. Звук был высокий, на грани слышимости, и тем не менее очень громкий.

Молодняк веспов. Они появились быстро, вылетая из разбитого окна, в которое только что заглядывал Хью, и из других отверстий, спеша на стоянку. Сначала они вели себя очень неуклюже, беспорядочно метались из стороны в сторону, натыкаясь друг на друга, и Хью даже показалось, что он увидел, как некоторые дерутся между собой. Несколько веспов, упав, корчились на земле. Но большинство облепили две машины, задетые камнем, ползая по засыпанным пеплом кузовам и стеклам, оставляя за собой влажные следы.

Взрослые веспы, охранявшие молодняк, кружили в воздухе, не опускаясь на машины. Возможно, они сразу же почувствовали, что поживиться тут нечем.

Хью хотелось бежать прочь. Это было омерзительно. Однажды в детстве Хью нашел в саду у родителей паучье гнездо. Не зная, что это такое, он стал тыкать в него палкой, гнездо сорвалось, упало на землю и лопнуло. Из него выплеснулись бесчисленные крохотные паучки, побежавшие в разные стороны. Ночью эта картина приснилась Хью, и мама потом сказала, что это был единственный раз, когда он кричал во сне.

Отступая от пивной так быстро, как только это можно было делать, сохраняя безопасность, Хью думал только о том, как побыстрее добраться до коттеджа. Он хотел, чтобы в эту ночь рядом с ним была Келли, на тот случай если ему приснится кошмар и он начнет кричать. По пути Хью оглянулся несколько раз, в последний раз увидев, как облако только что вылупившихся веспов рассеялось во все стороны: часть устроилась на крыше пивной, остальные скрылись вдали. Не обнаружив добычи там, откуда донесся шум, пробудивший их, веспы разлетелись на охоту.

Хью перешел на бег. Он бежал как можно беззвучнее, вспоминая то, что когда-то читал об эффективном, мягком беге: опускать ногу на всю ступню, перекатываться вперед, отталкиваясь от земли. Бежал Хью не очень быстро, поскольку не хотел дышать шумно.

К тому времени как он добежал до двух мертвых велосипедистов, небо уже полностью затянуло тучами, однако Хью заметил, что начинается гроза, только когда упали первые крупные капли. Бешенство стихии. Шум. Остановившись посреди дороги, Хью огляделся по сторонам на сплошную пелену дождя, на внезапно почерневшее небо, на голые деревья, раскачивающиеся на ветру, и на желтовато-серые силуэты, мечущиеся из стороны в сторону, сбитые с толку, объятые паникой, обезумевшие.

Хью заговорил вслух впервые за шесть или семь часов. Он произнес бессознательно: «Твою мать!», однако его голос потерялся в шуме дождя и ветра. Дождь быстро превратился в настоящий ливень, и Хью оказался в самом эпицентре. На самом деле его тревожили не дождь с ветром, и даже не холод. Его пугали они.

Звук был везде, и они тоже были везде.

Хью направился к стене вдоль дороги, рассчитывая найти там укрытие. Перебравшись через стену и прижавшись к ней с противоположной стороны, где была хоть какая-то защита от дождя, он достал из рюкзака еще одну куртку, натянул ее и стал ждать.

Из-за дождя смерклось очень быстро. Над головой носились черные тучи, ливень усилился. Ветер ревел, сотрясая деревья и свистя между скалами. Сверкали молнии, грохотал гром. И веспы были повсюду.

Они беспорядочно кружили в воздухе, ползали по земле, прыгали с камней на деревья и обратно. Некоторые пытались нападать на то, на что садились, другие просто летали или ползали. По большей части веспы были поодиночке, и Хью предположил, что в хаосе стихии они не слышат друг друга.

Через несколько минут после того, как он укрылся за стеной, рядом с ним плюхнулся весп. Тварь упала на землю меньше чем в метре от Хью, и на какое-то мгновение тот застыл, в ужасе уставившись на нее. Пасть веспа была широко разинута, однако на человека он не смотрел. Зубов было так много! Полностью распрямленные напряженные ноги поддерживали вес тела над сырой землей, дрожащие хвост-щупальца вытянулись сзади, пытаясь разобраться в непогоде. Весп дернулся влево, затем вправо и снова влево, отчего его щупальца перепутались.

Взяв швабру, Хью пронзил тварь в раскрытую пасть. Весп пытался вырваться, но Хью надавил сильнее, затем поднял его по стене и нажал что есть силы. Нож вышел сбоку, и тварь затихла.

Хью неудержимо захотелось бежать прочь, однако всего один взгляд на стену показал, что оставаться на месте гораздо безопаснее. Он удивился тому, что подумал о коттедже старухи как о своем доме, удивился тому, как какое-то опасное место могло казаться безмятежной идиллией, когда он находился в другом, гораздо более опасном месте. Но затем Хью рассудил, что для него дом – то место, где его близкие.

Он остался за стеной, и эта ночь стала одной из худших в его жизни. После аварии, унесшей жизни его родителей и искалечившей Элли, Хью еще никогда не чувствовал себя таким одиноким. Пережидая разгулявшуюся стихию, он переживал самые разные чувства – ужас по поводу того, что может происходить в коттедже, тоску от мыслей, что он погибнет, а родные так и не узнают о его судьбе, и даже зависть, что они вместе, а он один.

Сверкали молнии, гремел гром, и это, похоже, еще больше раздражало веспов. Хью видел, как они дерутся друг с другом.

В течение ночи он убил копьем еще трех веспов. Фонариком он светил постоянно. Его беспокоило то, что батарейки сядут, но еще больше он не хотел оставаться в полной темноте. Хью не знал, какая опасность могла таиться в ночи. Темноты он не боялся с тех пор, как ему исполнилось десять лет.

Гроза бушевала до самого утра, затем начала постепенно стихать. Хью промок насквозь. Его трясло от холода. Он старался унять клацающие зубы, потому что, как только ветер затих, он снова увидел на деревьях и на стене сидящих веспов.

Домой Хью вернулся в предрассветных сумерках. От холода он дрожал так сильно, что с трудом мог дышать. Хью возвратился с пустыми руками, принеся лишь рассказ о своих похождениях для разрастающихся заметок Элли.

Он считал, что потерпел неудачу. Однако когда он сидел за столом и рассказывал о своих приключениях, Элли его поправила.

– Ты вернулся к нам, – прошептала она. – И это победа!

* * *

Я оторвалась от клавиатуры, чувствуя, как ноют уставшие пальцы. Мне страшно было думать о том, что папа провел на улице всю ночь, один, напуганный, в смертельной опасности. Но затем я вспомнила, какую радость ощутила, увидев его рано утром во дворе, продрогшего, промокшего, но возвращающегося к нам. Возвращающегося домой.

Никто из нас не винил папу в том, что он вернулся без продовольствия.

– Итак, теперь нам известно больше, – сказала я. – Иногда молодняк не вылупляется из яиц до тех пор, пока его не будит громкий шум. Похоже, веспы не отличают одни звуки от других. В грозу их поведение становится непредсказуемым.

– И не забывай про велосипедистов, – кивнув, показал знаками папа. – Люди тоже убивают.

Про велосипедистов я не забыла.

– Чем больше мы знаем, тем лучше.

Глава 19

Я увидела, как он открыл дверь и вышел из машины. Ему потребовалось какое-то время, чтобы распрямиться, поскольку он провел внутри машины семь дней. Я не знаю, каково в сельской местности, но здесь, в городе, веспы повсюду – сидят на крышах и подоконниках, на заборах и живой изгороди, на капотах и крышах машин, сидят и просто ждут. Кажется, они чувствуют запах прячущихся от них людей. И, по-моему, веспы более терпеливые, чем мы. И еще есть яйца. Я видела, как веспы откладывают их в трупы, здоровенные штуковины, готовые лопнуть от малейшего шума. Я видела, как они рождаются. Видела, как они взмывают в воздух, нападают на жертв, пожирают их подобно голодным младенцам, жадно припадающим к материнской груди.

Я поняла, что он задумал, и мне стало плохо.

Он выбрался из машины, медленно, осторожно, следя за тем, чтобы не ударить дверью машину, стоящую рядом. Потянулся, находя наслаждение в том, чтобы размять затекшие мышцы. Глядя через капоты четырех машин прямо на меня, наблюдающую за ним из микроавтобуса, и выражение его лица показалось мне таким чуждым, таким странным, что даже сейчас я все еще не могу…

Он сел, скрывшись из вида, и затянул свою любимую песню. Он пел ее мне, когда я просыпалась от кошмарных снов. Странно, но, честное слово, по-моему, я не слышала ее с тех самых пор.

Мария Роч, страничка в «Фейсбуке»,

суббота, 3 декабря 2016 года

Через пять дней после того, как папа вернулся домой в ту жуткую грозовую ночь, он отправился снова, и на этот раз он взял меня с собой.

Мама возражала, но недолго. Линна спорила дольше, называя папу эгоистом за то, что он подвергает свою дочь опасности. Даже когда я вмешалась в спор и показала знаками, что я очень рада, это хорошая затея, и мы с папой будем помогать друг другу, Линна не сдавалась.

Я видела, как моим родным неудобно вести этот практически безмолвный спор.

Меня поддержал Джуд. За две недели нашего пребывания в коттедже он очень изменился, стал не таким пугливым и более взрослым. Брат вел себя значительно тише, как и все мы, разумеется, но при этом он стал более молчаливым, словно много думал. В обычной обстановке я посчитала бы это дурным знаком. Печальным знаком. Авария и последовавшие годы восстановления и адаптации лишили меня нескольких лет детства, и я хотела, чтобы Джуд получил от детства по максимуму. Однако ситуация изменилась и продолжала меняться.

Разрешить спор помогло то, что еда у нас подходила к концу.

Мы с папой направились на запад, через долину к белым точкам домов на склонах далеких холмов. По сравнению с тем, как мы только прибыли сюда, заметно похолодало, и вершины самых высоких гор на западе и на севере припорошило снегом. Я радовалась тому, что мы нашли в коттедже теплую одежду, хотя куртки были мне велики, а брюки коротки.

Какое-то время мы шли по проселочной дороге, ведущей от дома, затем свернули через поле и вышли на шоссе. Через милю мы увидели первые трупы. Одних растерзали в клочья веспы и те, кто пиршествовал ими потом, другие, распухшие, служили домом для кладок блестящих яиц. В некоторых трупах больше нельзя было узнать людей. Обойдя их стороной, мы благополучно продолжили путь дальше.

Я увидела кошку. Какое-то время она шла по обочине вдоль дороги, держась на некотором расстоянии, но следуя за нами. Когда мы останавливались, кошка тоже останавливалась. Я подумала было о том, чтобы позвать ее, но затем вспомнила Отиса. Через пару минут кошка исчезла. Больше я ее не видела, но мне хотелось надеяться, что у нее хватит мудрости выжить. Она оставалась в живых уже столько времени.

Первые дома, которых мы достигли, стояли внизу в долине. Это была крошечная деревушка из полудюжины домов и маленькой, очень старой церкви. Приблизившись к ней, я ощутила в груди леденящий холод, поскольку я могла думать только о том, что обнаружил в той пивной папа, и со страхом представляла себе, что можем найти мы.

Никаких признаков жизни. На дороге выстроились брошенные машины, одни припаркованные нормально, но две стояли поперек проезжей части, с распахнутыми настежь дверями. Подкравшись к одной из них, я заглянула внутрь. Ничего. Я посмотрела на папу, и он показал знаками, что вторая машина также пустая.

– Давай заглянем в тот дом, у которого открыта дверь, – показал жестами папа, кивнув на противоположную сторону улицы. За маленькой церквушкой с крохотным кладбищем за обвитой плющом оградой стоял живописный коттедж с зияющим провалом на месте входной двери.

Я нахмурилась, но папа, махнув рукой, решительно двинулся вперед.

Мы не обнаружили в деревушке ни трупов, ни каких-либо признаков жизни. Мы заглянули в три из шести домов, и к этому времени наши рюкзаки были заполнены консервами, рисом и пакетиками с супом быстрого приготовления. Я предложила назад возвращаться через долину. Я чувствовала, что папа хочет разведать местность дальше, но эта вымершая деревня уже навевала на меня жуть. В последнем доме мы нашли накрытый на столе ужин, апельсиновый сок в стаканах затянулся бахромой плесени, а на сковороде на плите сгустилось какое-то темное месиво.

– Я хочу обратно, – показала знаками я. – Когда нам снова понадобится еда, можно будет вернуться сюда. Если мы захватим с собой больше, чем сможем унести, по дороге мы что-нибудь выроним, и тогда… – Я пожала плечами. «И тогда нас услышат». Но я могла этого не говорить.

Кивнув, папа осторожно меня обнял. Несмотря на то что я не видела его лица, объятие придало мне силы.

Мы покинули деревушку, и церковь словно провожала нас взглядом. Ощущение было странным. Я несколько раз оглядывалась назад, и последним, что мы видели, был шпиль церкви. Его было видно еще минут двадцать, словно он вытягивался вверх, стараясь как можно дольше не терять нас из виду. Я просто стращала сама себя. Линна сказала бы, что это господь наблюдает за мной. «Да, точно, – ответила бы я, – пока что это получалось у него просто замечательно».

Через десять минут после того, как шпиль церкви наконец скрылся из виду за складками местности, мы увидели человека.

Я заметила его первой. Я остановилась так внезапно, что шедший следом папа наткнулся на меня, и я ощутила лодыжкой холодный поцелуй лезвия импровизированного копья. Папа быстро отступил в сторону, встав плечом к плечу рядом со мной, и я поняла, что он вспомнил убитых велосипедистов. Дома мы обсудили это – кто мог это сделать, зачем, и как далеко эти люди сейчас. Но самым страшным было замечание Линны. «Мы снова превращаемся в зверей».

Человек стоял на дороге в ста метрах впереди. Невысокий и худой, одетый во все черное, он как-то кренился влево, словно пугало на сломанной ножке. Мне потребовалось какое-то время, чтобы узнать белый воротничок. Это был викарий. Но у него было что-то не так с лицом.

Я приветственно подняла руку, и викарий помахал в ответ. После чего направился к нам.

Папа привлек мое внимание и показал знаками:

– Будь осторожна, оставайся начеку.

– Правда? – ответила я.

Но папа уже повернулся лицом к приближающемуся мужчине.

Викарий был в круглых очках без оправы с одним треснутым стеклом, и шел он, заметно хромая. Приближаясь, викарий не отрывал от нас взгляда. Он напомнил мне Отиса, когда тот, увидев что-нибудь интересное или что-то такое, что могло оказаться добычей, держал голову направленной в одну сторону, в то время как остальное его тело двигалось вперед. Именно так в природе охотник сохраняет сосредоточенность, не теряя добычу из виду. Приблизившись, викарий достал записную книжку, и я шагнула вперед, чтобы ее взять. На нижней его губе и подбородке темнела запекшаяся кровь.

«Я Преподобный, – гласила выведенная кривыми каракулями запись в блокноте. – Вы присоединитесь к моей пастве Притихших?» Я показала записку папе, затем вернула блокнот викарию.

Взгляд «преподобного» метался между нами, неизменно останавливаясь на мне. «Ему страшно», – подумала я, но затем, присмотревшись внимательнее, поняла, что ошиблась. Внешне викарий сохранял полное спокойствие, одну руку он держал в кармане, поза его оставалась небрежной. Лишь взгляд двигался быстро.

– Он мне не нравится, – показала я знаками папе, и тот кивнул в ответ.

Похоже, наш язык жестов произвел впечатление на «преподобного». Помахав мне, он кивнул, вероятно, приглашая продолжать. Однако я этого не сделала. Викарий показался мне чересчур настырным, чересчур напористым. Он пригласил нас присоединиться к его пастве, даже не поинтересовавшись, кто мы такие, откуда мы. Это показалось мне слишком самонадеянным.

И кто такие «Притихшие»? Прописная «П» встревожила меня, сама не знаю, почему.

Оглядевшись по сторонам, папа указал жестом на записную книжку. Викарий протянул ему ее вместе с огрызком карандаша.

Пока папа писал, я оценила наше положение. Мы находились на открытом месте, дорогу с обеих сторон окаймляли живые изгороди, а в десятке футов над головой кружили несколько веспов. Я заметила еще несколько тварей, усевшихся на живой изгороди, и другие веспы должны были быть в полях за ней. Почувствовав себя беззащитными и уязвимыми, я пожалела о том, что мы остановились.

Снова посмотрев на «преподобного», я увидела, что он читает написанное папой. Викарий нахмурился. Рассердился. Затем раскрыл рот в улыбке, и я с ужасом подумала, что он сейчас заговорит.

Однако викарий не мог говорить. Поморщившись от боли, он широко раскрыл рот и чуть опустил лицо, показывая нам окровавленный, изуродованный корень своего вырванного языка.

Ахнув, я всплеснула руками и отступила назад. Папа не двинулся с места. По побелевшим костяшкам его пальцев я поняла, что он крепко стиснул рукоятку обоюдоострого копья. «Вот в чем дело, – подумала я, глядя на продолжающего ухмыляться «преподобного». – Вот что я пыталась разглядеть. Он сошел с ума».

Папа махнул мне рукой, и мы прошли мимо викария. Тот тронул меня за плечо, просто прикоснулся, не собираясь хватать, но я отшатнулась в сторону. Он посмотрел на меня так жалобно, что я остановилась и протянула руку. Однако вместо того чтобы взять ее, «преподобный» снова открыл рот, показывая мне остатки своего вырванного или отрезанного языка, и я почувствовала в его дыхании гнилой смрад.

Мы пошли дальше, и папа взял меня за руку. Он не держал меня за руку уже много лет – так хотела я, не он, – и я почувствовала, как слезы обожгли мне глаза при мысли о том, что папа сделал, от чего отказался, чем пожертвовал, чтобы помочь мне прийти в себя после аварии и двигаться дальше. Чего он лишился. На какое-то мгновение я почувствовала себя рядом с ним в полной, абсолютной безопасности, – детское чувство, которое я уже давно не испытывала. Со времени аварии. Невинная, слепая вера маленьких детей в то, что родители защитят их от любых напастей. И сейчас я попыталась снова ухватиться за эту веру, поскольку она прогоняла прочь все остальное. У меня мелькнула мысль: доставляет ли наше прикосновение папе такую же боль, такое же утешение, как и мне.

Дорога вела вниз в долину, извиваясь и петляя, но просматриваясь на несколько сот метров вперед. Я знала, что нам нужно сюда. Этот путь вел назад к нашим близким и относительной безопасности, и к тем остаткам прежнего мира, к которым еще можно было прикоснуться через мой планшет. На какое-то время я отбросила прочь свои тревоги и страхи относительно того, каким стал онлайн-мир…

…только не сейчас, оставим это на потом, когда я снова буду в безопасности…

…принимая в распростертые объятия ту действительность, которая у нас была. Независимо от того, была ли у «преподобного» паства, тот, кто вырвал ему язык, совершил безумие. Я не сомневалась, что викарий по-прежнему сохранил способность стонать и визжать. Он по-прежнему мог погубить тех, кто рядом с ним, если не станет следить за собой.

«Преподобный» шел следом за нами. Увидев папино лицо, строгое и угрюмое, я оглянулась на викария, уверенно шагающего за нами. Хромота бесследно исчезла – возможно, он прибегнул к этой уловке, изобразив немощь или травму, чтобы вызвать у нас сострадание. Теперь «преподобный» казался совершенно другим человеком. Он стал более уверенным в себе, выше ростом, более внушительным. Более сильным. Викарий шел неспешной походкой, в то время как мы торопились. И хотя в его поведении и выражении его лица не было ничего угрожающего, в меня он вселял ужас. Безумие висело над ним буквально осязаемой аурой. Лицо несло на себе печать содеянного.

Папа потянул меня за руку, и мы ускорили шаг. Я сосредоточилась на том, что было под ногами, опасаясь того, что если мы споткнемся или заденем какой-нибудь камень, этот шум выдаст находящимся поблизости веспам наше присутствие.

Нас нагнала, затем опередила тень, и вот уже «преподобный» пятился задом перед нами, раскрыв рот и демонстрируя корень своей новой веры. Ему пришлось перейти на бег, чтобы не отставать от нас. Черкнув что-то в записной книжке, он вырвал страницу и протянул ее.

Я выхватила листок у него из руки.

«Со мной и Притихшими вы спасетесь. Научите меня своему безмолвному языку».

Я разжала руку, и листок улетел прочь. «Он споткнется, – подумала я. – Упадет, и хотя само по себе это не станет достаточно громким шумом, но вот крик боли станет. Он нас…»

Отпустив мою руку, папа выставил вперед рукоятку швабры с привязанными на концах лезвиями. Он угрожающе направил ее на «преподобного», и тот остановился так внезапно, что папа едва не пронзил ему горло насквозь: острие ножа ткнулось в белый воротничок на шее викария. Крови на воротничке не было. «Наверное, снял, перед тем как ему вырвали язык, – подумала я. – Или он сам себе его отрезал».

«Преподобный» быстро заморгал глазами, скрытыми очками без оправы. Одна рука стиснула карандаш, другая – записную книжку. Он медленно принялся писать еще что-то.

Шагнув вперед, папа решительно оттолкнул викария в сторону, и я поспешно последовала за ним. Спускаясь вниз по пологому склону, я несколько раз оглядывалась и видела «преподобного», стоящего на дороге, спиной к нам, смотрящего на то, что он написал в своем блокноте. Поза его внешне казалась рассеянной, однако я понимала, что это не так.

Когда я оглянулась в последний раз, викарий исчез.

Я посмотрела на папу, но тот был полностью поглощен тем, чтобы как можно быстрее и бесшумнее уйти подальше от безумца. Я опять взяла было его за руку, но папа лишь быстро пожал мне руку и высвободился.

Через час мы без каких-либо происшествий дошли до коттеджа. Богатая добыча должна была бы обрадовать нас, но мы оба были на взводе. Не знаю, рассказал ли папа кому-нибудь про встречу с викарием.

Я решила промолчать о ней.

Удалившись в маленькую комнату, в которой я устроилась, я проверила планшет. По-прежнему подключенный, по-прежнему полностью заряженный. Открыв альбом, я вошла в «Безмолвие».

Возможно, потому что больше никто за этим не следит. Возможно, потому что не осталось никаких фильтров, ни электронных, ни моральных. Возможно, потому что я присматриваюсь внимательнее, глубже копаюсь там, куда прежде не заглядывала. Но я так не думаю. Я думаю, дело совсем в другом. По-моему, это потому, что все меняется, и точно так же, как папа видит вокруг то, что прежде считал невозможным, – например, эти двое велосипедистов, убитых ради их велосипедов, – так и я вижу и чувствую то, чего раньше не было.

Сев на кровать, я перекусила тем, что захватила с собой. Тарелка консервированных фруктов с заварным кремом. В детстве я очень любила это лакомство, однако сейчас его вкус нагнал на меня тоску. Быть может, потому что особого выбора не было. Я продолжила набирать текст.

Социальные сети изменились. Стали другими. Затхлыми… впрочем, нет, не затхлыми. Странными. Менее надежными, больше склонными к истерике. Возможно, интернет сходит с ума.

Раньше, если я находила что-либо тревожное, всегда было, куда отступить, целое море относительно нормального, поскольку большинство людей предпочитают серфить именно в нем. Каждому человеку присуще любопытство, и порой оно может толкнуть его взглянуть на то, чего он обыкновенно избегал. Но по большей части люди были совершенно нормальные. И вот эта нормальность бесследно исчезла.

Теперь никто больше не знает, что такое нормально.

Начнем с того, что очень много разговоров о самоубийстве. Целые разделы «Ю-Тьюба», ссылки в «Твиттере», объявления и фотографии в «Фейсбуке» и других страничках, и всё про тех, кто ищет выход. Я перестала смотреть, увидев три-четыре «прощальных» фильма, произведших на меня тягостное впечатление. Но они повсюду, и порой мне просто не удается избежать фотографий и комментариев.

Из Европы и не только продолжают приходить новости, в таком большом количестве, так быстро, что я не успеваю за ними следить и просто пропускаю. Это все равно что выбрать одно-единственное предложение из книги в пятьсот страниц; понять весь сюжет я не смогу, в лучшем случае мне удастся ознакомиться с отдельными разрозненными сценами. Я делаю все возможное, но… расстояния словно увеличиваются. Сегодняшнее путешествие туда и обратно, наверное, миль пять-шесть, показалось целой вечностью. Франция теперь находится где-то в другом мире.

Слышны призывы и крики, написанные текстом и буквальные, со стороны тех, кто хочет, кто жаждет порядка. Правительство, полиция, военные, пресса, местные власти по-прежнему издают официальные обращения. Однако становится все труднее отличить настоящие обращения от ложных. По «сети» распространяются противоречащие друг другу советы. Оставайтесь дома… двигайтесь на север. Не прикасайтесь к веспам… мертвые веспы не представляют никакой опасности. Они умирают… их распространение продолжается.

И есть еще «токсичные люди». Таких в «сети» всегда было полно, однако сейчас именно они производят больше всего шума (порой мне хочется, чтобы они сделали это буквально, потому что, право, нам и без них хватает забот). Экстремисты всех основных религий утверждают, что это их конкретный Судный день, апокалипсис или что там еще. Далекие от религии люди также выступают во весь голос, в безумном рвении обвиняя религиозных фанатиков. Простой народ винит правительство. Экологи заявляют, что это расплата за то, что нашу планету столетиями безжалостно насиловали. Французы обвиняют англичан, Англия обвиняет Россию, русские обвиняют всех и вся. В интернете целая паутина ненависти, и мне хочется знать, кто сидит в центре, улавливая вибрацию и выжидая, когда нанести удар.

Складывается такое ощущение, что как только общество начало рушиться, люди лишились способности отличать добро от зла. Впрочем, а была ли она у них когда-нибудь? Папа говорит, он всегда с ужасом думал о том, что плохие вещи происходят с хорошими людьми, но я гадаю, а были ли вообще когда-нибудь хорошие люди. Мир становится больше, группы, в которых мы живем, становятся меньше, и мы возвращаемся к тому, каким все было раньше. Снова становимся зверьми, как говорит Линна. Тысячи лет назад мы жили в деревнях. Десятки тысяч лет назад – маленькими кочевыми племенами.

Что дальше?

Возможно, нам уготовлено встречать будущее поодиночке.

– Твою мать, какая же тоска, – прошептала вслух я.

Разговаривать с собой – странная привычка, и я делаю так, только когда очень расстроена, подавлена или заведена и мне хочется кричать. Но в настоящий момент достаточно было одного шепота.

Захлопнув крышку планшета, я откинулась назад. Закрыв глаза, я увидела «преподобного» и его жуткий изуродованный рот, почувствовала на себе его взгляд, жадно следящий за тем, как я разговариваю жестами, подобно тому как изголодавшийся человек смотрит на кусок жарко́го.

Я спустилась вниз, чтобы быть вместе со своими родными.

* * *

Все собрались в просторной кухне. Именно там мы по большей части проводили время вместе, закрыв двери и включив старую плиту. Уходить в другие помещения было как-то неловко, поскольку этот дом нам не принадлежал, и хотя Линна убрала старухины вещи, ее присутствие по-прежнему ощущалось. Я частенько гадала, кто она такая, есть ли у нее родственники, как долго она прожила здесь одна. Частично ее историю рассказывали немногие фотографии, но у меня душа не лежала рыться в пожитках старухи, чтобы узнать о ней больше.