Читать книгу "Лихие девяностые по-нижегородски. Эпоха глазами репортёра"

«ТРУП НА ТРУП НЕ ПРИХОДИТСЯ…»

– Поехали со мной, будешь ассистентом, – с порога сказал приятель, заходя ко мне домой. – Никаких вопросов, все увидишь сам. Ты будешь первым журналистом, который это увидит.

Приятель работал в каком-то ИЧП, но о специфике своей трудовой деятельности до сих пор помалкивал.

Заинтригованный, я сел в его машину. Приехали в один из микрорайонов города. Мурлыкая песенку из репертуара группы «Дюна», приятель достал из багажника саквояж, с подобным незабвенный Остап Ибрагимович работал гинекологом, и мы вошли в подъезд.

– Где? – тихо спросил приятель у открывшего дверь мужчины.

– Здесь, – так же тихо кивнул мужчина на дверь комнаты.

Приятель показал мужчине бумагу. Краем глаза я увидел, что это лицензия на право заниматься индивидуально-трудовой деятельностью. Приятель назвал сумму, мужчина согласно кивнул.

В комнате на столе со свечкой в скрещенных руках смиренно лежала старушка.

– Принесите мне, – деловито попросил мастер, – ведро, литровую банку и два целлофановых пакета. А это мой ассистент, – представил меня мастер мужчине, сыну усопшей старушки.

Требуемое было быстро доставлено, и хозяин оставил нас наедине с покойницей. Мастер достал из своего саквояжа мятый синий халат, какие носят грузчики в магазинах, длинный нож с отлично заточенным стальным лезвием, небольшую канистру, вылил ее содержимое в принесенную хозяином банку, а потом ловко натянул на руки тонкие резиновые перчатки.

Не успел я закрыть глаза, чувствуя, что сейчас будет нечто ужасное, как мастер, подготовив операционное поле, уверенно вонзил нож в живот старушки. Комната, несмотря на открытое окно, быстро наполнилась крепким гнилостным запахом. С трудом сдерживая подступающую рвоту, одной рукой зажимаю нос, другой прикрываю глаза, чтобы не видеть, как мастер чайной чашкой вычерпывает что-то из живота покойницы и выливает в ведро.

Черпая, мастер убеждал меня в острейшей необходимости его необычной профессии для нашего города:

– Бывает, что труп и через трое суток как малосольный огурчик, но чаще всего уже через три часа начинает портиться. Труп на труп не приходится, – философски изрек мастер, – поэтому и надо его бальзамировать, чтобы все родственники могли приехать и к похоронам приготовиться по-человечески.

Краем глаза вижу, как мастер по локоть запустил руку в живот покойницы.

– Вскрываю легкое, – комментировал он свои действия.

Содержимое банки, формалин, как я понял по запаху, было вылито старушке через разрез в брюшную полость. Жидкость долго булькала, занимая объем в опавшем животе.

– Ну вот, смотри, как она сразу похорошела! – с гордостью сказал мастер, оглядывая плоды своего труда. – И лицо даже порозовело!

– Господи, неужели тебе не страшно? – удивился я.

– А кого мне тут бояться? – искренне удивился мастер. – Покойник драться не полезет. За эти годы их через мои руки прошло тысяч восемь-десять, и ни одного случая не было, чтобы покойник очнулся и с кулаками полез. В Арзамасе, когда там взрыв был, я вообще несколько дней ходил в крови с головы до пят.

Он достал из саквояжа длинную иглу с загнутым кончиком, толстую нитку и аккуратно, даже любовно, зашил покойнице разрез на животе.

– Сейчас сделаем масочку на лицо, и будешь как живая, – с нежностью сказал мастер, доставая марлю из саквояжа.

Через минуту лицо усопшей было закрыто марлевой повязкой, пропитанной формалином.

– Ну, вот и все, – с удовлетворением сказал мастер, убирая инструменты.

Он тщательно вымыл руки. Хозяин квартиры принял «работу», расплатился.

– Поедем еще по одному вызову, – предложил приятель.

– Не-е-е-т!!! – непроизвольно вырвался вопль из моей груди.

…На дороге нас остановил инспектор ГИБДД. Друг долго доказывал, что правил движения он не нарушал, и наконец не вытерпел:

– Вот вы меня сейчас оштрафовали, но все равно рано или поздно вы окажетесь в моих руках.

Инспектор, заинтригованный, стал допытываться, кем же он работает:

– Вы врач, что ли?

Я невольно представил, как приятель любовно зашивает живот этому инспектору. Впрочем, его золотые руки способны любого покойника превратить в «огурчик».

20.07.1999

НА ВОЛГЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ – РЫБНЫЙ
Речная милиция провела рейд по борьбе с браконьерством

Первые люди, похожие на браконьеров, попались нам на Волге напротив Печерского монастыря. Две надувных резиновых лодки, две зыбки, сеть на берегу, закопченный котелок для ухи, и два «Робинзона».

Все сети – «не наши»

Сеть и зыбки, естественно, «не наши». Якобы, приезжали какие-то парни из Высокова, и оставили. Но явно только что из реки крупная рыба, и тоже «не знаем чья», «А наша – в пакете, на удочку поймали, кошке». Поскольку хозяев сети, зыбок, и рыбы, незаконно пойманной, нет, подполковник милиции Евгений Туманов, начальник уголовного розыска в линейном отделе порта Нижний Новгород Волго-Вятского управления внутренних дел на транспорте, отдает распоряжение своим сотрудникам подготовить акт об изъятии снастей и рыбы. «Робинзоны» это известие воспринимают весьма сдержанно, своего сожаления об утраченных снастях внешне никак не показывают.

Из беседы с ними выясняется, что живут они здесь четвертый день, а рыбу ловят «ну, исключительно на удочку». На песке, не поленился сосчитать, 12 пустых бутылок из-под водки, и 20 – из-под пива. На двоих за четверо суток – не слабо… Какая после такого количества выпитого удочка – не представляю… А, может быть, наоборот, самое оно…

Наш катер мчится дальше по водной глади, выбросив сзади гарпун в качестве трала. Не прошло и минуты, как трал за что-то зацепился. Тащим – сеть. Ноздри щекочет запах свежей рыбы. В сети застряли крупные лещи, жерех, судачки. А на берегу напротив этой сети сидят несколько мужчин с удочками, и, похоже, в руках одного из них, как у Моргунова в фильме «Пес Барбос и необычный кросс», жердь, а не спиннинг. Мужчины приветливо машут нам руками. Вряд ли милиции и здесь удастся доказать, что выловленная только что сеть с рыбой принадлежит этому «Моргунову» с компанией.

Не успели проехать вдоль берега каких-то пятисот метров – опять трал зацепился за сеть. И снова на палубе бьется чехонь, лещи, щука…

А от берега машет руками из резиновой лодки какой-то старичок-доброжелатель в армейской рубашке – показывает направление, где еще стоят сети браконьеров.

Бульдог показаний не даст

Подъезжаем еще к одному лагерю на берегу. Живописный старик, как будто только что сошедший с полотна Репина «Бурлаки на Волге», пьет из кружки чифир. Под самодельным столом лежит бульдог, виновато смотрит на нас и, несмотря, на жару, дрожит.

– Удочками ловим! – уверяет второй «робинзон», молодой мужчина. – Рыбы – никакой!

А на столе в тарелке – рыба крупными кусками.

– Почему у вас собака дрожит? – с удивлением спрашиваю старика.

– Милиции боится! – простодушно отвечает он.

И здесь доказать, что эти двое – браконьеры, вряд ли удастся… Бульдог, хотя и боится милиции, не даст же показаний на своих хозяев.

Пастух стерлядку не пасет

Свежий волжский ветер, красота по сторонам… Маленький домик на живописном берегу. Два котенка, два теленка и две девчонки – эти режут огурцы для салата. В домике живет пастух, молодой мужчина в тельняшке, пасет стадо из 70 коров. Показал щуку, которую час назад поймал на спиннинг. Жилья вблизи нет, поэтому проживание здесь явно небезопасно.

– На островах, бывает, пальба стоит вечерами, как на войне, – говорит пастух.

– А вас не обижают?

– Да я ведь себя в обиду-то не дам, – уверенно говорит пастух.

Случается, рассказал пастух, что с этих островов какие-то злодеи берут на абордаж нижние каюты проплывающих мимо пассажирских теплоходов.

Рыбачка-Соня

– Не надо! Не трогайте его! – раздается детский крик из моторки, к которой причалил наш катер.

В моторке – пьяный мужчина, девочка лет десяти и снасти.

– Почему вы не подчинились приказу остановиться? – спрашивает мужчину подполковник Туманов.

– Милиции боимся, – честно отвечает рыбак, дохнув перегаром.

– А почему пьяный, да еще с ребенком в лодке?

– Я не первый раз с ним таким езжу! – плача, заступается за отца девочка.

Рыбы в лодке нет, но снасти лежат.

Причалили к берегу, рядом пристань с киоском. Сотрудник милиции пишет протокол об изъятии снастей. Юная рыбачка долго плачет, жалея отца.

Кто-то из сотрудников милиции сходил к киоску на берегу:

– Весь забит бодяжной водкой! Заниматься некогда, но на днях приедем…

– Недавно здесь катер с девчонкой на носу в бакен врезался, – рассказывает матрос с пристани, – Девчонка в воду, катер развернулся и винтами ее распорол… А без водки здесь – скука. Утром вмажешь стаканяру – вроде полегче, – и умчался на моторке вдоль берега, предупредить браконьеров, что здесь речная милиция.

Жить у реки и ходить за колбасой?

Чем ближе к Работкам, тем чаще на берегу попадаются палатки с рыбаками.

– Процентов восемьдесят катеров здесь – без документов, моторы воруют друг у дружки, – рассказывает подполковник милиции Туманов, – С начала года возбудили тринадцать уголовных дел против браконьеров, привлекли двадцать шесть человек, возмещенный ущерб составил пятнадцать тысяч рублей. А в прошлом году было тридцать два уголовных дела в отношении браконьеров.

Половина рыбаков на Волге в пределах Нижегородской области – браконьеры, считает подполковник Е. Туманов. Наказания за незаконный вылов рыбы строгие, но браконьеров это мало волнует. За выловленную стерлядь, например, наказание – штраф в 4 минимальных оплаты труда, за судака – две с половиной, за щуку и леща – по две.

– Бывают ли случаи, когда браконьеры оказывают речной милиции активное сопротивление? – спрашиваю Туманова.

– Очень редко. В основном пытаются «брать на арапа», но наши инспекторы живо им рога обламывают. Психологически, конечно.

Трудно представить, чтобы браконьер мог «взять на арапа», например, инспектора Георгия Тевзадзе.

Бабка и зыбка

Социальный портрет браконьера на Волге весьма разнообразный. От детей до пенсионеров. Одна такая пожилая пара попалась на берегу за Работками. В их моторке с зыбкой, как на траулере, сушилась и рыба, десятка два лещей. А за бортом была сетка с только что выловленной рыбой. Трех стерлядок мы выпустили в воду. Надолго ли, до первого браконьера, может быть.

– В основном для себя ловим, внучатам, – охотно рассказывает о своем промысле бабушка, пока на ее старика милиционер писал протокол, – У соседки корова, я ей рыбки – она мне молока. Любит соседка рыбку, да и банка молока нынче – пятнадцать рублей, – вздохнула старушка.

На то, что попались, смотрит философски: «Ну что ж теперь поделать…». О том, что ее правнуки через несколько лет стерлядь на Волге из-за таких, как она, могут увидеть только на картинках, эта бабушка не задумывалась.

И к матросам есть вопросы

Об истинных масштабах браконьерства на Волге можно судить хотя бы по такому факту: на пристани Юркино в помещении у матроса было найдено сразу пять сетей.

– Чьи? – грозно спросил подполковник Туманов.

– Не мои, – твердо ответил матрос, – Приезжал на днях какой-то Александр из Нижнего, он и оставил.

– Но сети-то сырые!

Матрос не нашел, что ответить.

А каждая сеть – до ста метров, и стоит от 700 до 800 рублей…

Люди – «дикари»

Чем ближе к Работкам, чем чаще попадаются на берегу палаточные лагеря. Люди живут здесь все лето. И за колбасой в магазин не ходят – река с рыбой рядом.

В одном таком лагере вполне приличная на вид дама убеждала, что не знает, чья на берегу сеть. Мужчины из лагеря куда-то исчезли. Поиски пойманной рыбы в палатках и ближайших окрестностях не дали успеха.

– Не надоела еще рыба-то? – спрашивает милиционер даму.

– Нет, не надоела…

Неподалеку от этого лагеря тралом вытащили сеть, в которой застряли протухшие судаки… Браконьеры, видимо, забыли или потеряли эту сеть. А рядом купался мужчина.

– Еще немного заплыл бы, запутался в этой сети, и вытаскивали бы его сейчас вместе с этими судаками, – сказал кто-то из экипажа нашего катера.

Браконьеры «в законе»

Этот лагерь стоял на мысу, на виду. Чувствуется, что его обитатели не боятся ни рыбнадзора, ни милиции. Двое молодых людей чинили сети. Ловля рыбы здесь была поставлена на промышленную основу. Впрочем, обитатели лагеря представили документы, в том числе и лицензию на право ловли, накладные на сдачу рыбы. Оказывается, здесь рыбаки обязаны были сдавать хозяину лицензии по 300 кг рыбы на человека в месяц, в том числе и ценных пород.

– С лицензией можешь в туалет сходить – она истекла еще в прошлом году, – посоветовал ее владельцу инспектор.

В одной из палаток этого лагеря обнаружили винчестер с запасом патронов.

– Замучились воевать с браконьерами! – ответил хозяин винчестера на вопрос, зачем ему здесь ружье, заряженное пулями.

На территории лагеря нашли погреб, а в нем два бака небрежно засоленной ценной рыбы.

– Это браконьеры в законе, – сказал подполковник Е. Туманов.

Как, оказывается, просто: купил у чиновника, представляющего государство, бумажку-лицензию на право лова рыбы и ты уже не браконьер, а честный рыбак и можешь ходить с винчестером. Хотя ловишь теми же браконьерскими снастями и в тех же браконьерских количествах.

Хотя бы лет пять дать Волге отдохнуть от браконьеров… Но заставить их зарабатывать продажей колбасы также невозможно, как волков приучить к рыбе… Для многих из них браконьерство не только возможность кормиться, но и способ общения с природой.

Впрочем, не одни браконьеры губят рыбные запасы Волги.

– От них ущерб все же меньше, чем от предприятий, – уверен подполковник Е. Туманов, – Зимой Балахна и Дзержинск всю грязь под лед сливают. Зимой Волга почти мертвая.

Но и браконьерам нельзя разрешать добивать рыбные богатства Волги.

…Подъезжаем утром к пристани – от берега отвалил, явно не желая встречи с милицией, катер с мощным мотором. Двое парней в нем стараются не глядеть в нашу сторону. Этих нам не догнать…

04.08.1999

ТАКОЕ РАЗНОЕ ДЕТСТВО…

Волго-Вятское управление внутренних дел на транспорте провело операцию «Дети»

Поехал к бабушке, которой нет на свете

– Через три дня в школу, а надо еще портфель купить, – плачет, размазывая слезы по грязным щекам, мальчишка лет десяти.

Но через три дня вряд ли он попадет домой и в школу: судьба занесла этого мальчугана в Нижний Новгород из Гомеля.

– Мамка пьяная чуть не зарезала ножом, выгнала из дома.

Сережа Терешков, так звать этого мальчика, свою историю сотрудникам инспекции по делам несовершеннолетних при линейном отделе внутренних дел на Московском вокзале рассказывал, не переставая горько плакать.

Когда пьяная мать выгнала его из дома, он добрался из Гомеля до Минска, потом, по его словам, какая-то тетенька купила ему билет до Нижнего Новгорода. Единственная ниточка, связывавшая Сережу с нашим городом, это то, что здесь когда-то жила его бабушка. Слоняясь на вокзале, познакомился с дядей Вовой, который из бомжей выбился в грузчики коммерческих киосков у вокзала, попросился к нему ночевать. У него и жил с начала июля на частной квартире, которую тот снимал.

Этот дядя Вова приходил в инспекцию, но сотрудники не отдали ему мальчишку. Слишком мало доверия внушает татуированная с ног до головы личность.

У Сережи в Гомеле кроме мамы, («как ни проснусь, она уже вдрызг пьяная…») которая работает в роддоме, есть еще старшие брат и сестра. А папу мама тоже выгнала из дома.

Если бы Сережа попал в наш город из какого-нибудь российского города, вернуть его домой было бы проще. Белоруссия, увы, сейчас все еще заграница.

– Не приедет она за мной, она каждый день пьяная, – плачет мальчик.

В их детстве сказок не было

Чем ближе к вечеру, чем чаще приводят с вокзала в комнату милиции безнадзорных детей.

– У меня дома есть чистый костюм, просто я готовлюсь к школе и не хочу его марать, – отвечает еще один мальчишка на вопрос сотрудника милиции, почему он оказался на вокзале в такой грязной одежде.

А в очереди на объяснение причин своего нахождения на вокзале уже несколько подростков.

Некоторые малыши свои имя и фамилию называют четко, как в армии на вечерней поверке – значит, здесь они не впервые.

Девчушка, размалеванная, как сингапурская проститутка, смотрит в окно на привокзальную суету, где будто бы ждет ее знакомый, и плачет, стараясь не размазывать косметику. У стенки с потухшим взглядом, явно равнодушный к своей участи, стоит мальчишка лет 10—12. Чувствуется, что здесь он не в первый раз.

Как дома, ведут себя здесь и 13-летняя Аля с 6-летним братиком Мишей и их приятель 10-летний Сережа.

– Ты умывался сегодня, Миша? – спрашиваю маленького. На щеках у него грязные разводы.

– Нет. Я часто не умываюсь, – доверчиво отвечает малыш.

Ребятишки поехали из Автозаводского района к отцу на рынок в Гордеевку, который работает там грузчиком. Мамам не сказали, куда и зачем едут.

– Зашли на гусей посмотреть на рынок, тут нас и сцапали, – доверительно сказал Миша.

В ожидании мам эти дети провели несколько часов. У одного из детей папа был дома, но инспектору, позвонившему домой, чтобы забрал сына, родитель ответил так: «Мать придет с работы и съездит…».

Все лето эти дети провели на улице. «По помойкам шарили», – откровенничает Миша.

Шестилетний мальчик в милицию попадает далеко не в первый раз. «Я вот здесь спал», – показывает он на место у порога.

Пока мамы едут за детьми с работы, пытаюсь как-то развлечь их. Но ни сказок, ни стихов они не знают. Долго пытаются что-нибудь вспомнить, чтобы записать на репортерский диктофон и потом послушать, но в их детстве сказок не было.

– Я знаю песню, но матную, хотите – спою! – наконец предлагает Миша.

Все же старшая девочка вспомнила стишок: «Идет бычок, качается…». Дети завороженно слушают свои голоса, записанные на диктофон. Домой уже не хочется – «Здесь лучше!». Но вот пришли мамы, все трое бросились к ним. Мамы, отвесив своим чадам по затрещине, оправдываются, что на работе целыми днями, следить за детьми нет времени. Сама же милиция развозить задержанных ребятишек по домам не имеет возможности – нет бензина. Мамы пишут расписки, что детей получили, одна долго не могла вспомнить, какого года рождения ее сын, – «Свет, тебе же двенадцать весной отмечали? Значит моему одиннадцать, они же погодки», и быстро уходят.

Двенадцатилетняя кормилица

Катя, хотя и старая знакомая милиции, но тоже не избежала привода – все-таки идет операция.

– Вы меня только в спецприемник не возите: мама болеет.

Эта 12-летняя девочка одна кормит семь человек. Занимается попрошайничеством на Центральном рынке.

– В обычные дни рублей по двадцать выходит, в выходные – по сто, – с гордостью говорит Катя о своих заработках.

Чувствуется, что девочка умненькая, речь ее развита, держится уверенно и артистично.

– Я особенно люблю читать сказки Джанни Родари, – рассказывает Катя.

Отца в семье нет, кроме Кати еще пятеро детей.

– Но один у нас неродной, приемный, цыганенок, – рассказывает Катя, – Мамка у него от туберкулеза умерла, отец сидит, а дедушка хотел его продать, но моя мама себе забрала.

Они уже выбрали себе место на карте

Симпатичная девочка в акварельном возрасте, в новом черном платье, рядом подружка опустила голову, от нее пахнет спиртным. Наташа и Света – из Пермской глухомани. В Нижнем Новгороде находятся больше месяца.

– На что живете? – записав их фамилии, спрашивает, заполняя протокол, сотрудник милиции.

– Зарабатываю, – ответила Наташа.

– Чем?

– Натурой, – простодушно ответила девочка, и заманчиво облизнула свои розовые губки.

Девчонкам, с их слов, по 18 лет. Но документов – никаких.

– Никто дома не расстраивается, – сказала Света, – Отец меня выгнал из дома.

– А я домой опоздала вечером, возвращаться было страшно, что опять попадет, – добавила Наташа.

Сначала электричками добрались до Перми, там на вокзале познакомились с каким-то мужчиной, который повез их в Москву, обещая красивую одежду и много денег. Думали лето погулять, а к осени вернуться домой. По дороге девчонки все же сообразили, что дядя везет продать их в какой-нибудь московский бордель, и в Нижнем Новгороде из поезда сбежали. Попали на 10 дней в спецприемник. Интересно, что тот мужчина все это время терпеливо ждал, когда девчонок освободят, чтобы везти их дальше. Каким-то образом им удалось избежать этой встречи.

– В спецприемнике нам дали справки, но в поезд с ними, чтобы ехать домой, нас проводники не пустили, – рассказала Наташа, – А потом эти справки мы потеряли.

Домой девчонки все же написали, что живы, но в каком городе находятся – сообщать не стали. Света ночует в семье у какой-то девочки, с которой случайно познакомилась, а Наташа последнюю неделю – у парня с Южного шоссе.

– Приодел меня, – показала она на свое новое платье.

Другой одежды у них нет совсем. Что было – пропало в спецприемнике.

– У меня ребенок есть, – вдруг сказала Наташа, – завтра ему одиннадцать месяцев исполнится.

– Как ребенок?

– Нагуляла, – просто ответила Наташа. – С парнем из соседнего села. А сын остался с родителями. Они его любят больше меня, а отец пилит все время…

– И куда этих путешественниц? – спросил я сотрудника милиции, который пришел за этими девушками.

– Они уже выбрали свое место на карте…

Если они не вернутся домой, то дорога в жизни у этих девчонок действительно ясная – какая-нибудь секс-фирма в лучшем случае. Как они не попали туда раньше – можно только удивляться.

А в очереди на собеседование с сотрудниками милиции еще несколько детей… За 7 месяцев сего года через этот кабинет прошли 1048 ребятишек. Нормальная школа. И сколько же таких школ путешествует сейчас по нашей широкой стране…

01.09.1999