Читать книгу "Глоточек счастья"

А за что директор срок мотает, знали в лагере прекрасно зеки. И возроптали и взревели разом: «Собачатиной кормил на воле гад людей, а нас теперь паскуда – лягушатиной!..» И бунт подняли.

Еле-еле жив мужик остался. От толпы его едва отбили. Чем рискуешь, Фёдор Палыч, понял, про яички, коль узнают зеки? Так что лучше – не садись, не надо, дорогой, в тюрьму – корми пилотов. Вот рассказывал к чему я это.

Фёдор Павлович вздохнул:

– А что же наша жизнь она такая штука, где и как тебя возьмут за жопу, невозможно угадать, Данилыч.

Водку выпили, совсем немного посидели, поклевав закуску, и домой пошли, уже темнело.

Ночью той довольно скверно спали кочегар и зав столовой лётной.

Снился Пушкину всё время Саша – особист полка, травил который сфинксов злючих на него огромных, на коротком поводке держа их. Был лицом один Карл Маркс, другой же – Энгельс Фридрих и рычали оба. А чекист орал: «А ну-ка, сука, признавайся про дуэль, мерзавец! Не признаешься когда, так больше не увидишь ты ни пайки лётной, ни подруженьки своей балетки! Разорвут тебя, ишак, зверюки!..» Просыпался от того бедняга многократно и в поту холодном.

Ну а с Павловичем, хлеще было. Ночку всю его лихие фильмы на сюжет один по нервам били.

Завстоловой он в тюремной зоне. Обступившие колечком зеки. Топоры доставши, зырят злобно на кормильца. Всё плотней колечко. И всё злее голоса: «Ты, сука, наших лётчиков кормил на воле тухляком, теперь до нас добрался!..»

И всегда как раз на этом месте Фёдор Павлович в поту холодном просыпался и ругался матом.

– Федя, что с тобой? – жена спросила в тот момент, когда допёк сюжетом страшный сон, и отвечал супруге Фёдор Павлович:

– Видать, плохую пили с Пушкиным вчера мы водку.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ был как обычно начат. Пушкин встал и появился первым у столовой и вошёл конечно в храм питания коллег всех раньше. Фёдор Павлович, увидев друга, подошёл и:

– Как спалось, Данилыч? – собутыльника спросил.

– Ох, плохо, – тот ответил.

– И со мной такая ж вот петрушка. Это водку видно нехорошую купил я как-то, самопальную, едрёна мама.

– Видно так, – с ним согласился Пушкин и уселся у окна за столик.

А потом всё как обычно было. Завтрак плотный, построенье после. Объявили – день занятий будет. И ещё, что на ремонт ракету нынче Пушкину везти, а также, что с ремонта забирать другую.

Ремзавод располагался в Тарту, в прибалтийском городишке милом, пивом славился какой хорошим. Потеплело от того на сердце кочегаровом, забылись даже сны кошмарные прошедшей ночи.

До обеда самолёт готовил к перелёту капитан, и Дулов пред глазами постоянно вился. Странность в нём всё разгадать пытался кочегар, да бесполезно только.

Старший техник капитан Манганов подошёл, спросил:

– Добавить, что ли, пару тонночек расчёта сверху?

– Не добавить как? – ответил Пушкин, – поздней осенью всегда погода самой гнусной проститутки хлеще…

И чихнув, и почесав ладонью носа кончик, будто делом между, стартешка спросил Иван Данилыч, тот, когда уже идти собрался:

– А скажи, чем, Коль, якут наш дышит? Как-никак ты с ним поближе всё же.

– Дулов?

– Да.

– Обыкновенный, вроде, мужичок, вот узкоглазый только, – улыбнулся стартешок, – якут он, – и при этом на щеках румянец, чуть совсем, едва заметный вспыхнул, как у Дулова совсем недавно.

И ушёл затем стартех заправку самолёта завершить. Подходит старший прапорщик механик Дудкин:

– В техотсек грузить чехлы какие вам с собой?

– А никаких не надо – лишь заглушки на движки – и хватит.

Уходить уже собрался, было, механец, но кочегар вопросом задержал его:

– Дела как с домом? – начал так издалека.

– Да только рубероидом покрыл, на шифер вот пока не заработал денег.

– Заработаешь, твои ли годы.

– Заработаю, куда деваться.

– На шабашку мне в отгул бы надо завтра вырваться. Вы как?

– Да как я? Положительно. В наряд вдруг если не запрут, то быть свободен можешь.

И потом, как между прочим будто, кочегар спросил:

– А как наш новый лейтенантик – силовик? Чем дышит?

И механик покраснел, услышав этот Пушкина вопрос так точно ж, как и техник самолёта старший.

Он ушёл. И удивился очень капитан: «Есть в экипаже тайна, получается, какую прячут почему-то от меня. Нет, надо мне с вопросом разобраться этим».

И когда ушли ТЗ, Данилыч поманил к себе стартеха пальцем и как только подошёл к нему тот, так спросил:

– Ты, Николай, скажи мне, объясни, вот почему такое, как про Дулова спрошу я только, так краснеете, как будто целки? Объясни, какую тайну это в экипаже от меня скрывают?

Стартешок ему в ответ ни слова, не единого, и вновь румянец по щекам пошёл рубином красным.

– Так, прекрасно! – возмутился Пушкин, – это, значит, экипаж гвардейский от меня иметь секреты начал?

Старший техник ни словечка снова.

– Так, ну что же, не желаешь если мне рассказывать. Не надо сам я разберусь с румянцем странным вашим. Шило, Коль, не утаишь в кармане. Но тебе уж я сполна, красавчик, отплачу за отношенье это к кочегару, будь вполне уверен. Я слыхал хотят отрядным ставить, так забудь о повышенье думать!

И немножечко уже помягче:

– Полковой чекист достал конкретно: «Что ваш Дулов там? Чего ваш Дулов?» Ну а я в ответ моргаю только, как баран и не могу ответить особисту ничего конкретно. Так что, Коля, признавайся лучше. Не гневи, себе не делай худа. Не бросаю я слова на ветер.

И Манганов, наконец понявши всю серьёзность разговора, молвил еле слышно и невнятно как-то:

– Выпивает силовик наш крепко этот новый лейтенантик Дулов. Зашибают всем семейством вместе. Тормозов у них, якутов, нету в организме никаких – пить будут, до упаду, до соплей зелёных, что для северных народов норма. Да вы чукчей не видали что ли на Анадыре?

– Видал конечно.

– Значит много объяснять не надо. А у Дулова, хотя бывает перегарец поутру порою, это правда, так ведь с ним, пожалуй, полполка на построенье ходит… А по службе нареканий нету.

– Зашибают всей семьёй. И что же дети есть, и дети тоже хлещут?

– Дети нет, пока ещё не хлещут, так как маленькие, а вот тёща и сестра его родная Феня, с ним которые живут совместно, эти хлещут, извини, подвинься, до поноса в полный рост лакают. Так порой закеросинят черти, свет туши, и не горюй, мамаша.

– Тьфу ты! Мать твою! А я-то думал, что серьёзное за ним плетётся, – щёлкнул пальчиком себя по горлу кочегар, – а змий зелёный это не диковина в хозяйстве нашем. Это, видно, особист Сашуля малость тронулся на почве той же, алкогольной, и туда суёт нос, негодяй, куда совсем не надо. Контрразведку лишь позорит только. Ну да бог, с ним, с недоумком жалким.

У Манганова со щёк исчезла краска яркая, и он со рвеньем информации добавил шефу о весёленькой семье якута:

– Говорят, они в субботу пили всей семьёй и отключились вместе, на полу потом храпели сутки. Сутки целые орал ребёнок, а мамаша и папаша рядом хоть бы хны… Так-то не всё ещё ведь. Наш комэска капитан Кошёлкин посмотреть решил зайти живёт как Дулов Петя вечерком и что же? У него вовсю гай-гуй в квартире. В жопу пьяные: и сам, и гости. Пиздюлей комэске дали, в общем, но о том он никому ни слова.

– Получил и хорошо и славно. Только то совсем не наше дело. То забота замполита, Коля. Чебурашко балабол пусть ими занимается, а нам не надо. Но чего же, ты, краснел, дурила? Негативом не хотел делиться о товарищах своих? Похвально! Извини, что был назойлив слишком, но пойми совсем достал Сашуля.

Тут как раз из АПЛ ракету привезли и разговор окончен был на том – все поспешили вешать к самолёту боевое жало.

И управились по плану строго. И взлетели в нужный час и даже в тот же день в ремонт ракету сдали. И пивка попил в тот день Данилыч замечательного, нет какого, разумеется, на юге, дома.

ПЯТЫЙ ДЕНЬ. Упал туман на Тарту. Из ремонта привезли ракету, подцепили, и погоды стали подходящей ожидать для взлёта, не надеясь улететь в день тот же. Но к обеду разошёлся всё же молоко-туман, и вдруг нежданно на полёты разрешенье дали. И взлетели. И спустя каких-то два часа уже над Чу гудели.

Сели мягко. Солнце летом будто ярко буйствовало в небе синем. И при встрече не краснели больше технари, легко заметил Пушкин. Положительно отметил это про себя бортинженер: «Ведь надо ж, пристебался зря оболтус к людям».

По прилёту повезли на завтрак и покушал кочегар, а после, как положено набил балетку, да в «Урал» затем смиренно ждавший.

Вот и ДОС, неторопливо вылез из машины подуставший Пушкин. Глядь, поодаль у ларька пивного три товарища его пьют пиво: секунданта бывших два и с ними Македонскй – друг ближайший самый. «Жигулёвское» в больших бокалах отливает янтарём и манит, зазывает урезонить жажду.

«Жигулёвское, – вздохнул Данилыч, – наше местное не то, что в Тарту пил вчера, но да и в Чу продукт сей неплохой – из-за воды, наверно».

Подошёл к друзьям:

– Привет ребята.

– Победителю почёт и слава! – Македонский засиял, – как лёгок на помине ты, однако, Пушкин. Про тебя мы, говорили только… Алексеевна! Пивка, а ну-ка! Будь добра, ещё по кружке сделай.

Кочегар, уставший очень, руки всем пожал и кружку с пивом принял.

– Только что пивал я, братцы, в Тарту обалденное. А ну, сравню-ка! Сделав два больших глотка:

– Помои, – покривился, – а, ведь, могут делать превосходное прибалты пиво.

– Ну, зажрался ты, – начвещ, – серьёзно, я так думаю. Но коль собрались вновь компанией весёлой нашей, то чего бы нам разбор полётов таки всёже где-нибудь не сделать в погребочке, например, в шашлычной. Угощаю, я опять, как явно проигравший в поединке трудном, но, однако справедливом очень.

Возражать не стал никто, и вскоре офицеры приютились славно в погребке, разбор дуэли править.

Заказали шашлычок под водку, вместе с зеленью, какую сразу принесли. Покуда, суть да дело, шашлыки пока на углях млели, понемножку пропустить решили.

– В целом, – первым произнёс Блудилин, – было здорово! Давайте выпьем!

И закуской отхрустели только, Шухов:

– Да, – сказал, – дуэль гуманной исключительно была и мудрой.

– Ну, гуманной, не скажи, – продолжил Пушкин дальше разговор, – противник на хорошенькую булькнул сумму. Знаешь, сколько обошёлся вечер?

– Как не знать? Но только жизнь – не деньги, – уважаемый Иван Данилыч. Взять вот Пушкина, Дантес какого укокошил. Смерть, она поди-ка, это вам не кошелька потеря.

– Это да. Но то ещё обидно, отдана что жизнь была напрасно. Поединкам тем, в каких решает всё, уменье убивать лишь только, грош цена я говорил об этом Македонскому уже, теперь вот, так же вам друзья глаголю нынче…

Македонский перебил:

– Вот любишь ты, Данилович, темнить, заумно, эдак, издали. Ответь мне прямо, что Дантесу надо делать было вместе с Пушкиным, скажи на милость? Как дуэль свою иною сделать, справедливой, что б была и честной?

– Да никак её, мой друг, не сделать справедливой, – отвечал Данилыч, – меж друзьями то возможно только. А с такими, как Дантес, козлами без дуэлей расправляться нужно, если прав – стреляй в упор – и баста… доигрался наш поэт, бедняга. Доказал чего? А ничего вот. Глупо бедный свой народ покинул… пристрелили пидорасы. Жалко.

– Кто? – Блудилин рот раскрыл, а Шухов поперхнулся. Македонский громко ж:

– Что ещё за пидорасы это? Объясни, Данилыч, нам а ну-ка.

– Объясню, чего ж не объяснить то?

Принесли шашлык. И перед тем как объяснять своим друзьям, кого же обозначил нехорошим словом кочегар, он вновь налил по сотке.

Молча выпили, как только, громко:

– Пидорасы! – повторил Данилыч, – погубили подлецы поэта!

– Ну а кто ж они? – Блудилин вскрикнул.

– А мошенники, мерзавцы, вот кто. Пуля, Пушкин что послал в Дантеса, может помните куда попала?

– Вроде в пуговицу, – вспомнил первым лейтенант, к программе школьной ближе, был который.

– Это так нам в школе, говорят, так вообще считают. Но, представьте, разве может пуля, с голубиное яйцо какая, из тяжелого к тому ж металла, кругляшочек не пробить на фраке? Нет, и пьяному пилоту ясно.

– Разумеется.

– Ты прав, Данилыч.

– Лётчик пьяный разберётся даже.

– Получается, обманом суки укокошили поэта таки. Ну, а я чтоб им обидней было, словом гадким окрестил мерзавцев.

Не нашлось чем возразить на это. Солидарны с кочегаром были все вполне. А Шухов водки молча вновь в гранёные налил стаканы и сказал:

– Давайте, выпьем что ли за коварных пидорасов гнусных! – сделал паузу, взглянул вокруг и, – чтоб ни дна им, ни покрышки сукам, – завершил эффектно тост и смачно. Не хрустальный, но вполне приличный звон согласия раздался громкий.

Так закончился разбор полётов. Расплатившись за шашлык и водку, захмелевшие ушли ребята.

В ночку ту, отметить надо, плохо всем спалось, одни кошмары снились, роли главные в которых только пидарасы исполняли жутко.

Македонскому приснились, будто прохиндеи с КРУ к нему с проверкой прилетели из Москвы и стали беспардонно шухарить на складе, и нашли что недостачу быстро. Интендант кричит-вопит: «Не надо!» Но никто его не хочет слушать. Пахнет нарами уже конкретно. Пот на лбу. Подъём. И так всю ночку.

А Блудилину, тому приснился Ледовитый океан, в котором заблудился он, никак не может разобраться, хоть убей, летит где. Смотрит в блистер – Маркс и Энгельс рядом в параллель летят, глядит в приборы – там опять они, ну как тут можно нужный курс определить в Безмолвье бесконечном, необъятном, Белом.

«Пидорасы! – им кричит Блудилин. – Сгиньте мраси! – А в ответ смех слышит с приговорами: «Как быть чудесно пидорасами, как хорошочко!» И до самого рассвета так вот.

А вот Шухову той ночкой снилось много ближе и конкретней к теме, обсуждали, что в шашлычной только. Лес. Полянка. Снег. Морозец лёгкий. Рядом Пушкин и Дантес. Оружье разбирают, принесли какое секунданты им, стреляться чтобы.

Не успели разойтись, вдруг смотрят дуэлянты к ним подходит Шухов в лётной форе меховой и точно из ПМа бьёт меж глаз Дантеса, приговаривая: «Пидорасы! Я не Пушкин вам, со мной, ребята, так, как с ним не подуркуешь очень!»

Застрелив же подлеца француза, до утра не просыпался Шухов и не мучили кошмары больше, как товарищей-друзей по службе.

А вот Пушкину смешной и глупый снился сон всю ночь один и тот же. Фёдор Палыч по столовой лётной меж столов носился с тазом полным отвратительных яичек тухлых, отливали синевой какие. А Данилович за ним, стараясь отобрать деликатес, при этом оскорбляя нехорошим словом. А каким? То угадать не сложно.

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ угодил погодой. В полседьмого отъезжал Данилыч непременно на машине первой. Чередом всё шло одним и тем же. Построение внесло, однако, коррективы в службы ход дальнейший: объявили, что отбой полётам, потому как прилетает Маршал, наших славных ВВС – Кутахов.

«Всем домой! – дана была команда, – и парадные надеть мундиры! Да назад, без опозданий чтобы!»

Отвезли и привезли скорее авиаторов, и вышки возле их построили в парадной форме.

Тут и лайнер приземлился вскоре, подрулил и стал со строем рядом.

Подкатили трап. Сошёл Кутахов. Главный маршал ВВС и рявкнул:

– ЗдравствуйтЕ, товарисчИ гвардейцЫ!

Полк в ответ ему пролаял громко, так, что слов не разобрать отдельных. Так как принято в военном мире, лишь бы громче и тупее лишь бы.

После этого с помпезной свитой, из одних лишь генералов только, что была, пошёл вдоль строя маршал. Шёл, здоровался за ручку с каждым. Всяк и лётчик и технарь касаньем осчастливлены великим были. А чего ещё вояке надо? Приласкали – и на том спасибо.

Так ещё ж ведь: поглядит, посмотрит зорко маршал на вояку, ну и, коль летун, не блещет классность, коли, тут же сердится и брови хмурит и: «Немедленно повысить классность!» – Генералам говорит сурово.

Те в блокнотики носы скорее, да записывать. Боятся очень упустить чего. Наверно, сладко под крылом таким в Москве столице. Неохота ведь поди, в отставку.

С летунами всё понятно с теми: классность, звания, а технарям же лишь одна всего утеха только: пожимание могучей длани. Но и это хорошо. Не с каждым, так здоровается сам Кутахов. Слава Маршалу! Хвала родному!

Вот и Пушкин, наконец, дождался появления богатой свиты, и Кутахов, подойдя, за руку, взял его, как остальных, но только, улыбнулся потеплее всё же и затем провозгласил сияя:

– Богатырь вы, капитан, однако! Вижу, возраст не помеха службе!

Потрусил затем за длань ручонкой Главный маршал да свободной левой – бац в плечо, а кочегар, как будто не почувствовал удара даже.

– Богатырь! В пороховницах порох вижу есть! – почти вскричал Кутахов, и ещё разок в плечо сильнее. А Данилыч монолитной глыбой врос в бетон, в пороховницах порох, демонстрируя вполне серьёзно. Только маршал, он на то и маршал, чтоб сильнее быть и быть, чтоб выше. И в плечо со всей тщедушной мочи, бац, но тот же результат плачевный. И вот тут лишь только понял Пушкин, что ему скорей поддаться надо, не вводя в большой конфуз старпера. И ещё один удар заставил капитана подогнуть колено. И расцвёл в улыбке маршал Главный:

– Молодчина, капитан! – воскликнул, – Нет! Майор! – и заскрипели ручки генераловы в блокнотах дружно за широкою спиною шефа.

И затем:

– А ну, майор, представьтесь! – Главный маршал дал команду бодро.

И себя представил Пушкин чётко лейтенант в начале службы будто. И опять к нему Кутахов, явно расположенный:

– Чего хотите вы, майор? Помочь могу чем вам я?

И Данилович:

– Товарищ маршал, – попросил, – хочу я пайку чтобы мне позволили подольше кушать, то бишь лётную в виду имею. От неё не отлучили чтобы, в жизни я всего сильней желаю! И не надо ничего мне больше.

Засмеялся маршал. Чуть потише, захихикала большая свита, благодетеля не смея громче и шумнее быть. И двинул дальше маршал рода войск в прекрасном духе.

Завершив обход, стал Главный маршал пред полком, затем глаза набычив, неестественно воскликнул громко:

– Нас боятся! Нас они боятся! – пальцем в небо, ткнув при том зачем-то. Выждал паузу. Потом серьёзней и суровее ещё добавил: – Нашей партии великой – слава!

И «Ура!» – взорвался полк гвардейский.

А потом был пир в столовой лётной, с ограниченным конечно входом. Знай, сверчок всяк, свой сучок. Короче руководство полковое только, из дивизии ещё, а также корпусное и само собою свита маршала в составе полном.

Фёдор Павлович потом мне как-то говорил, что выпивона было разливанное большое море – коньячки да закусон такие, не увидишь что в меню пилотов. А чего оно – не пить, не кушать, коль бесплатно, и когда богато государство, всех сильней какое.

Пир за русского оружья славу шёл горой не только в части, но и в гаражах. Простой народ военный тоже праздновал, хотя и, правда, за свои, не за бесплатно вовсе. Коммунизм то далеко и топать до него совсем не год, не десять. РазвитОй социализм пока что, нету равенства ещё в котором.

ТРЕТИЙ ДЕНЬ. Какое было утро удивительное! Не погода – а мечта! Ни облаков, ни тучки и ни даже ветерка шуршанья.

Маршал в девять улетал, а в десять вслед за ним ушёл «за угол» Пушкин.

Наблудившись в океане в волю, в Атлантическом, когда до дома поворачивать уже хотели, повстречался самолёт буржуйский, вдалеке что шёл, по курсу справа. И, когда он подлетел поближе, правый лётчик пояснил:

– Канберра! – самолёт-крыло разведчик ихний.

– Порнография! Ебёна мама, настоящая, прошу прощения! – командир пилота мысль продолжил, старой сталинской закалки лётчик матершинник свет каких не видел подполковник замполёт Сысойкин. И в эфире веселее стало.

Подошла совсем «Канберра» близко. Чёткий номер на борту 108. Улыбаются пилоты, машут из кабины, как друзья большие и кому – своим врагам конкретным. Пушкин маршала речь вспомнил сразу «…нас боятся…», только видно было, – абсолютная неправда это и не ловко кочегару стало.

Кочегар во след «Канберре» глянул и в приборы с головою снова весь ушёл. Не торопясь, прошёлся аккуратно по табло глазами и: «Нормально всё в хозяйстве нашем!» – констатировал затем довольно.

Неожиданно мелькнул вдруг в мыслях – взгляд чекиста полкового странный. А за ним и технарей родимых, не чужих, своих, в румянце лица. И, помыслив, неувязку вывел капитан из объяснений длинных и пространных стартешка, недавних.

«Нет, чего-то тут не то, всё ж чую. Пьянство пьянством, но чекист не станет в мелочёвку нос совать такую».

Вновь задумался Иван Данилыч под моторов гул. И вновь наткнулся неожиданно опять на странность: с той поры, как появился Дулов, поменялся встреч порядок резко самолёта из маршрутов дальних. Было так заведено на встречу едет минимум людей возможный. А как только появился Дулов экипаж всегда в составе полном выезжает. Что, говном им дома, что ль, намазано всем сразу стало?

Факт особо неприметный вроде и не каждому понятный сразу, но не Пушкину в работе лётной, съел который не одну собаку.

«Да, – подумал, – чертовщина прямо. Просто мистика одна сплошная. Разобраться не мешает с этим».

Вот и берег. Полуостров Кольский. Мишек белых край прощай, Безмолвье до свидания, уже Чу скоро… Вот и точка с позывным: «Расписка».

Сели мягко и когда к стоянке подрулили, кочегар моторы на режимы охлажденья вывел, две минуты подержал, а после разом выключил их все четыре. Так закончен был полёт на дальность.

Буксировщик КРАЗ подъехал шустро. В ожиданье у передней стойки замер монстр, но вот с водилом техник почему-то не спешил навстречу.

«Безобразие! – подумал Пушкин, – после дальности такой великой самолёт ещё не встретить чтобы, чести-совести лишиться надо!»

И другие экипажа члены возроптали. Покурить охота да на травушку отлить родную, писсуары то, поди серьёзно, за полёт осточертеть успели.

Командир на кочегара сразу непристойно заорал сердито. Сокол сталинский, загнул такое, закачало от чего консоли, вздрогнул киль, и покраснела штанга.

– Кочегар! Ебёна мать!.. – а дальше, извините, я писать не стану.

Пушкин с кресла встал в суровом гневе:

– Я сейчас их, командир, засранцев, – проворчал, – вы не волнуйтесь только. Может быть аэродром захвачен террористами? Пойду проверю.

Подполковник от прилива злобы, было чуть не задохнулся даже. Инженер его достал ворчаньем и спокойствием своим обычным. Ну, а Пушкин люк открыл кабины. Развязал чехол, была в котором чудо лестница, по ней спустился, по верёвочной с трудом огромным, на бетонку и скорее в нишу.

– Безответственно мерзавцы дрыхнут! – приговаривая, – ух сейчас их! Идиотов шарахнУ, дебилов!

Распахнул входную дверь и щёлкнул выключателем, да так и обмер: старший техник капитан Манганов, приспустив штаны, лежал на нарах, ну, а Дулов лейтенантик новый член его держал во рту стоящий. Резкий свет перепугал якута было видно, как сдавили крепко спазмы скулы у юнца от страха.

И Манганов рот раскрыл, и те, кто рядом с ним лежали, экипаж весь и как раз опять в составе полном. Наконец-то прояснилось дело.

Побледнел Иван Данилыч, вышел не спеша из капонира нишы, как мешком из-за угла побитый. И пошёл, куда не зная, тупо.

Он не слышал, как метались сзади технари, как механец водило покатил спеша к передней стойке, началась как буксировка после, как закачен был затем кормилец. Ничего не видел он, не слышал и не понял, как до дома даже в этот вечер роковой добрался, в самолёте первый раз балетку неразлучницу свою оставив.

Об увиденном, боясь и вспомнить, инженер лёг спать. Почтенный возраст, стресс большой конечно знать давали о себе и не на шутку вовсе.

ДЕНЬ ВТОРОЙ проснулся Пушкин только, первым долгом про балетку вспомнил и за ней на самлёт поехал, мог хотя и отдыхать, денёчек после «дальности» один давали обязательно, хотя по норме, по закону, двое суток надо, только кто у нас законы эти соблюдал, когда в стране Советов, а тем паче человека если, непосредственно они касались.

И ведь надо же, когда покушал, полкового особиста встретил. На плацу лоб в лоб почти столкнулся, будь не ладен он, и снова этот странный взгляд, уже понятный, правда.

– Ну, Данилович? Как служит Дулов? – вслух опять задал вопрос всё тот же, но при этом, существом своим всем говоря: «Как лейтенантик новый вам, товарищ капитан, по вкусу? Язычок – как у него? Как попка?»

И вот тут не удержаля Пушкин, будто прямо накатило что-то.

– Не пошёл бы ты, Сашуля, на хуй! – бросил гневно он, ни где в сторонке, а прилюдно, да ещё у штаба.

От отпора особист опешил и с раскрытым ртом стоял с минуту, хамством просто наповал сражённый. А Данилович себе спокойно на стоянку пошагал – вот только без балеточки заветной полной.

Шёл и думал кочегар: «Вот пройда! Маму за ногу его. Конечно, постарались хорошо сексоты, донесли уже давно подавно о разврате в экипаже жутком. А чего бы не спросить конкретно, знаешь, мол, чего творят собаки технари твои? И всё. И вместе пидорасов бы накрыли гнусных…»

Только вдруг поймал себя на мысли: «Ёлки-палки! А ведь он считает, ну, конечно же, и я что тоже с пидорасами в одной кастрюле! Вот и взгляд, откуда сальный этот! Да, такая вот беда случилась, это надо ж на закате службы. И хреновая ещё примета: в самолёте позабыл балетку. Целый день теперь голодным буду».

На стоянке, не сказав ни слова никому, на технарей не глядя, Пушкин взял свой чемоданчик молча, и поехал с ним домой, с худышкой, так как храм приёма пищи лётной был до самого закрыт обеда.

Особист же полковой Сашуля, отошёл, когда от стресса малость, покраснел сперва до шеи самой, а потом, в душе ругаясь гнусно, в штаб пошёл и в кабинет затем свой. Отворил его и, дверь закрывши за собою, пнул диван невинный хромачём, срывая злобу эдак.

И решил он отомстить сурово авиатору. Свою всю мерзость в кулачок собрал чекист, мозгами подраскинул и решил ударить в ахиллесову пяту коварно. А уж где она была то ведал, контрразведчик хорошо, работа потому что у него такая.

Побыстрее сообщил Сашуля вверх начальству о разврате гадком, процветающем в полку гвардейском. И отметил, что играет скрипку основную в садомии жуткой новоявленный майор – начальник техсостава самолёта Пушкин. Что скорей его уволить надо, блуд позорный обезглавить дабы.

И полковнику ещё в столицу позвонил дружку, с которым квасил не один совсем разок за службу. Попросил его скорей уволить пидораса старика в гражданку. Обещал промагарычить крепко, коли сделается дело споро.

Вот и всё. И чудеса. Две сразу телеграммы в полк пришли одна, что подтверждала присвоенье званья, а другая увольненье. Вот как.

ПРЕДПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ. Стоял, сражённый будто молнией с небес жестоких кочегар на построеньи утором. Сталью стукали слова приказа по мозгам неумолимо больно. И задумался им в такт печально, чуть не плача авиатор старый. – «Умудриться кто же мог так шустро? При раскладе, даже лучшем самом, квартАл нужен на такое дело. Офицера, чтоб вот так уволить, силу надобно иметь большую, неестественную прямо-таки. Кто же мог за день? – и тут догадка невесёлая пришла, – лишь только старец это мог библейский сделать. Главный маршал ВВС Кутахов! «А ещё вы молодчина, Пушкин! Так держать!» Вот маразматик чёртов! Всё за то, что при ударе первом я, болван, не подогнул колено, не присел подобострастно, дурень. Уважения не смог к начальству показать и до свиданья, пайка, сизокрылая прощай голубка! Не летать уже с тобой нам вместе! Как же это без тебя я буду и не ведаю и знать не знаю?!»

Покатилась по лицу слезинка да упала на асфальт горячий возле штаба, и ботинок чей-то раздавил её скупую тупо. Что поделать? Век слезы короткий.

По традиции, уж повелось так, об отставке чтоб, приказ послушав, офицер сходить в наряд обязан, в свой последний на военной службе. И поэтому начальник штаба, эскадрильи капитан Гомыря, к кочегару подошёл и, руку пожимая, про наряд напомнил:

– Уважаемый Иван Данилыч, заступаете в наряд сегодня.

– Кем?

– По части, дорогой, дежурным.

– Хорошо, – ответил Пушкин грустно, – так и быть, схожу разок последний, – и вздохнул так тяжело и горько, что начштабу неприятно стало. Он поэтому, глаза в сторонку поскорей отвёл да к штабу двинул, оставайся со своей бедою мол майор, помочь ничем не в силах.

До обеда пролетело время как-то очень непонятно быстро. В строевом взял обходной Данилыч, и ходить с ним стал по службам разным, время чтобы не терять впустую.

Подошла когда пора обеда, ел впервой без аппетита Пушкин. Рядом с ним ещё сидело трое: это, нам уже известный Шухов, я и также капитан Филиппов кочегар. Все ели тихо, молча, так-как ведали беду коллеги. Только Пушкин тишину нарушил сам и, взглядом подозвав девицу, с колесницей, что плыла по залу, ей вопрос задал вздохнув:

– Где Палыч?

– Он в больнице, – отвечала дева с сердобольною гримасой кислой.

– Что стряслось с ним?

– Я не знаю точно. Вроде в обморок вчера свалился в кабинете. Вот беда какая.

Стал мрачнее чёрной тучи Пушкин. И, в молчанье, посидев немного, на Филиппова взглянул:

– Витюша, ты я слышал на маршрут уходишь, на короткий завтра?

– Да, Данилыч.

– Дай я, Витя, за тебя слетаю, ну а ты, уважь, сходи сегодня за меня в наряд. Охоты нету, совершенно никакой хернёю в день последний заниматься службы.

– Как могу вам отказать, Данилыч? Не могу. Схожу в наряд конечно, – кочегару отвечал Филиппов.

– Вот и чудно, – веселей чуть молвил кочегар, – а возвращусь обмоем и звезду и мой дурацкий дембель. В восемнадцать в гараже всех завтра собираю непременно будьте.

И балеточку набив полнее в раз последний:

– Капитан Филиппов, – Пушкин встал, – ты, не грусти особо, что в наряд тебе идти придётся, авиаторскую помни мудрость:

Знай каждый механик!

Знай каждый пилот!

Кто много летает,

Тот мало живёт!

Налетаешься ещё с лихвою.

Пушкин встал и из столовой вышел. В эскадрильи штаб сходил, Гомырю попросил, оформил, чтоб замену, и потопал на стоянку после на свою за кислородной маской.

Взял её, на технарей не глядя, и ушёл. И с обходным вертелся вновь до вечера и весь заполнил в тот же день его и грустный очень, после этого домой поехал.

ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ самолёт взмыл в небо, кочегара унося с собою на коротенький маршрут не сложный: до Орала – вёрст пятьсот каких-то.

В это время на его стоянке шла работа. Три покрышки сразу там меняли технари из группы, а Манганов проводил беседу:

– Да, наделали делов, мы, братцы! – с круглой плешью на макушке лысой, головою покачал тревожно. – Пушкин этот не продаст, хотя и не пожалует, да он считай нам по идее не начальник больше. Ждать беды не от него великой. Докапался особист Сашуля о разврате в экипаже нашем, и теперь несдобровать: сначала опозорят, а потом посадят – петухами загремим – на зону. Все не лень кому нас трахать будут – перспектива из чудесных самых. Понял, дура, хоть чего наделал? – поглядел на лейтенанта техник, что ресницами моргал наивно и молчал. А стартешок по шее – раз ладошкою его разочек, да другой ещё разок сильнее. Но смиренно перенёс побои силовик, осознавая явно наказанья правоту. Другой же лейтенат силовичок Назаров, назидательно сказал, серьёзно, глядя Дулову в глаза:

– Дурак ты, человек. Нет, ты урод моральный. Для чего на самолёт соседний втихаря от нас ходил, шалава? Может быть, у них хуины слаще?