Текст книги "Берег Утопии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bereg-utopii-21361.jpg)
Автор книги: Том Стоппард
Жанр: Драматургия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Все трое, дружески беседуя, идут в дом.
Август 1836 г.
Сумерки, постепенно темнеет.
Александр и Варвара остаются на сцене. Из дома доносятся печальные звуки фортепьяно. Комната наполняется домочадцами – Александра, Татьяна, Любовь, Михаил. Слуги приносят лампы. Стол освобождается, и на нем появляются обеденные приборы. Кувшин с лимонадом передают по кругу. Едят суп.
В тени сада появляется Виссарион Белинский. На нем – лучшее из его изношенной и потрепанной одежды. В руке он держит саквояж. Он нерешительно подходит к светящемуся окну.
Варвара. Где Варенька?
Звуки фортепьяно стихают.
Любовь. Она идет.
Варвара. Почему она без мужа?
Любовь. Maman!
Варвара. Или почему муж без нее: кто-нибудь мне может объяснить?
Александр. Варвара, это нас не касается.
Михаил. Не волнуйтесь, я этим занимаюсь.
Александр давится супом. Снаружи лают собаки. Белинский впадает в панику, отступает, спотыкается о свой саквояж и падает. Слуги выходят из дома. Михаил выходит в сад.
Тем временем Варенька входит в комнату и подсаживается к столу. Незаметно она опускает глаза на несколько секунд, молится, после чего включается в общее действие.
Михаил. Белинский!
Варвара. Это его друг?
Татьяна. Какой друг?
Варвара. Бедный как церковная мышь.
Александр. Критик.
Михаил. А я думал, ты спасовал! – ты что, пешком от почтовой станции?
Белинский. Прошу прощения.
Варвара. Приехать вот так, среди ночи…
Михаил. Давай вещи. (Передает саквояж слугам, которые уносят его в дом.)
Белинский. Я знал, что все так будет.
Сестры, за исключением Вареньки, подглядывают в окно.
Александра. Странный какой-то.
Любовь. Но… Я же его знаю, он был на собрании философского кружка.
Михаил (входит вместе с Белинским). Это Белинский. Разминулся с двуколкой и шел со станции пешком.
Белинскому 25 лет. Он невысок ростом, но сутулится, с впалой грудью, выпирающими лопатками, бледный, с вытянутым лицом. Волосы падают ему на глаза. От смущения отводит взгляд.
Александр. Бакунин, отец Михаила.
Белинский. Белинский.
Михаил. Садись здесь! Рядом с Александрой.
Белинский не глядя садится ей на колени, подскакивает, опрокидывает бутылку и, спотыкаясь, направляется к внутренней двери в поисках убежища. Михаил торопливо следует за ним.
Александра пытается сдержать смех – безуспешно.
Александр. Довольно уже. И не над чем тут смеяться. (Варваре.) Поди скажи ему, что это ничего…
Варвара следует за Михаилом. Александра не может сдержать смех.
(Рассерженно.) В таком случае выйди из комнаты. Останешься без ужина.
Александра выходит, все еще сотрясаемая смехом.
Может быть, еще кто-нибудь не голоден?
Пауза. Ужин продолжается в тишине.
Варенька. Да, я не голодна. (Резко встает, крестится и выходит.)
Любовь. Она так несчастна, папа. Можно, я пойду к ней?
Александр. Ну, хватит с меня!
Он кладет ложку и громко выходит. Любовь встает, чтобы идти.
Татьяна (напряженно). Любовь… ты почувствовала?
Любовь. Что?
Татьяна. Этот человек… в этом человеке больше значения, чем в любом из нас, больше, чем в Михаиле.
Любовь нетерпеливо уходит.
Татьяна, оставшись одна, откидывается на спинку кресла, через несколько мгновений встает, выходит в сад и медленно исчезает из виду.
Осень 1836 г.
Ясный осенний день. Время после полудня.
В саду появляются Александра и за ней Белинский с удочкой и хороших размеров (5 фунтов) карпом в руках.
Александра. Наш лесник Василий говорит, что погода завтра переменится, поэтому мы все должны смотреть закат… Ему почти сто лет, так что он знает.
Белинский. У вас есть лесник?
Александра. У отца тут пять сотен душ.
Белинский. Пять сотен душ!.. Человек с таким количеством душ вполне может рассчитывать на спасение хотя бы одной. Нам в “Телескоп” принесли одну рукопись, которая ходит по рукам уже несколько лет… Если нам удастся ее протащить через цензуру, “Телескоп” либо прославится, либо закроется с треском… Там все об отсталости России по сравнению с Европой. Даже наш календарь отстает на двенадцать дней.
Молодая женщина – крепостная – с визгом проносится по саду. За ней гонится Варвара. В руках у нее платье и бамбуковая трость. Варвара лупит тростью молодую женщину. Они исчезают из виду. Белинский провожает их взглядом.
…Но в области частной собственности на людей мы на десятилетия обогнали Америку…
Белинский ставит удочку к стене. Достает из-под рубашки маленький букетик полевых цветов. Александра не замечает.
Александра. То вы молчите неделями, а как начнете говорить что-нибудь, говорите бог знает что.
Она идет в дом. Белинский, смущенный, с виноватым видом выбрасывает цветы подальше. Следует за Александрой в дом.
Провал во времени. Солнце садится.
В саду появляются Михаил, Варенька, Татьяна и Любовь. Михаил пролистывает книгу, которую раньше выкинул из гамака. Варенька смотрит на письмо, которое держит в руках.
Варенька. Я так долго его писала. Я не хочу быть несправедливой по отношению к Дьякову.
Татьяна берет письмо у нее из рук и просматривает его.
Михаил выдирает целую главу из книги, передает страницы Любови.
Михаил. Вот тебе – от Карла Великого до Гуситских войн.
Татьяна (возвращает письмо Вареньке). Михаил имеет в виду, что ты должна написать своему мужу, что, когда ты отдалась ему, твое тело было лишь представлением твоего Эго, данным в ощущениях.
Варенька. Он же кавалерист.
Михаил передает другую главу из книги Татьяне.
Михаил. От Максимилиана Первого до Утрехтского мира.
Татьяна (нетерпеливо). Ох, Михаил!
Михаил. Если каждый сделает понемногу, мы скоро все закончим. Каминский снова требует назад свои четыреста рублей. (Вырывает оставшиеся страницы из книги и отдает половину Вареньке.) Наполеон… Пришло письмо от Станкевича – он того же мнения, что и я.
Молодая женщина, всхлипывая и прихрамывая, идет обратно в дом.
Варенька. Николай хочет, чтобы я оставила своего мужа?
Михаил. Любовь, поедем со мной в Москву в следующий раз. Ты ему правда нравишься.
Любовь. Он тебе это говорил?
Белинский и Александра проходят через веранду в сад.
Татьяна. Виссарион! Поймали что-нибудь?
Александра. Он поймал карпа – и внутри у него был перочинный ножик!
Варенька. Ножик?
Белинский. Это нож, который я потерял в прошлом году в Москве!
Александра. Он говорит бог знает что.
Татьяна. Как в сказке!
Варвара идет обратно через сад с юбкой в руках.
Варвара. Глупая девка. Ты посмотри – повесила юбку сушиться так, что коза сжевала все пуговицы.
Входит Александр. Вся группа встает или садится так, чтобы оказаться лицом к закату.
Александр. Но можно ли прожить на деньги, которые платят в “Телескопе” литературному критику?
Татьяна. Можно, если ты – Виссарион и живешь в каморке над кузницей.
Михаил. Если бы благодарные читатели его только видели – как он, закутанный в шарфы, расхаживает по комнате, пишет, задыхаясь от кашля, под грохот молота снизу, среди запаха мыла и мокрого белья из прачечной напротив…
Отношение Михаила к Белинскому изменилось. Он едва скрывает свое высокомерие. Он ревнует.
Варвара. Над кузницей? Нашли место для прачечной!
Александра. Ой, мама!
Варвара. Но ведь правда.
Александр. Еще один закат, еще чуть ближе к Богу…
Любовь. Это нехорошо – жить в сырости и рядом со всеми этими испарениями. Это, должно быть, вредно для вашего здоровья.
Александра. Виссарион, а с Пушкиным вы знакомы?
Белинский. Нет, он живет в Петербурге.
Александра. А сколько ему лет?
Александр. Слишком молод для тебя.
Михаил издает смешок: “Ха-ха”, – направленный в адрес Александры.
(Белинскому.) Я считаю, что жених должен быть в два раза старше невесты. Мне было сорок два, а моей…
Александра, Татьяна (подхватывая).…сорок два, а моей жене – восемнадцать…
Александр. Именно.
Александра (задиристо). Ну, тогда я подожду.
Белинский. Но… чем дольше вы будете ждать…
Александр (Белинскому). Пустые слова. (Александре.) А что Вяземский? Под ним двух лошадей подстрелили при Бородине, за это и поэзию простить можно.
Варвара. Лучше Козлов, Александра!
Любовь
Смотрю ли вдаль – одни печали;
Смотрю ль кругом – моих друзей,
Как желтый лист осенних дней,
Метели бурные умчали.
Татьяна. Как мрачно. Нет, лучше Баратынский! “Цыганка”.
Александр. О Господи. Я уповаю на нашего критика.
Татьяна. Да, здесь без литературного критика не обойтись.
Все смотрят на Белинского.
Белинский. У нас нет литературы.
Пауза.
Александр. Ну, в таком случае я готов дать благословение господину Пушкину, если он, конечно, переживет свою жену.
Михаил (Александре). Пушкин тебе стихов не писал, в отличие от Виссариона… (Белинскому.) Это ничего, это же не тайна, мы все читали.
Татьяна. Вы, наверное, думаете, что мы ужасные люди. Вы, должно быть, жалеете, что приехали…
Белинский. Нет, напротив. Здесь все как во сне… (С удивлением.) А вы ведь тут живете! Потерянные вещи из другой жизни возвращаются вам в чреве карпа.
Александра. Он говорит бог знает что.
Белинский. Но ведь это правда.
Татьяна. Но как же ваш ножик очутился внутри карпа?
Варенька. Кто-то, должно быть, бросил его в пруд, а карп увидел и проглотил.
Александр. The moon is up and yet it is not night; Sunset didvides the sky with her…[17]17
Александр Бакунин цитирует Джорджа Байрона, начало 27-й строфы из 4-й песни “Паломничества Чайльд-Гарольда”:
Взошла луна, но то не ночь – закатТеснит ее, полнебом обладая. (Пер. В. Левика)
[Закрыть] (Белинскому.) Вы читаете по-английски?
Михаил. Нет, не читает.
Татьяна. Виссарион собирается прочесть нам свою новую статью – это самое замечательное событие за всю историю Прямухина. Подумать только, теперь ее напечатали в “Телескопе” и читают сотни людей… а мы были тут, когда он ее писал, чернилами из нашей старой бронзовой чернильницы, как самое обычное письмо…
Любовь. И о чем же ваша статья?
Белинский. Так, ни о чем. Рецензия на книгу.
Татьяна. Статья о том, как мы завязли между восемнадцатым и девятнадцатым столетиями.
Михаил. Ну, Татьяне это, конечно, уже известно. Что ж, просвети нас, Белинский.
Белинский. Я ее после ужина прочту.
Михаил. После ужина я могу быть занят более приятными вещами.
Варенька. Кто завяз?
Татьяна. Россия! Завязла между сухой французской философией разума и новым немецким идеализмом, который все объясняет. Расскажите, Виссарион.
Михаил (перебивая). Все довольно просто. Во всех извечных вопросах естественных наук возобладал разум, и эти умники во Франции решили, что проблемы общества, морали, искусства можно решить с помощью системы доказательств и экспериментов, как будто Господь Бог, наш создатель, был химиком, или астрономом, или часовщиком…
Александр (теряет терпение). Бог и есть все это. В том-то и дело.
Михаил подчиняется авторитету главы семьи. Белинский не замечает предупреждения.
Белинский. Нет, все дело в том, что на вопрос, как сделать часы, ответ один для всех.
Каждый по-своему реагирует на то, что Белинский противоречит Александру. Белинский по-прежнему ничего не замечает.
Стать часовщиком или астрономом может любой. Но если мы все захотим стать Пушкиным… если вопрос в том, как сделать стихотворение Пушкина? – или что делает одно стихотворение, или картину, или музыкальное сочинение великим, а другое нет? или что такое красота? или свобода? или добродетель? – если вопрос в том, как нам жить, – тогда разум не дает ответа или дает разные ответы. Так что здесь что-то не так. Божья искра в человеке – это не разум, а что-то иное, это какая-то интуиция, или видение, или, может быть, минута вдохновения, переживаемая художником…
Михаил. Dahin! Dahin! Lass uns ziehn!(Он переводит специально для Белинского, умышленно стараясь его унизить.) “Туда, туда лежит наш путь”, Белинский.
Александр (учтиво). А, так вы сами по-немецки не читаете?
Белинский. Нет.
Александр. А-а. Но, я полагаю, вы знаете французский.
Белинский. Ну… в общем…
Александра усмехается, прикрывая рот рукой.
Татьяна (защищая его). Виссариону не позволили закончить университет.
Варвара. Почему не позволили?
Любовь. Мама…
Варвара. Я только спросила.
Татьяна. Он написал пьесу против крепостного права.
Пауза. Варвара поднимается и, исполненная чувства собственного достоинства, уходит в дом.
Михаил (тихо, Татьяне). Дура.
Александр (учтиво, сдерживая себя). У меня в имении пятьсот душ, и мне нечего стыдиться. Помещик – покровитель и защитник всех, кто живет на его земле. На наших взаимных обязательствах держится Россия. Настоящая свобода – здесь, в Прямухине. Я знаю, есть и другая. Я сам был во Франции во время их революции.
Белинский (сконфуженно). Да… да… позвольте мне… Статья моя не о свободах… само собой разумеется. Где это видано, чтобы в России такое печатали? Я пишу о литературе.
Михаил. Ты сам сказал, что у нас нет литературы.
Белинский. Об этом я и пишу. Литературы у нас нет. У нас есть несколько шедевров – да и как им не быть – нас так много: время от времени великий художник объявится и в куда меньшей стране. Но как у народа литературы у нас нет, а то, что есть, – не наша заслуга. Наша литература – это бал-маскарад, куда каждый должен явиться в костюме: Байрона, Вольтера, Гёте, Шиллера, Шекспира и всех остальных… я не художник. Моя пьеса была нехороша. Я не поэт. Стихи не пишутся усилием воли. Все мы изо всех сил стараемся подчеркнуть свое присутствие, а настоящий поэт неуловим. Можно попытаться подсматривать за поэтом в момент творения – вот он сидит за столом, рука с пером неподвижна. Но едва перо двинулось – и момент упущен. Где он был в это мгновение? Смысл искусства – в ответе на этот вопрос. Открыть, понять, узнать, отчего это происходит – или не происходит, – вот цель всей моей жизни, и цель эта не так бессмысленна в нашей стране, где нельзя говорить о свободе, поскольку ее нет, а о науке и политике тоже нельзя по той же причине. Критик здесь выполняет двойную работу. Если можно узнать хоть какую-то правду об искусстве, то что-то можно понять и о свободе, и о политике, и о науке, и об истории, поскольку все в этом мире движется к единой цели и моя собственная цель – лишь часть этого общего замысла. Вы можете смеяться надо мной, потому что я не знаю ни немецкого, ни французского. Но я бы понял суть идеализма, даже если бы всадник на полном скаку прокричал мне в окно хоть одно предложение Шеллинга. Когда философы начинают рассуждать как архитекторы – спасайся кто может, наступает хаос. Стоит им начать устанавливать правила красоты – кровопролитие неизбежно. Когда совершенное общество решают строить по законам разума и умеренности – ищите убежища у каннибалов. Потому что ответ не ждет нас, как Америка Колумба. Мировая идея говорит через человечество, по-разному на каждом этапе в истории каждого народа. Когда внутренний голос народа из поколения в поколение звучит в бессознательном творческом духе его художников, возникает национальная литература. Потому у нас ее и нет. Да вы посмотрите на нас! Гигантский младенец с крошечной головой, набитой преклонением перед всем иностранным… и огромное беспомощное тело, барахтающееся в собственных испражнениях, материк рабства и суеверий – вот что такое ваша Россия – удерживаемая полицейскими осведомителями и четырнадцатью рангами ливрейных лизоблюдов – откуда здесь взяться литературе? Народные сказки и иностранные влияния – вот наш удел, падать в обморок от подражаний Расину и Вальтеру Скотту, – наша литература не более чем модное развлечение для благородного сословия, вроде танцев или карт. Как это произошло? Почему с нами приключилась эта беда? Потому что нам не доверяли взрослеть, с нами обращаются как с малыми детьми – и мы стоим того, чтобы с нами обращались как с детьми: пороли за дерзость, запирали в шкаф за непослушание, оставляли без ужина – и не смей даже мечтать о гильотине…
Речь Белинского уже давно становилась все более взволнованной, горячей и громкой. Александр единственный из всей словно оцепеневшей семьи, кто делает попытку возразить.
Да – я сбился с мысли – черт возьми… извините меня… со мной это всегда случается!.. Я забываю, что я хочу сказать. Простите, простите… (Начинает уходить, но возвращается.)
Каждое произведение искусства – это дыхание одной вечной идеи. Вот. Остальное неважно. Каждое произведение искусства – дыхание одной вечной идеи, которую Бог вдохнул в сознание художника. Вот где он был в это мгновение. (Он опять поворачивается, чтобы уйти, и опять возвращается.) У нас будет своя литература. Какая литература и какая жизнь – это один и тот же вопрос. Наша нынешняя жизнь оскорбительна. Но мы произвели на свет Пушкина и теперь вот Гоголя. Извините меня, мне не по себе.
На этот раз он уходит в дом. Через мгновение Татьяна вскакивает и следует за ним.
Варенька (пауза). А кто такой Гоголь?..
Александр. Мы пропустили заход солнца. (Михаилу.) Если господин Белинский – литературный критик, то им был и Робеспьер.
Рассерженный Александр уходит в дом. Слышно, как плачет годовалый ребенок. Варенька встает.
Александра (с нетерпением). А мне можно с тобой?
Варенька. Я иду переписывать письмо. (Михаилу.) Он все еще мой муж.
Варенька и Александра уходят в дом.
Михаил (с горечью). Татьяна бегает за Белинским, как собачка.
Любовь. Ты возьмешь меня в Москву, когда Николай вернется с Кавказа?
Михаил (у него вырывается крик). Ох, Люба! Куда же мне податься?
Он начинает плакать и уходит. Любовь идет за ним в дальнюю часть сада.
Любовь. Что это? Что произошло?
Михаил. Все это впустую – этот мошенник увел у меня Татьяну, и внутренняя жизнь ни черта не помогает…
Белинский выходит на веранду с письмом в руке.
Белинский. Я как в воду глядел! “Телескоп” запрещен! Закрыт!
Михаил (иронично). Иллюзия! – все только иллюзия.
Белинский (в замешательстве). Нет… полиция устроила обыск у меня в комнате. Я должен ехать в Москву.
Михаил. Да – мы должны уехать отсюда – уехать! – в Москву!
Он уходит. Белинский возвращается внутрь дома.
Любовь. В Москву!..
Она выходит вслед за Михаилом. Выстрел спугивает ворон с голых деревьев зимнего сада… накладывается на следующую сцену. Неожиданно из дома раздается горестный крик.
Январь 1837 г.
Внутри дома. Александра в состоянии романтического отчаяния, сжимает в руках письмо на нескольких страницах. Татьяна и вслед за ней Варенька торопливо входят в комнату.
Александра. Пушкин умер!.. Любовь получила письмо от Николая.
Варенька. Мишель тоже написал.
Татьяна. Я посмотрю?
Александра взмахивает письмом, изображая экстаз. Татьяна берет письмо и начинает читать, передавая страницу за страницей Вареньке.
Александра (театрально). Пушкина отвезли домой, и весь следующий день он провел между жизнью и смертью.
Три сестры собираются вокруг кушетки, на которой лежит Любовь, обложенная подушками. Варенька достает из кармана письмо и передает его Любови.
Варенька. От Михаила. (Нежно.) Как ты себя чувствуешь?
Александра. Можно посмотреть?
Любовь начинает читать письмо Михаила, передавая страницу за страницей Александре, в то время как конец первого письма – от Станкевича – переходит от Татьяны к Вареньке. Александра передает страницы письма Михаила Татьяне, которая возвращает их Вареньке. Варенька возвращает письмо Станкевича Любе. Страницы писем переходят из рук в руки.
Татьяна. Его убила жена – это так же точно, как если бы она сама в него стреляла.
Варенька (читает). Как это похоже на Николая.
Любовь. Что похоже на Николая?
Варенька. Пушкина убили на дуэли, и все это сводится к трагедии женщины, неблагоразумно вышедшей замуж. Между строк Николай всегда отталкивает тебя. Так же как и в тот раз, когда он пошел на “Гамлета” и во всем оказалась виновата Офелия…
Встревоженные Татьяна и Александра немедленно прекращают свой спор.
Александра. Михаил пишет…
Татьяна. Да, Михаил пишет…
Варенька (взрывается). Мне нет дела до того, что пишет Михаил! (Начинает плакать.) Михаил называет моего мужа животным. Это он мне говорит. Это неправильно. С точки зрения нормальных людей Дьяков не сделал ничего плохого. Во всем виновата я одна. Я решила просить у него прощения.
Варенька хочет уходить, но Любовь задерживает ее, тоже в слезах.
Любовь. Ох, Варенька, Варенька… и ты пожертвовала собой ради меня… (Не слушая протестов Вареньки.) Да – твой брак в обмен на мой, вот почему отец тогда отступил.
Татьяна (сквозь слезы, настаивая). Михаил говорит, что любовь Николая к Любе преобразила его внутреннюю жизнь.
Александра (вторя ей). Он говорит, Люба – его идеал.
Варенька (кричит). Убирайтесь! Идите спать!
Татьяна и Александра от изумления подчиняются.
Александра (уходя). А мы-то в чем провинились?
Уходят.
Любовь. Ты не веришь, что он любит меня?
Варенька. Меня там не было. Чем вы занимались в Москве?
Любовь. Мы играли фортепьянные дуэты.
Варенька. Ну, это хоть что-то.
Любовь. Он не просил бы ему писать, если бы…
Варенька. Тогда почему он не сделает тебе предложение, вместо того чтобы читать тебе лекции, как немец?
Любовь. Он едет домой, чтобы просить у отца благословения…
Варенька. А потом он едет за границу!
Любовь. Ему необходимо уехать, он болен, он должен уехать на воды.
Варенька. Почему он не может жениться и взять тебя с собой? Тебе воды нужны не меньше, чем ему.
Любовь. Что ты имеешь в виду?
Варенька. Ты знаешь, о чем я.
Любовь в отчаянии отстраняется от нее, протестуя.
Любовь. Не знаю, не знаю! Не смей так говорить! (Начинает кашлять, задыхается.)
Варенька (обнимая ее). Люба… Люба… Прости… тсс… ну, ну, моя хорошая, прости меня за все, что я наговорила. Ты поправишься, и Николай вернется, и вы поженитесь… Я знаю, вы поженитесь…
Любовь высвобождается из объятий Татьяны и, собравшись с силами, выкрикивает:
Любовь. Но ты не знаешь этого, Варенька, и ты так не думаешь!
Варенька. Ох, Любовь… Любовь…
Любовь (упавшим голосом, но спокойно). Нет, ты права. Кто же будет любить его и ухаживать за ним, если не я?
Весна 1838 г.
В саду устроен костер, которого нам не видно. Крепостной носит дрова. Другой выносит из дома провизию, посуду, складные стулья, подушки и т. п.
Варвара появляется со стороны пикника, складывая кружевное покрывало. Татьяна торопясь выходит из дома. Она в праздничном настроении, в руках у нее грелка для постели с длинной ручкой.
Варвара. Люба готова?
Татьяна. Она идет. Ее карета подана!
Варвара. Это еще для чего? Ты сожжешь ручку.
Татьяна. Не сожгу. Это то, что нужно. Где Михаил?
Варвара. Объясняет что-то отцу.
Татьяна. Только не это!
Татьяна уходит к костру. Крепостная девка – та, что позволила козе сжевать пуговицы, – выходит из дома со свернутым ковром. Проходя мимо, Варвара между делом дает ей затрещину.
Варвара. Кружевную скатерть – скатерть! – а не покрывало с моей кровати!
Варвара уходит в дом. Девка выходит вслед за Татьяной.
Александр и Михаил выходят из дальней части сада, но не от костра, с букетами лилий и белых цветов, которые они собрали. У Александра в руках журнал “Московский наблюдатель” с зеленой обложкой.
Михаил. Сельское хозяйство? Да я скорее удавлюсь, чем буду изучать сельское хозяйство. А вот после трех лет в Берлине меня могут сделать профессором. Я к этому готов. С Фихте меня занесло – признаю, Фихте хотел избавиться от объективной реальности, но Гегель показал, что реальность нельзя игнорировать, понимаешь, отец. Теперь я знаю, где ошибался.
Александр отдает Михаилу журнал.
Александр. Ты просто сменил волынку. Все это, может быть, и подходит твоему другу Робеспьеру – быть редактором ежемесячного “Московского пустомели”, я его поздравляю, первый русский интеллектуал из среднего класса, но у дворянина есть свой долг – заниматься поместьем.
Варенька выходит из дома с двумя бутылками красного вина и маленькой корзинкой с лимонами и пряностями.
Михаил. Белинский не один из нас, я согласен. На самом деле, я порвал с ним. Белинский оказался совершенным эгоистом. А для меня важнее всего Я и будущее философии в России.
Варенька. Музыканты готовы.
Александр. Мы несем цветы.
Михаил идет вслед за Александром в дом.
Михаил. Две тысячи в год в счет моего будущего наследства, даже полторы тысячи, отец… я в безвыходном положении…
Варенька направляется к костру. Ей навстречу идет Татьяна, которая берет у нее бутылки с вином и корзинку.
Татьяна. Fête champêtre![18]18
Пикник! (фр.)
[Закрыть] Как она выглядит?
Варенька. Восхитительно! Как невеста. Александра ее причесывает.
Татьяна. Все будет прекрасно. Только уведите Михаила от отца, пока он…
Варенька. Да! Да!..
Татьяна спешит к костру. Варенька спешит в дом – слишком поздно.
Из дома доносятся громкие крики Александра: “Нет! Довольно!” Он входит в комнату. Михаил плетется за ним, уже без цветов. Варенька останавливается перед дверью и слушает их.
Александр (сердито). Свою жизнь ты растрачивал попусту, вытягивая деньги из друзей и посторонних, да так, что твое имя теперь стало символом обманутого доверия и просроченных счетов. Ты забил своим сестрам головы либеральной софистикой, которая рядится в идеализм. Своей привычкой совать нос в чужие дела ты разбил им жизнь, как ребенок разбивает яйцо, лишь бы досадить своей няньке. Любовь уже давно была бы замужем за благородным человеком, который любил ее. Вместо этого она обручена по переписке с инвалидом, который, очевидно, не может попить нашей воды даже ради возможности видеть свою будущую жену. Татьяну ты защищал от ее единственного жениха – графа Соллогуба так, словно он турок, который намеревается украсть ее невинность.
Пока Александр говорит, он выходит на веранду, где в поле его зрения попадает Варенька.
Да, и ты подстрекал Вареньку бросить законного мужа, которого она сама выбрала, а затем снова подстрекал ее, когда она пыталась помириться с ним, и так до тех пор, пока она чуть голову не потеряла, и теперь она тоже должна ехать пить удивительную немецкую водопроводную воду.
Михаил кидается в кресло и зажимает голову руками. Александр направляется к костру.
…Будь я проклят, если хоть раз еще заплачу за твое упрямство. Ты не поедешь в Берлин. Это мое последнее слово.
Александр уходит. Варенька идет вслед за Михаилом.
Варенька. Зачем тебе понадобилось просить его именно сегодня?
Михаил. От Николая пришло письмо. Дело плохо.
Пауза.
Варенька. Говори.
Михаил. Он больше не может одалживать мне деньги. Тебе придется ехать одной.
Александра просовывает голову в дверь.
Александра (возбужденно). Готово!
Она исчезает. Михаил уходит вслед за ней. Варенька начинает хохотать в истерическом облегчении и уходит “танцуя”.
Варенька уходит. В сад входит Тургенев: сцены накладываются одна на другую.
Осень 1841 г.
Татьяна присоединяется в саду к Тургеневу. Ему 23 года. Он двухметрового роста. Голос у него на редкость высокого тембра.
Тургенев. Да, два раза, даже три, считая в гробу… Первый раз я и не знал, что это Пушкин. Это было на вечере у Плетнева. Он как раз собирался уходить, когда я вошел. Он был уже в плаще и цилиндре. Второй раз я его видел на концерте у Энгельгардта. Он стоял, прислонившись к косяку, и с презрением смотрел по сторонам. Я уставился на него, и он поймал мой взгляд и отошел с выражением досады на лице. Я думал, что это из-за меня, но я льстил себе. У него тогда были более серьезные поводы для досады – это было всего за несколько дней до дуэли. Что ж… я был мальчишкой – пять лет назад мне было восемнадцать, – Пушкин для меня был полубогом.
Татьяна. Вы писатель?
Тургенев. Нет. Я считал себя писателем. (“Стреляет” пальцем в пролетающую птицу. Смеется.) Я охотник. (Пауза.) Но я бы хотел когда-нибудь написать сносное стихотворение. Завтра, например. Здесь так хорошо. Хоть оставайся.
Татьяна (слишком скоро). Оставайтесь. (Пауза.) Михаил написал: “Иван Тургенев мне брат…”
Тургенев. Михаил постоянно говорит о доме… когда мы идем с ним по Унтер-ден-Линден к нашему любимому кафе…
Татьяна. Здесь он только делал, что говорил о том, как поедет в Берлин. В то время там был Станкевич. Но когда Михаил наконец добыл денег, занял у какого-то нового знакомого, и приехал в Берлин, то узнал, что Николай за месяц до того скончался в Италии.
Тургенев. Ничего себе оказалось лечение. Такая смерть ничего не вызывает, кроме злости. Рядом с ней смерть Пушкина – комедия.
Татьяна изумлена и подавлена.
Абсурд. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Ни в одном сословии, кроме нашего, не считается нормальным поведением с мрачным видом выйти на снег и разрядить друг в друга пистолеты просто потому, что, если верить анонимному писаке, женщина, которая когда-то волновала в тебе кровь, а теперь лишь раздражает тебя, увлечена человеком, который пока еще находится на первой стадии. Если бы мы жили где-нибудь на Сандвичевых островах, то мишенью для насмешек был бы соблазнитель, в то время как довольный муж угощал бы друзей сигарами… (Пауза.) Но Белая Смерть, бесчувственная, как слепой червь, проникает в грудь молодых и смелых и кормится их кровью и дыханием… Каковы им теперь все эти модные слова, которые по-немецки звучат еще более благородно, чем по-русски? Как все эти умники должны краснеть и ежиться, видя вокруг себя лишь смерть от кашля и изнеможения… (Он понимает, что Татьяна расстроена.) Конечно, конечно – я так неловок.
Татьяна. В это время дня, в саду, я всегда думаю о Любе… Как-то, незадолго до ее смерти, Михаил развел костер, вот в той роще, и мы вывезли Любовь в карете, словно королеву на бал…
Из-за сцены доносятся звуки и отсветы костра.
Любовь полулежит на постели, сооруженной на повозке, которую вывозят на сцену Михаил, Варенька и Александра – все трое в приподнятом настроении. Варвара суетится около Любови.
Михаил. Королева едет!
Александра. Вот и она!
Варенька. Осторожно! Осторожно!
Любовь держит в руках букет цветов, собранных Александром и Михаилом. Те же цветы украшают повозку. Ее сопровождают двое крепостных музыкантов. Александр выходит встречать повозку с бокалом в руке.
Татьяна…И я сварила глинтвейн в грелке!
Александр. Скорее сюда! Глинтвейн готов!
Варвара. Пирожные не забыла?
Варенька. Осторожно, камень!
Александра. С какой стороны ветер?
Михаил. Посмотри на пламя!
Александр. Не так близко!
Татьяна. Это был последний раз, когда мы все были вместе. И каким-то образом мы все были счастливы!.. Даже Варенька. После еще одной, последней попытки жить с Дьяковым она отослала его и собиралась с сыном в Германию.
Повозка исчезает из виду. Варенька задерживается. Михаил возвращается, чтобы увести ее.
Варенька. На что я там буду жить?
Михаил (беззаботно). Ну, не знаю… будешь давать уроки музыки. Какая разница?
Они уходят смеясь. Прошлое тает.
Татьяна (смеется). Освобождение Вареньки! Она продала свои украшения, а все давали ей советы. Николай писал из Берлина…
Тургенев. Когда я был в Риме, я виделся с Николаем и Варенькой каждый день. Потом, когда я вернулся в Берлин, я получил от них письмо из Флоренции. Он писал, что ему лучше и что они собираются провести лето на озере Комо. Это было за две недели до того, как он умер у нее на руках. (Пауза.) Да… если уж и здесь стихи не пишутся, надежды мало. Впрочем, если и пишутся – тоже немного. (Отвечает на ее взгляд.) В Прямухине вечное, идеальное чувствуется в каждом дуновении, как голос, который говорит тебе, что непостижимое счастье внутренней жизни куда выше вульгарного счастья толпы! А потом ты умираешь. В этой картине чего-то не хватает. Станкевич приблизился к разгадке незадолго до смерти. Он говорил: “Для счастья, оказывается, нужно немного реальности”.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?