Читать книгу "Право Рима. Константин. Часть I"

Эту любовь к природе, это наслаждение, испытываемое при чувстве единения с ней, никто не смог воспеть лучше, чем Вергилий. Его жизненный путь – путь настоящего римлянина. Он родился в районе Мантуи, в сельской местности, где холмы редки и в основном каменисты, возле ручья, омывающего плодородные равнины; он рос в союзе с природой, а воспитание, которое он получил в маленьких городах своей земли, никогда не позволяло ему забыть родные пейзажи. Рим очаровал его, но все же он не остался в Риме и вернулся на свою «малую родину». Вергилий воспевает природу, и каждое его стихотворение, неся отпечаток той искренности, которую сообщает подлинность, позволяет почувствовать наслаждение, испытываемое им при виде любимой им сельской местности. Размытые контуры холмов возбуждают его воображение. Он блуждает по равнине, где в реках плавают белоснежные лебеди, где плодородные поля, разделённые живыми изгородями, питаются водами ручьёв, где какой-нибудь крестьянин, подобно Мелибию, «прививает груши, рассаживает лозы». Вся поэзия Вергилия была наполнена подобными сельскими сценками: пастух тащит козу, которая «только что скинула двойню, стада надежду», жнец, истомлённый изнуряющей жарой, «в тени шелковистого бука» ест «чабер и чеснок, душистые травы», садовод «под высокой скалой, на приволье», поёт свои песни, а ему вторят «голуби в роще и неустанно стенает на соседнем горлинка вязе». Без труда можно представить поэта, медленно погружающегося в мистическое время сумерек, когда все фибры души пропитываются чарами наступающего вечера. «Уж в отдаленье… задымились сельские кровли, и уж длиннее от гор вечерние тянутся тени». А «в доме у нас и очаг, и лучины смолистое пламя жарко горит»; там ждут крестьянина его жена и «милые детушки», которые повиснут у него на шее, осыпая его поцелуями.

Несомненно, Вергилий выражал то, что другим достаточно было чувствовать, ибо все эти крестьяне, приходившие на протяжении веков искать прибежища в Рим, теснившиеся там в сдающихся внаём домах, хранили в глубине души тоску о полях, о своей ферме, какой бы маленькой и бедной она ни была, о том месте, где вся семья собиралась вечером вокруг Лар и Пенат вместо того, чтобы рассеяться и потеряться в огромных, лишённых какого бы то ни было лица городских домах. Эти лирические размышления навеяли Колояру воспоминания о своих родных местах. Он вспомнил родные горы, леса, реки, свой дом. Эти воспоминания наполнили его душу чем-то очень светлым с запахом хлеба и парного молока. Колояр остановился и стал глядеть в бездонность звёздного неба. Это неизбежно приводило его к мыслям о Скоре. Как же он любил эту женщину, но она была счастлива с другим. Это наполняло его сердце лёгкой грустью, ведь самое главное его любимая была счастлива, остальное было неважно.

Колояра окликнул патруль. Он назвал пароль, и солдаты подошли к нему. Колояр спросил:

– Крисп сегодня в карауле?

– Да сменился, спит уже давно, – ответил триарий, старший патруля.

– Как он?

– Хороший воин из него получится!

– Ладно, пойду я, кивнул Колояр и пошёл к своей палатке.

По пути он прогнал все мысли о Скоре и стал размышлять дальше о римлянах. Часто римляне, как самые бедные, так и самые богатые, уезжали навестить свою родную провинцию, конечно, при условии, что там было кого навещать. Римляне вообще путешествовали много и часто, скорее для удовольствия, чем из обязанности. Столичная жизнь, очень централизованная, много раз в году давала повод приехать в Рим, или для участия в играх во время какого-нибудь праздника, или для участия в ежегодных выборах магистратов, проходивших летом, но поводы для путешествия могли быть и другими. Политики любили ездить по Италии, они посещали своих клиентов и пытались завоевать себе голоса на предстоящих выборах, а медлительность транспортных средств совершенно не обескураживала путешественников. Разумеется, столь дорогое удовольствие могли доставить себе только самые богатые. Особенно в моде были несколько мест, летом высшее общество посещало Тибур, Пренесту или Тускулум, зимой огромным успехом пользовались Тарент и Байский залив. В прибрежных городах отмечался такой упадок нравов, что Цицерон в своё время писал: «Ни один институт предков не может там сохраниться неизменным». Любовь к путешествиям заставляла граждан позабыть о своём долге. Военные трофеи, их богатство, стимулировали потребность в роскоши, а также само очарование этих мест порождали искушение отдаться расточительности и праздности. Общественное мнение запрещало добродетельной женщине ездить, например, в Байи – дабы не потерять свою добродетель. Жизнь на этих курортах по преимуществу протекала по ночам. Днём приезжие отдыхали, а с наступлением вечера все оживало. Бухты заполнялись многочисленными разукрашенными лодками с элегантными красавицами. Носовая часть лодок была посеребрена или позолочена. Весла блестели перламутром и серебряными пластинами. Паруса из пурпурного и белого, очень тонкого льна смущали взор эротическими фигурами. На маленькой мачте, на корме развевалась на ветру длинная полоска ткани. Галантные дамы и кавалеры ужинали на воде, слушали музыку, распевали похотливые песенки, в это время на суше некоторые особо пылкие красавицы забывались в объятиях какого-нибудь случайного любовника. Марциал назвал Байи «брегом златым счастливой Венеры», но при этом Байи был курортным городом. В моду входили термальные воды. Многие врачи прописывали эти спасительные поездки для здоровья тела – но, увы, душевное здоровье там терялось! Именно в Байи, император Август каждый год лечил воспаление седалищного нерва. «Там наслаждению предаёшься от всего сердца, – писал Сенека, – там, словно само место требует вести себя разнузданно. Эти пьяницы, блуждающие по берегу, гребцы в лодках, оглашающие пением и музыкой бухту, и все эти безумные наслаждения, нарушающие всякий закон, – разве это необходимо?»

Похоже, да, поскольку курортные города служили настоящими храмами наслаждений. Клиентура в них самая разнообразная, и часто бывает, что рядом с военными, приехавшими излечить свои раны или настоящими больными, оказывались люди совершенно здоровые, приехавшие лишь для того, чтобы, наоборот, растратить своё здоровье. Так ведут себя и те, кто приезжает на трёхнедельное лечение и останавливается в более или менее благоустроенных гостиницах, и те, кто на своей великолепной вилле или на вилле друга живёт на курорте весь сезон. Байи был одним из самых популярных мест среди столичных патрициев. Императоры Юлий Цезарь, Нерон, Домициан, Клавдий, Каллигула нежились в горячих источниках и впечатлялись процедурами центра термальных наслаждений. По приказу Нерона были отстроены термы, которые и получили название «Термы Нерона». С этими мыслями Колояр зашёл в свою палатку. В тепле ему сильно захотелось спать, и он решил отложить все дела до утра. Закрыв глаза, Колояр сразу погрузился в сон, в котором увидел очень красивую женщину, но это была не Скора…

Маневренные силы Константина пересекли Альпы и повернули на восток. Как всегда войска Константина продвигались очень быстро, чередуя двадцатимильные броски с двухмильной спокойной ездой. Стемнело, взошла Луна, наступила ночь. Константин ехал во главе передового отряда. Спокойная езда располагала к размышлениям. Константин вспоминал недавние события и размышлял. Арест и допрос Вассиана доказал причастность Лициния к заговору против него. Одновременно с этим пришло известие о смерти Диоклетиана. Старик почти целый месяц ничего не ел, после того, как получил известие о казни своей семьи. Он выпил яд, когда увидел солдат едущих в его поместье, но это был отряд Константина, посланный чтобы забрать престарелого императора и уберечь от козней Лициния. Диоклетиан был напуган и покончил собой. Конечно, у Константина были свои планы на него. Он хотел, чтобы император Диоклетиан возвёл в цезари его сына Криспа, теперь же, это торжество пришлось отложить до окончания войны с Лицинием. Арестованный Вассиан был представлен легионам Константина, он поведал воинам о кознях Лициния, сразу после этого Константин произнёс эмоциональную речь о заговоре, в которой рассказал о казни Лицинием семьи Диоклетиана и его собственной смерти. В конце своей речи Константин громко спросил:

– Воины, кто ваш август?

– Константин! Константин! – громким кличем ответили его воины.

– А кто ваш цезарь?

– Наш цезарь Крисп! Крисп! – эхом вторили легионы.

Константин улыбнулся, вспоминая это. Он оглянулся, колонны его маневренных сил растянулись до горизонта, это были его мышцы, с помощью которых он собирался подчинить себе всю Римскую империю. Константин дал команду и поскакал вперёд, войска вслед за своим командующим увеличили скорость передвижения.

Проскакав двадцать миль, Константин замедлился, давая возможность войскам отдохнуть. Мысли опять потекли спокойной рекой. Практически сразу после подписания эдикта в Медиолане в его окружении появилось около дюжины епископов. Все они естественно старались всячески восхвалять его деятельность, но Константин достаточно прохладно относился к лести в принципе. Он понимал, что сейчас происходит процесс перехода власти из рук Сената в руки церкви и к этому было много объективных причин. У церкви перед Сенатом или даже правительством было то преимущество, что традиция свободного обсуждения вопросов, более не существовавшая в политике, внутри неё сохранилась. Епископы разговаривали с людьми. Власть оратора над аудиторией и сила, заключённая порой в словах, имеют под собой реальные основания. Когда человек говорит – не важно, за столом или перед толпой на площади, – он обычно мыслит вслух, а обнародовать свои мысли – это первый шаг к тому, чтобы придать им стройность и законченность. Именно речь отличает человека от животных и даёт возможность человечеству достичь такого потрясающего единения, когда тысячи людей вместе следуют к единой цели. Молчание может быть разумным. Молчать – легко. Но это умеют делать даже камни и бревна. Однако речь – это акт созидания, которое вызывает огонь с небес и зажигает сердца людей. Говорящий, всегда соотносит свои суждения с фактами и событиями. Речь – это шум, вызываемый работой человеческого разума. Единственным реальным результатом разговора является соглашение, однако, видя результаты, которые даёт соглашение, можно осознать их грандиозность и величие. Соглашение привело к созданию Римского государства, а затем и Римской империи. Умы, характеры и воля людей, которые создавали республику, не могли и не пожелали в условиях империи оставаться в тени мелкой политики сенаторов. Дух старого сената и ассамблеи возрождался на церковных собраниях, где люди могли говорить свободно и со всей страстью и где рождались и выковывались новые идеи. Именно поэтому он привечал лидеров христианской церкви и много времени проводил в их обществе, потому что беседа с дюжиной епископов, большинство из которых были готовы принять смерть за свои убеждения, вероятно, заключала в себе тот дух свободы и оригинальности, который, безусловно, обладал притягательностью для человека, воспитанного в военных лагерях и при императорском дворе, где такие беседы были крайне редки.

Константин улыбнулся и посмотрел на красивое звёздное небо. Звёзды мерцали своим вечным светом, иногда падающая звезда прочерчивала небосвод. Близилась осень и падающих звёзд с каждой ночью становилось всё больше. Эта картинка навеяла Константину мысли о вечности. Для чего он живёт? Что всё-таки двигает им? Он ведь уже император, правда пока лишь половины Римской империи! Вот именно половина, значит, ему нужна вся империя или почти вся! А зачем именно вся? Видимо для того, чтобы сделать её вновь процветающей и чтобы люди вспоминали его с благодарностью! Вспоминали, значит всё-таки тщеславие? А что в этом плохого? Почти все римские императоры вошли в историю, только в людской памяти они останутся за совершенно разные заслуги. Те, ещё не до конца понятные ему цели, которые надо было достигнуть в своей жизни, постепенно прояснялись, путём решения различных задач и ближайшая из них – разобраться с Лицинием. Константин опять улыбнулся и дав команду пришпорил коня. Впереди был Норик, римская провинция, расположенная между верхним течением Дравы и Дуная, именно там собирались все его маневренные силы.

Клавдий Валерий разбирал петиции на имя императора Константина. В основном это были жалобы на решения судов по поводу возврата церковной собственности. Многих собственников не устраивала та компенсация, которую выплачивала государственная казна за возврат церковной собственности. В своё время эти собственники приобретали конфискованные у церкви земли, здания, сооружения по заниженным ценам, а теперь при их возврате хотели получить от государства реальную, то есть более высокую цену. Клавдий Валерий отвечал на каждую такую петицию, ссылаясь на частное римское право и Медиоланский эдикт императора Константина. Иногда ему попадались жалобы на действия чиновников или сообщения об их разгульной жизни и непомерных тратах. Такие письма Клавдий Валерий передавал начальнику тайной стражи. Все петиции и письма вносились в общий реестр, и затем квестор священного дворца лично отчитывался перед императором о проделанной работе. Это было приказание Константина, дабы во время его отсутствия петиции и письма граждан продолжали рассматриваться, по ним принимались решения, и ни одно обращение не осталось бы без внимания.

Клавдий Валерий встал и разминая затёкшую спину стал прохаживаться по кабинету. Он вспомнил о своём друге Марке Флавии. Именно с его подачи их жизнь с Лукрецией так сильно изменилась в последние несколько месяцев. Когда Клавдий стал квестором священного дворца при императоре Константине, они были вынуждены продать дом в Риме и переехать в Медиолан, в столицу западного августа Римской империи. Теперь Лукреция с детьми обживала новый красивый дом с большим садом. Клавдий улыбнулся, вспомнив, лицо своей жены, когда он сообщил ей своё новое денежное содержание. На нём сначала отразился детский восторг, затем недоверие и закончилось всё бурными и счастливыми поцелуями. Впрочем, уже через несколько минут, всё его денежное содержание было распределено на различные покупки и приобретения на год вперёд, у женщин это, как-то очень быстро получается. Клавдий ещё раз улыбнулся этой женской слабости и опять сел за стол. Теперь он стал разбирать бумаги касающиеся системы государственного управления Римской империи, а конкретно итогами реформ проведённых Диоклетианом. Император Константин в целом имел представление о ходе этих реформ, но ему был нужен подробный анализ этого явления для того чтобы понять, как их продолжать дальше, поэтому Клавдий углубился в изучение лежащих на его столе многочисленных бумаг.

При Диоклетиане была создана новая организация законодательства в империи. Высшим источником законодательной власти является только сам император. Законы или императорские конституции (constitutiones) готовил предварительно квестор священного дворца по согласованию с другими высшими чиновниками империи. В дальнейшем законы прочитывались в императорском совете – Консистории и редактировались. Затем император подписывал их красными чернилами с пометкой дня и места, a квестор скреплял их печатью. Законы издавались в форме обращения к Сенату (oratio ad senatum), или адресовывались в форме эдиктов преторианским префектам с кратким приказанием об обнародовании их во всей империи. Помимо законов существовали императорские рескрипты, которые посылались в ответ на просьбы чиновников или частных лиц, их составлял квестор. Рескрипты также подписывались императором красными чернилами. Если рескрипты были очень пространны и адресовывались корпорациям, общинам, провинциям или касались вопросов общественной службы, то они назывались sanctiones pragmaticae (письменный ответ императора). К законодательным актам также относятся указы преторианских префектов и эдикты городских преторов в столице.

Правовая деятельность Диоклетиана была весьма активной. В период его правления было издано около одной тысячи двухсот указов, которые в целом свидетельствовали о том, что император придерживался норм классического римского права. При Диоклетиане началась кодификационная работа, которая должна была привести в систему многочисленные императорские конституции. Составление их сборника началось в 295 г. по частной инициативе двух юристов – Григориана и Гермогена.

Григориан составил сборник конституций со времени императора Адриана, расположив их тематически по книгам и главам. Внутри каждой главы действовал хронологический принцип расположения материала. Гермогеном был составлен дополнительный свод законов, выпущенных уже в годы правления Диоклетиана в период между 291 и 295 годами. Законы в его книге располагались только по главам, объем её был весьма внушительным, в ней упоминается шестьдесят девять глав. Кодексы Григориана и Гермогена были частными, формально не являлись официальными, несомненно, оставались неполными. Тем не менее, ценность их оказалась столь велика, что вскоре они были признаны судами как авторитетные сборники императорского законодательства.

Законотворчество самого Диоклетиана, имело определённую идеологическую направленность. Таковая выразилась, помимо попытки создать для римского права более широкую сферу влияния, также в стремлении ограничить проникновение неримских, особенно греческих, правовых концепций в право империи. При Диоклетиане немалые перемены происходят и в судебной системе Римской империи. Перед приходом его к власти судебная система Рима пребывала в упадке. Судов оставалось совсем немного. Муниципальные суды, которые в эпоху принципата все более и более теряли своё прежнее значение, в эпоху «солдатских императоров» вовсе исчезли. Обычным судом первой инстанции стал суд правителей провинций. Некоторые правители имели юридических помощников. Так, у правителя Египта был специальный юрист (juridicus). Проконсулы крупных провинций, Азии и Африки, имели соответственно двух и трёх легатов, помогавших им в судебно-правовых делах. Однако большинство правителей работало без помощников.

Административная реформа Диоклетиана радикально изменила ситуацию, поскольку теперь число провинций возрастало вдвое. Появилась чёткая система апелляций. Все они должны были идти императору или его префекту претория. Тетрархия усложнила систему, поскольку императоров стало четверо, соответственно четверо было отныне и префектов претория. Более того, Диоклетиан даровал право рассматривать апелляции некоторым наиболее значимым правителям провинций. К примеру, правитель Сирии принимал апелляции со всего Востока, т. е. из Малой Азии, Месопотамии, Палестины.

Таким образом, право и суд становились централизованными, превратившись из дела гражданской общины в дело государства. Юридическим оформлением этого немаловажного события в истории римского права стала конституция Диоклетиана 294 года. Диоклетиан продолжил борьбу, начатую ещё Клавдием Готским, с вмешательством в судопроизводство могущественных покровителей.

Чрезмерная централизация судопроизводства имела и ряд негативных последствий. Император был единственной высшей инстанцией, и отсюда колоссальное количество обращённых к нему вопросов, жалоб, просьб.

Диоклетиан, подобно основателю принципата Августу, издавал законы, защищавшие нравственные устои. В одной из своих конституций он заклеймил инцест, поскольку тот наносил оскорбление бессмертным богам, всегда благоволившим Риму. В указе о браке 295 г. Диоклетиан подтвердил древнеримскую тождественность права, религии и морали:

«Так как нашему благочестивому и богобоязненному разуму кажется достойным почитания то, что определено римскими законами как чистое и святое, мы считаем, что не можем оставить без внимания то, что некоторые люди в прошлом вели себя безбожно и постыдно. Если есть что-то, чему нужно помешать или наказать, забота о нашем веке призывает нас вмешаться. Несомненно, только тогда бессмертные боги, как и всегда, так и в будущем будут благосклонны к римскому народу, когда мы убедимся, что все люди под нашей властью ведут благочестивую, богобоязненную, спокойную и чистую жизнь, следуя обычаям предков. Поэтому мы решили позаботиться о том, чтобы законный, заключённый в соответствии с древним правом брак, как для почтенности тех, кто заключил брак, так и для тех, кто от него родился, находился под охраной богобоязненности, и чтобы потомство было очищено почтенным рождением. Это приведёт к тому, что в будущем никто не осмелится поддаться необузданным страстям, если будет знать, что прежние совершители преступлений настолько потеряли прощение, что им не разрешается вводить в наследство незаконно рождённого ребёнка, как это запрещалось по древнему обычаю римских законов».

Период правление Диоклетиана ознаменовался крупнейшими реформами, коренным образом изменившими всю систему органов государственного управления Римской империи. Им было создано новое административное деление римской державы, в результате чего возник огромный бюрократический аппарат, предназначенный действовать с чёткостью хорошо отлаженного механизма для выполнения воли и указаний монарха. Практически была создана совершенно новая система управления колоссальной империей. Её основной задачей являлось предотвращение кризисных потрясений, столь характерных для политического развития империи в предыдущем веке. Вновь созданный государственный аппарат должен был обеспечить императору чёткий контроль над столицей и всеми территориями империи, предупреждать возможные сепаратистские выступления, упорядочить, унифицировать управление империей. Реформы Диоклетиана окончательно ликвидировали многообразие форм государственного управления эпохи Принципата и создали строгую систему органов власти.

Разница между сенаторскими и всадническими должностями исчезла. Все чиновничество было распределено строго по рангам и владело титулами и званиями. Во главе всего государственного аппарата, на вершине своеобразной бюрократической пирамиды и даже над ней стояла фигура самого императора, неограниченного повелителя Рима, чьей волей направляются все действия государственного механизма. Император является воплощением высшей власти, которая безапелляционно контролирует всю общественную жизнь империи, будучи недоступна какому-либо контролю. Это «альфа и омега» новой политической организации Римской империи.

Могущество верховной власти подчёркивалось обожествлением её воплощения – личностью императора. Божественные почести воздавались в данном случае не столько человеку, облачённому в императорский пурпур, сколько могуществу Рима, воплощённому в личности носителя верховной власти. Император осуществляет управление империей при помощи колоссального штата чиновников различных рангов. Исключительно важным государственным органом в системе Домината становится императорский совет – Консисторий, который непосредственно был подчинён монарху, и его заседания зачастую происходили в присутствии и при непосредственном его руководстве. Консисторий по предложению императора обсуждал все вопросы законодательства, управления важнейшими гражданскими и военными делами. В нём же разбирались и судебные дела, восходившие в инстанционном порядке на рассмотрение к императору. Консисторий не имел никакой законодательной инициативы, являясь чисто совещательным органом при императоре. Членам Консистория даже запрещалось сидеть в присутствии императора, что резко отличало его от более ранних учреждений подобного типа, именовавшихся консилиум (consilium). Совещаться стоя, разумеется, менее удобно, но для почтительного внимания к обращению императора и восторженного согласия с ним такое положение можно счесть весьма подходящим.

Диоклетиан установил новые типы должностей в государственном аппарате. Была создана новая иерархия чинов и званий, каждой ступени, которой соответствовал титул, жалованье чиновников соответственно определялось титулом и рангом. Различалось три типа должностей: «Dignitates palatinae» – придворные должности, «dignitates civiles» – гражданские должности и «dignitates militares» – военные должности. Чрезвычайно важным в этом делении должностных лиц империи являлось полное отделение гражданской власти от военной. Этим Диоклетиан хотел не допустить так часто проявлявшихся в политической жизни империи рецидивы сепаратизма, не допуская сосредоточения слишком большой власти в руках одного лица. С другой стороны, разделение властей позволило улучшить систему правления как гражданскими, так и военными делами. В соответствии с должностями была создана и новая титулатура. Сам император и все члены императорской фамилии носили титул «nobilissimi» – знатнейшие, который и был самым высшим. Исходя из этого, присяга на верноподданство давалась чиновниками не только императору, но и императрице.

Квестор отложил в сторону бумаги, размышляя о том, что не всё смог реализовать император Диоклетиан. Он вспомнил о печальной судьбе семьи отставного императора. Незаметно мысли Клавдия повернулись к Лукреции и детям. Клавдий потягиваясь, подошёл к окну. Начинало темнеть, рабочий день квестора уже давно закончился и Клавдий заторопился домой. Он вышел из префектуры и в окружении десяти стражников направился к своему дому. На улицах Медиолана было ещё много прохожих. Слышался женский смех и громкий мужской разговор. Хозяева различных закусочных заведений громко зазывали посетителей, но Клавдий спешил домой к своей беременной жене. По пути он обдумывал своё предложение Лукреции. Она была на седьмом месяце, и ей стало уже тяжело заниматься домашним хозяйством и воспитанием детей. Клавдий решил нанять в дом прислугу и сейчас размышлял на эту тему. Клавдий решил нанять в дом прислугу и сейчас размышлял на эту тему. Прислуга в состоятельных семьях Рима почти целиком состояла и пополнялась из восточных стран, стран древней культуры: Греции, Малой Азии, Сирии и Египта. Север и Запад империи поставляли по большей части охрану и телохранителей, которым римляне вверяли свою безопасность. Для личных услуг и ведения своих дел они предпочтительно выбирали греков и азиатов. Эти люди, более всех народов презираемые римской национальной гордостью, достигали величайшего могущества при дворах императоров и знатных патрициев. На Востоке люди были, как самодовольно высказывались они сами, умнее.

Цицерон называл греков – слуг лживыми, ненадёжными и воспитанными продолжительным рабством для лести. Самое резкое порицание вызывало отсутствие у них любви к правде, этому ещё более способствовала их легковозбудимая творческая фантазия. Ювенал писал о них, греки обладают быстрым соображением, поразительным красноречием, они мастера на все руки и готовы, смотря по надобности, выступать как учёные, художники, учителя гимнастики, прорицатели, акробаты, врачи или знахари. Греки неподражаемые мастера в искусстве льстить и лицемерить, прирождённые актёры, неслыханные наглецы и неразборчивые в выборе своих средств безбожники. Клавдий ухмыльнулся, видимо краски здесь сильно сгущены. Ведь были забыты преимущества, которые украшали эту нацию даже в период её упадка – их прирождённое изящество, их более высокое и обширное образование, манеры, грация, их изобретательность и ловкость в делах, вследствие чего, они сделались так необходимы при дворах в Риме.

Сирийцы считались людьми умными, склонными к приятной беседе, а также к шутке и насмешке, легкомысленными, переменчивыми, но также лукавыми и хитрыми. Национальный характер египтян представлялся и грекам и римлянам странной смесью противоречивых, но по большей части неприятных и нехороших свойств, вместо выражения «коварно поступать» греки говорили «египтизировать». Умом и остроумием особенно славились александрийцы, их остроумие отличалось меткостью и колкостью, а также неприличием и шутовством, а их наглость и бесстыдство в речах, считалось беспримерным. Вообще же египтян упрекали в тщеславии, спеси, дерзости и хвастовстве. Они были способны как смелым делам, так и к перенесению рабства. Они были сластолюбивы и сладострастны, но все мучения переносили с поразительной твёрдостью. Они легко возбуждались и приходили в волнение, любили задираться и спорить, всегда искали новых впечатлений, о чём сами же пели в своих уличных песнях. Они были склонны к восстаниям и переворотам, при этом они были полны зависти, глубокого коварства и тёмной закостенелости, проявлявшейся в их религиозном фанатизме. Даже великий римский историк Тацит называл Египет за суеверие и необузданность его жителей несогласной и непостоянной провинцией.

С этими мыслями Клавдий в сопровождении охраны подошёл к своему дому. К его удивлению его встречал мужчина лет пятидесяти, весьма приятной наружности, судя по всему нанятый женой садовник. Квестор отпустил охрану и прошёл в дом. Было уже поздно, дети спали, и только Лукреция встречала его своей милой улыбкой. Она уткнулась в него своим животом и нежно обняв, поцеловала в щёку со словами:

– Милый, я наняла нам садовника с женой. Они родом из Далмации и одно время жили в доме самого Диоклетиана.

– Ты у меня молодец, – улыбнулся Клавдий, подумав о бесполезности своих размышлений о прислуге.

– У них есть рекомендации из других римских семей, – щебетала Лукреция, накрывая на стол, – садовника зовут Лука, а его жену Петра.

– Садовника я уже видел, а почему Петра тебе не помогает?

– Она обустраивает домик для прислуги, и уже завтра будет помогать мне по дому, – произнесла Лукреция и села за стол, – я тоже с тобой немного поем.

– Конечно, а ты расспросила, что они за люди?

– Да, они христиане, мне их рекомендовали в местной общине, – ответила жена, уплетая ложкой творог.

– Ты опять ходила в христианскую церковь? – улыбнулся Клавдий.

Лукреция так увлеклась едой, что не слышала вопрос мужа, но, увидев его улыбку, смущённо произнесла:

– Всё время хочется есть, скоро я стану коровой, и ты меня разлюбишь, – уже почти чуть не хныча, закончила она фразу.

Клавдий хорошо понимал природу этих женских капризов, поэтому, обняв жену, тихо шептал ей:

– Ты у меня самая красивая, просто тебе сейчас необходимо кушать за двоих, я тебя очень-очень люблю.

– Клавдий, давай больше не будем делать детей, я так устала, – продолжала капризничать Лукреция, вытирая слёзки.

– Хорошо не будем, дай мне послушать нашу дочку, – попросил муж, прикладывая голову к животу жены.