Читать книгу "Глоточек счастья"

На «Урале» комендантском вместе с командирами выехала Эмма к месту трагедии и скоро очень их привела туда, где на полу с табуреточкой кривобокой рядом лейтенант Гаврилов лежал. Бледное безжизненное лицо его было мертво и выказывало, что если жив даже, то осталось чуть-чуть уже.

– Срочно в санчасть его! – взревел побледневший полковник, и засуетилась вся братия присутствующая. И командир, и замполит, и инженер, и комендант, и сержант Усманова шустро тело бесчувственное подняли и в «Урал» понесли спеша.

Места, ухватить за что, не найдя, уцепилась в руку правую Мухоморочка – в исполнительницу удара страшного, но споткнулась, и реакция цепная пошла: повалились друг на дружку несущие, словно кубики домино. А Нарцисс весь окровавленный, как нарочно кровь обильно свою терял ну и мазал, мазал безжалостно.

Ревел командир полка ракетоносцев дальнего действия. Как белуга выл, хорошо негодование своё матом авиационно-техническим сдабривая. И замы все его, и комендант крыли, правда, не интенсивно так, в строгом соответствии с рангами. Армия есть армия, и субординация – субординация есть. Подчинённый он и в Африке подчинённый. Не положено ему начальства громче гнуть, ибо что же он за подчинённый тогда.

Уложили кое-как Володю на сиденье кабины. Эмму рядышком посадили с ним потому, что об её кавалера мазаться не хотел никто. Кузов предпочло начальство по той же самой причине. Загремел «Урал» по ухабам – грубая машина, военная, досками скамеек крепко став по задницам бить начальников, поотвыкших от условий грубых – почитай у каждого «УАЗ» служебный. Тут же нестандартный случай, и не денешься никуда. Нету времени ждать комфорта, помирает генеральский внучок когда.

Вот затормозила у санчасти машина, выпрыгнули командиры из кузова, вытащили из кабины Гаврилова, в лазарет его понесли. Постучали. Вася-фельдшер вышел и на ноги всю больницу поднял. Эмма же, уставшая, на кушетку села. Командир полка подошёл. Тоном полное сочувствие выражая, он попробовал успокоить даму:

– Успокойся, хорошо же ты его, однако! Будет помнить, коль не даст дубу! Только погоди ход делу давать! И полку позор, и тебе – ну совсем не слава!

Эмма сказанное резонным очень нашла и довольная полковничьим обхождением уступила деликатному мужичку:

– Так и сделаю, – сказала вздохнув. – В этом можете не сомневаться даже.

Пожал ручку костлявую командир да в покой ушёл отмываться. Мухоморочка ж села ждать вестей о партнёре своём – Нарциссе. Ну и надо же такому случиться, коменданта невзначай принесло. Встрепенулась от знакомой поступи Эмма:

– Как он там? – с тревогой воскликнула и услышала в ответ:

– Нормалёк!

От души у Мухоморочки отлегло, капитан же, кто его тянул за язык, головой покачал и брякнул:

– Ух ты ж и шалава, Эмма!

Взорвалась партнёрша внука генерала Гаврилова – удовольствие его последнее самое. Закипела. Оскорбления снести не смогла. И решила она мстить мужчинам – делу всё-таки ходу дать. Встав с кушетки, в ночь ушла Мухоморочка через поле пешочком в ДОС.

Пролезала когда сквозь дыру в заборе, так как не через КП шла, поворишку, соседку встретила. С мужем тащили большие сумки, явно со снедью краденой.

– Здравствуйте, – обгоняя соседей, писарша поприветствовала. «Ну и ворюги!» – думая про себя.

– Здравствуй, красавица! – ей ответили.

«Вот шалава! – так же совсем некрасиво мысля. – Ночью что в части делать писарше? Разумеется ясно что».

Подходя к дому жила где, Эмма с Димитровым столкнулась в ДОСе. Тот возвращался к себе домой, проводив подругу, в чудном настроении находясь:

– Ну как, Эммачка, вам кавалер пришёлся? За такого цацачку с вас магарыч положено.

Не сказала ничего в ответ на это женщина, но остановившись, на дружка поглядела грустно. И увидел в свете фонаря, товарищ капитан, что не лицо у писарши, а сплошь синяк один.

– Кто же так тебя измолотил, несчастная? – вырвалось из капитана.

– А красавчик твой! Твой цацачка! Чёрт подрал бы вас обоих с ним!

– Что ты эдакое мелешь, Эмма? Я-то тут при чём, скажи, пожалуйста? Я с подругою твоей любился. Не пойму, зачем тебя метелить кавалеру надо было? Уж не маленький, наверно, знает: бабу трахать, а ни бить положено. Чтобы так избить иметь причину надо.

– Правда, Коленька, была причина.

– И какая же.

– Да оттяпала человеку хрен.

– И что совсем?

– Пусть не совсем. Но вроде.

– А за это прикончить мало. Наигралась со своим минетом.

Сказанное другом старым, как и коменданта только что слова обидные, не оставили сомнений в необходимости отмщения мужчинам и с той мыслью Эмма почивать пошла.

XIII

Эмма очень рано проснулась. Привела затем в порядок себя. Вырядилась в форму она парадную ну и к прокурору пошла военному.

В кабинет его вошла и расплакалась, да поведала о горькой беде своей. Удивился представитель юстиции – дело редкое такое в СА. Он попристальней на потерпевшую глянул и подумал ошеломлённо: «Кто же это вдруг позарился на такую худосочную кракозябрю?», – да:

– Пишите! – сказал. Написала.

– Снимите побои и свободны пока. С негодяем же, будьте уверены, по всей строгости закона поступим. Не простой, показательный будет суд.

Очень прокурором военным довольной осталась Эмма и спокойно лечиться домой пошла.

В то же утро генерал Гаврилов комполка Садистову позвонил, справиться, дела как идут внучонка. Услыхав в ответ бессвязное нечто, не обеспокоился генерал, зная о пристрастии его пагубном. «Алкаш и свинья!» – посердился он, ну и плюнув смачно да рукой махнув, заместителям стал по очереди звонить, но как раки и те молчали. Подполковник Сысойкин, по лётной зам, отчего-то оказался очень косноязычным и достал генерала прямо.

Ты мне толком скажи, мать твою! – проорал он в трубку.

– Вылетел мой внук или не вылетел?!

– Так точно, вылетел!

– Так что же мямлите?

Заместитель командира полка по лётной подготовке воды в рот набрал, явно что-то не договаривая. Не стал на него кричать разгневанный генерал и в особый отдел к другу своему – чекисту важному посеменил. Зашёл и пожаловался:

– Звоню, понимаешь, в полк Садистову: про внучка узнать как вылетел. Что ты думаешь? Толком не могу понять, то ли пьяные там все, а то ли в рот говна набрали.

Времени понадобилось немного чекисту, чтоб про отпрыска всё узнать – настоящее, не Эммой выдуманное. Самым же ужасным в сём известии гнусном фраза, брошенная особистом большим, была: «По единодушному мнению врачей, травма настолько серьёзная, что член у внука вашего никогда не будет стоять».

Огненный сноп сведений, испепеляющих душу, чуть было не парализовал генерала, но надеясь, что сон это, а не явь, кое-как держался старик. Вышел тихонько из управления, чтоб надежду, видимо, не спугнуть. Сел в машину и к себе поехал.

Отпустив шофёра и оставшись один, вышел генерал на веранду, ритуал где править любил. Водочки налил стаканчик полный, выпил не закусывая и, когда побежало тепло по жилам, понял, что вовсе не во сне он, а в действительности ужасной. Под обрез накатил ещё и задумался.

Что удар судьбы – это кара Божья, – без сомнения, генерал считал. «Только вот внучонка за что? – колотилось в висках его. – Он-то, Боже, чем, скажи, провинился? Я, не он, боевого друга предал! Так и покарай меня, негодяя!»

Не услышав, разумеется, от Бога ответ, сейф открыл генерал-полковник и ТТ чёрный осторожно, бережно из него взял! Стали блеск глаза прищурить заставил, и с улыбкой нежно он погладил её. Положил перед собою бережно.

– Слушай, друг мой, раз в последний меня, – обратился генерал к убийце, – сослужи мне службу: злую жизнь прерви, а потом не поминай лихом.

Лязг затвора прозвучал в тишине, и провёл сам с собой без друга ритуал генерал Гаврилов в последний раз.

– Знаете, товарищ генерал, что в деле нашем главное?.. Так точно, товарищ генерал, знаю!.. А расскажите-ка, товарищ генерал, что знаете вы?.. Я знаю, что в деле нашем осмотрительность главное!.. А чем, товарищ генерал, осмотрительность обеспечивается?.. Осмотрительность обеспечивается чистой шеей да белым воротничком, чтобы, когда головой по сторонам крутишь, кожу не натирать… А для чего нужна та осмотрительность, товарищ генерал?.. Осмотрительность нужна для обеспечения безопасности полётов!.. Ответ неполный. Оценку отлично не могу поставить. Не знаете вы, товарищ генерал, что осмотрительность не только для обеспечения безопасности полётов нужна, но и для того, чтобы стакан с водкою мимо рта не пронести!

Вымолвил слова последние генерал. Опорожнил стакан залпом и, взяв со стола пистолет, к виску своему приставил его. И только на курок нажать хотел, как сердце лопнуло и кровь в жилах остановилась медленно. Упал замертво генерал, грохотом выстрела собственную кончину таки не украсив и, соответственно, без пули в виске. Лежал на полу он с глазами открытыми да остекленевшими и в потолок глядел. Рядом друг боевой примостился его – ТТ чёрный, с которым войну вместе прошли. Уставился пистолет в ту же сторону недовольно, будто рассердившись, что хозяина не прикончил.

XIV

Вот ведь как запутаны пути господни: каверзно, витиевато, хитро. Бог вершит непостижимую игру свою, но не просто, а с понятием, с целью. Нам же, маленьким букашкам кажется, что без смысла всё и что мечемся по жизни в хаосе, будто пули, с дуру пущенные пьяным лётчиком.

Вот и в нашем трагичном случае можно легко увидеть только лишь череду событий, совершенно с собой не связанных: раз – это Круглов напился, два – Шухов на запасной ушёл по погоде, три – Димитрову захотелось откушать водки и четыре – минет коварный. Вынь из цепочки звено любое, и развязки б роковой не стало, да, глядишь бы, и Всевышний сжалился. Но уж очень на минет сердит был, видно, и жестоко наказал Нарцисса.

И летя домой в тот день ужасный, чуял Шухов, что парит бедою. Даль без облачка – хрусталь богемский, в небе благодать царит ламинарная, а в душе, однако же, турбулентность одна свирепствовала.

Командиром с Шуховым капитан Кошёлкин летел, хоть комэкса, но пилот поганый. С ним посадка – это мука одна. В жив – не жив игра, лотерея. «Слава Богу, что правак зверь! – между делом размышлял Шухов. – Ювелир лишь только слово одно – гой еси капитан Шумнов! Садит так, словно бабу гладит. И кликуху дали Целкач ему, хоть и деревянный предмет».

У Кошёлкина ж Стеклянный Глаз кличка. Этим, кажется мне, сказано всё.

Так вот. Летел Шухов домой с капитаном Кошёлкиным, то бишь с Глазом Стеклянным, и ерзал на сидении своём, думая лишь об одном, чтобы пилот нерадивый хотя бы больше двух перегрузку на посадке не превысил, потому что тогда разбираться оставят и время на мероприятие, богом отпущенное, накроется. Но опасаться совсем не того следовало.

Когда подошли к точке и получили разрешение на снижение до высоты круга (400 метров), заорал штурман второй что только моченьки есть:

– Командир! Гроза прямо по курсу!

На самолёте прибор специальный стоял, «Туча», с помощью которого издалека грозу заметить можно было. Вылупился экипаж по направлению полёта, и невооружённым взглядом каждый увидел, что фронтом сплошным тучи грозовые на аэродром движутся. Стеклянный Глаз тучи те тоже увидал. Заорал и он в свою очередь по внешней связи, как поросёнок резаный:

– Почка! Почка! Я 586-й! Прямо по курсу гроза сплошным фронтом!

Услышал визг командира 80-го руководитель полётов заместитель командира полка по лётной подготовке, страшный любитель мата в эфире авиационно-технического и почувствовал, что время его пришло, ибо даже малейшего намёка на деятельность грозовую на экране локатора не было. Поломался он в самый неподходящий момент, но о том на вышке ещё не знали. Ну, и понеслись в эфир немыслимые тирады отборного авиационно-технического мата, смачно приправленные обыкновенной примитивной похабщиной, которая, однако, врезаясь в сознание перепуганных лётчиков длинными нецензурными очередями, не мешала понять, что на КДП сошли с ума и приказывают идти на верную гибель.

Понял то и Стеклянный Глаз, смысл от нецензурщины отфильтровав, но не возмутился, разъярённому начальству боясь перечить. Не идти поперёк начальству было кредом его по жизни, почему и, будучи очень слабым лётчиком, до комэски пробился. Остекленел он и в самое пекло грозы бомбардировщик повёл в промежуток, между ругательствами умудрившись вставить, однако:

– Я 586-й. Снижаюсь до высоты круга.

Мат в эфире постепенно сошёл на нет, и лишь изредка слышались в нём команды руководителя и доклады с единственного в воздухе самолёта.

И вот, когда 80-й до четырёхсот метров снизился, гроза широким фронтом к самому аэродрому подошла, и её с КДП тоже стало невооруженным глазом видно. Поняли горе-руководители, что локатор отказал, что теперь только чудо бомбардировщик от верной гибели спасёт, и, что это они во всём виноваты.

Умолк эфир, а 80-й на малой высоте в самое пекло, в самое ядро грозы угодил – туда, откуда не возвращаются. Эфир разрезал фальцет гвардии капитана Кошёлкина, который так с перепугу завизжал, что казалось, будто ему яйца зажимают в тисках.

– Я 586-й! Попал в самое пекло грозы! Перехожу в набор.

– 586-й! Запасной Саратов, – в страхе руководитель пролепетал, а в резко замолчавший эфир из УКВ антенн 80-го вырвалась трагическая фраза капитана Кошёлкина:

– Прощай, земля!

Потянули на себя штурвалы лётчики, двигателям до номинальной мощность добавили и в набор машину перевели. В то, что спастись удастся, безусловно, никто не верил.

А на самолёт обречённый, после великолепного нецензурного града, настоящие мощные потоки турбулентные обрушились, те самые, которые в грозовых тучах живут. Словно тысячи молотков отбойных по обшивке одновременно заколотили, и грохотом наполнился фюзеляж. Кидало тяжеленный «ТУ-95» в стороны разные как пушинку. Гнуло и ломало его так, что в невообразимом грохоте отчётливо треск лонжеронов прослушивался, и казалось, что крылья оторвутся вот-вот.

Ввысь карабкался бомбардировщик, от сумасшедшей грозы с трудом уходя, а лётчики молча решения суда небесного ожидали. Помолиться в последний раз не могли они, потому что в помощь пристяжному ремню должны были упираться и ногами, и руками в оборудование, дабы телами о что попало не стукаться.

«Чёрт бы этого Круглова побрал, – подумал Шухов, с трудом в грохоте кромешном мысли свои улавливая, – подыхай за алкаша теперь!» И повернув к стеклу голову трясущуюся, не узнал он ракетоносец. Это совсем уже вовсе не самолёт был, а страшилище огненное. Дракон, из пламени холодного сотворённый. Толстые шлейфы разрядов облепили со всех сторон его и в размерах геометрических увеличили. Казалось, это сам дьявол перед штангой лампу паяльную держит и безжалостно ею тушу алюминиевую опаливает. А на конце топливоприемника, прямо перед самым носом у лётчиков, шар огненный пылал, который из мечущихся разрядов образовался. Словно здоровенная молния шаровая, горел он и ужас, в без того перепуганный экипаж, вселял: взорвётся ведь если, то канет в небытие 80-й вместе с доблестным экипажем своим.

Но несмотря ни на что, шёл бомбардировщик в набор, огненными фейерверками винтов от воздуха отталкиваясь. Кометой непокорною от беды уходил. Но то в одно, то в другое место гиблое попадал, и ад повторялся снова. А пилоты, сжав зубы и в одно целое со штурвалом слившись, терпеливо, но на пределе возможностей человеческих, как могли помогали не сорваться кормильцу.

«Будь истребитель, – почему-то пронеслось в голове у Шухова, – давно бы уже поздоровались с землёй!»

И только это подумал он, как на высоте тысяч пять так бросило самолёт и затем колошматить стало, что удержаться за что-либо лётчикам уже невозможно было, и от ударов головками о выступающие предметы по лицам авиаторов кровь заструилась по щекам. Ясно стало, как божий день, что, хотя лётчики и не бросают штурвал, но совершенно неуправляем самолёт. Поняли также летуны, что никак не удастся уже покинуть его, потому что в бешеную болтанку такую к люку кабины не подползти, а уж тем более не сгруппироваться и не выпрыгнуть. Катапультными же сидениями не оснащался «Ту-95». Ощутили волки небесные, не один год побороздившие синеву, что всё, что конец это, и каждый в сознании своём фильм жизни в последний раз прокручивать стал.

Как ни старались, не могли помешать просмотру тому ни шум, ни грохот, ни водоворот огня холодного. Все смотрели то кино прощальное, ну и Шухов тоже. Вдруг в тот самый момент, когда на экране образ дочери его высветился, прекратилась гроза, будто обрезало её. И хотя, чуть ли не до десяти тысяч, полёт спокойным назвать было нельзя: покидывало бомбардировщик – тёрся-то он не о безобидные белые облака, а о насыщенную электричеством атмосферу, только это уже совсем иным было. Так и отпустила беда.

Отойдя от точки сотни на три километров и одиннадцать тысяч высоту набрав, совсем 80-й с грозой, преследующей его, распрощался. Где-то через часок сел он очень мягко на запасном и успокоился. Там как раз только что дождичек вечерний пролил, и от земли свежесть ароматная шла, будто специально Бог показать хотел, что – жизнь, а что – смерть.

Подышали живые авиаторы грудью полной, покурили, и так как перенервничали очень, ужинать в столовую не пошли. Зачехлив самолёт и до койки добравшись, завалились они в гостинице спать. Ну, а утречком домой улетели.

XV

Только закатили 80-й и едва стремянку поставили, съехал первым Шухов на бетон по ней, принятую очерёдность нарушая. Пулей понёсся он в свой капонир и, увидев на бегу «газик» инженера, обрадовался, что сможет лично доложить о выполненном задании. Только зря старался кочегар. Бочкин из машины вышел своей и почему-то мимо него прошёл, будто не замечая, и кого – самого главного исполнителя задания сверхтяжёлого.

Обиделся Шухов и уже хотел было к инженеру за объяснениями подойти, только тот, у правой стойки самолёта остановившись, заорал разъярённо и даже зубы при этом оскалил, словно тигр перед прыжком:

– Димитров! Ёб твою мать! Ко мне!

Перепуганный капитан Димитров, выскочив из ниши капонира, как собачонка провинившаяся, подсеменил к инженеру и доложил заикаясь:

– Товарищ подполковник, капитан Димитров по вашему приказанию…

Но рявкнул подполковник Бочкин, на полуслове офицера перепуганного прервав:

– Всё! Хорош! Сдай самолёт и завтра же на хуй в Семипалатинск дуй! Добровольно-принудительно по замене. Чтобы духу твоего в полку, блядь, не было больше! Ясно?!

– Так точно!

Махнул рукой инженер. Матом выругался злобно очень и попылил, кочегара присутствие напрочь проигнорировав.

– Что случилось? – спросил техников своих Шухов и поразился ответу услышанному:

– Эмма-писарша хрен стажеру твоему оттяпала. В санчасти он сейчас.

– А ты-то тут причём? – ещё более удивился Шухов.

– Потому что познакомил придурок.

Шухову часто приходилось видеть Мухоморочку, которую капитан упомянул, и потому его слегка передёрнуло. Одновременно, как и к Володе Гаврилову, к Шухову вбежала в воображение зачем-то девушка, в ресторане уписавшаяся. Вздохнул кочегар. На бетон плюнул смачно и в домик инженера эскадрильи пошёл сказать, чтобы техника другого прислали.

Оттуда двинулся Шухов в санчасть, но к Гаврилову не пустили, так как тот плох был совсем. В непонятии полном оставшись, решил всё-таки разобраться кочегар, что же произошло такое. Пораскинув мозгами, к особисту Сашуле двинул. Чекист – он ведь и в Африке чекист. Он всех больше обязан знать.

Постучав в дверь особого отдела и затем сделав неудачную попытку открыть её, понял кочегар, что в кабинете нет никого. «Значит, после вчерашней попойки похмеляется, и сейчас в гаражах его искать следует», – кочегар прикинул и на поиски особиста двинулся.

Предположение Шухова подтвердилось: особист полковой квасил в гараже у метео – гвардии старшего лейтенанта Скворечникова. Водочку офицеры пили, пивом разливным обильно в животах её разбавляя.

– Здорово, мужики! – поприветствовал выпивающих кочегар, – хлеб да соль вам, и водочка в жилу. Мне, по идее, тоже вмазать не мешает совсем. С того света, товарищи, возвернулся. В самое пекло Стеклянного Глаза отцы-командиры завели, и потащил он нас без пререканий на гибель верную. Так-то оно вот.

Саша-особист улыбнулся с ухмылочкой, хлебнул пивка и:

– Знаю! Всё знаю! – сказал.

– На то ты и особист, чтобы всё знать, – выразил мнение своё старший лейтенант Скворечников и с учётом гостя водки по стаканам разлил.

Молча выпили да закусили, чем бог послал. Потом ещё нефильтрованным пивком огненную водицу подпихнули – тем самым, которым директор пивзавода великодушно полкового чекиста постоянно презентовал. Вкус оно, конечно, аховский имело! Купить такое было невозможно в торговой сети, потому что, не имея консервантов, только три часа всего могло храниться, а затем пропадало резко. И вот после того, как деликатес мило по пищеводам прожурчал, метео словоблудствовать сподобился:

– Оно-то, конечно, народ вы толковый, чекисты, и всё как есть на белом свете знаете, да только одно вам не по зубам – погода. Умей вы её, злодейку, угадывать, не было бы вам цены. А так… – Скворечников физиономию кислую сделал и поморщился.

Пожал Саша-особист плечами, что ответить собутыльничку не соображая, а Шухов, видя то, чекисту на выручку пришёл и разговор в русло иное перевернул.

– Каждому, Скворечников, своя колея в жизни отведена. По ней и должен идти человек. Зачем особисту погоду угадывать? Это ты угадывай. Тебя учили на то. Деньги платят немалые. А чекистов, чтобы за тобой следить, готовят, да за жопу взять во время нужное. Будь уверен, так прищучит – не ворохнёшься, если не так что.

Довольный поддержкою, взглянул одобрительно на Шухова захмелевший чекист и очень скоро просветил компанию о приключениях гвардии лейтенанта Гаврилова. Причём поведал Саша сослуживцам информацию не по версии Мухоморочки, а по действительной. Особист – он ведь и в Африке особист.

Рассказал и про смерть дедушки Володи Гаврилова, от недостаточности сердечной скончавшегося, и про ТТ не выстреливший, что рядом с ним нашли.

– И что же теперь тюрьма горемыке светит? – спросил ошеломлённый услышанным Шухов.

– Да какая там тюрьма. Прокурор сказал, что об дело это позорное руки пачкать не станет. Не хочет юстицию военную в грязь такую с головой окунать. «На суд чести мерзавца! – решил. – Пусть в полку над блядями смеются!» Ну, а это, сам понимаешь, только административное взыскание, а не уголовное. Увольнение по статье и не более того. Такие-то вот дела.

Информацию эту ценную и подробную не мог кочегар без вознаграждения оставить. Пошёл он в гараж к себе и две пол-литровые бутылки шпаги принёс. Ну и ещё выпил с коллегами, чтобы нервишки расшатавшиеся обуздать.

XVI

Выписали гвардии лейтенанта-инженера Гаврилова из санчасти где-то через пару недель, потому на похороны деда он не попал. Безучастно глядя в никуда, покинул Володя больницу военную и к стоянке машин пошёл, чтобы в ДОС, домой ехать.

О происшествии с кочегаром, наскоро испечённым, абсолютно весь гарнизон знал, и соответственно являлся в настоящее время он самой популярной фигурой во языцех. Шёл лейтенант, будто как оглушённый, ошарашенный жёстоким поворотом судьбы, и ощущал смешочки полуехидные отовсюду.

Хихикают воины и словно на дурачка с соседней деревни глядят, который член за рубль показывает. Да только не трогают насмешки человека, не до них ему. Шагает молча к машинам сломанный офицер и ни на кого даже внимания не обращает. Да и как могла душа, случившимся превращённая в твердь, реагировать на что-то? Да никак. Вот и шёл гвардии лейтенант-инженер Гаврилов, словно голый человек, которому пожизненно одежду запретили носить и который уже совершенно привык к этому.

Увидел Шухов его, только что на службу приехавший, и с «Урала» слезая:

– Вовка! – громко закричал.

Ничего не ответил Гаврилов и, не стесняясь никого, подошёл к кочегару, обнял просто его да расплакался, а если выражаться точнее, то заревел, как ребёнок маленький, который на раскалённую печь нечаянно попой сел.

Шухов даже не пытался успокоить ученика своего, понимая, что в безнадёжном варианте таком очень неприлично это. Он только похлопывал по спине лейтенанта Гаврилова и с состраданием шептал:

– Что же натворил ты, чертяка?! По тебе ж девки ссут!.. После службы в гараже жду.

XVII

Вечером встретились Шухов и Гаврилов в гараже кочегара.

Достал хозяин шпаги из загашника да винца сухого баночку трёхлитровую, добавив ко всему тому закусь нехитрую: яблочки и сало с хлебушком, да водичку запивать минеральную и стаканчики гранёные сполоснул. Поглядел на плоды своего труда, да довольно крякнул, и наполнил водою огненной приготовленные стаканы.

Хряпнули, запили водой. Закусили. К разговору не тянуло совсем, потому что и так всё известно и понятно было. Правда, после захода на второй круг улыбнулся Нарцисс погубленный и прокомментировал с иронией:

– Так-то вот, Володя! И дедушка мой могущественный умер, и сам без хуя остался!

«И не жил ведь толком ещё», – мысленно продолжил Шухов, но не сказал ничего.

Возле гаража вдруг послышалась поступь знакомая. Это на огонёк заглянул силовик с 85-го Фомин старший лейтенант.

– Заходи, – ему крикнул Шухов.

Вошёл коллега и стакан получил гранёный. Сделал первый круг без предпосылок к лётным происшествиям и взглянул на собутыльников хитро, исповеди-рассказа от непосредственного участника событий трагических ожидая. Но молчали ребята. И Гаврилов, и Шухов такую трагическую создавали тишину, что и Фомин слова вымолвить не решался. Но когда выпил ещё и кондицию нужную получил, то не удержался и выдал, смачно шпагу яблочком кисло-сладким закусывая:

– Что же это, Вовка, ты опрохвостился так? Ведь как-никак, инженер-механик, а про силы инерции позабыл.

– Силы-то при чём инерции? – спросил Володя грустно и удивлённо.

– А при том и невооружённым глазом видно что масса подбородка на порядок ниже массы остальной части головы.

Для пущей убедительности, Фомин свою нижнюю челюсть потрогал и головой здоровенной покачал, совершенно разную инерцию демонстрируя.

– Так вот, – продолжал он, – проигнорировав законы физики, поступил ты очень опрометчиво. Не под зубы её, заразу, бить следовало, а по башке! Сверху вниз, товарищ дорогой!

Заржал силовичок, а за ним и Шухов, и Гаврилов смех поддержал даже, вроде и трагедии никакой не было. Однако для лейтенанта-инженера Гаврилова смех тот привкус горьковатый имел. Допили шпагу авиаторы да хорошенькие по домам разошлись.

XVIII

Пришёл лейтенант Гаврилов в квартиру свою отдельную, за время отсутствия его запылившуюся прилично, и такую жгучую боль в сердце ощутил, что схватил денежки да в магазин за водкой помчался, чтоб печаль душевную заглушить. Затем пил он несколько дней кряду и не закусывая почти. До горячки белой точно допился бы парень, если бы начальство с судом чести не заторопилось, дабы от дела этого грязного отделаться поскорей.

Отловили Володю Гаврилова, когда тот за зельем в очередной раз топал, и перед судом на солдатской гауптвахте на время примкнули его, камеру одну под офицерскую переоборудовав. Дело в том, что в полку гауптвахты не было такой, и арестованного офицера пришлось бы в гарнизон соседний вести. А так, примкнули, и сиди себе, откисай на здоровье, под руками не создавай суеты.

Затем, только Володя пришёл в себя и на человека стал мало-мальски похож, спешно суд чести провели. Эмма на суд не пришла, да и Нарцисса там, можно сказать, что тоже не было, потому как после запоя длительного он не восстановил ещё в полной мере мыслительные способности свои. Стоял Володя, как истукан невменяемый, и с большим трудом происходящее воспринимал.

Приговорили гвардии лейтенанта-инженера Гаврилова к увольнению из рядов Советской армии за поступки, дискредитирующие личность советского офицера без права ношения формы одежды.

После оглашения решения суда его снова на гауптвахте примкнули до тех пор, пока телеграмма об увольнении не придёт. Боялись, что начередит по пьянке чего, в списках личного состава полка будучи. Благо, долго не пришлось ждать, и на следующий день, буквально, депеша «…Уволить!..» пришла. Когда нужно, умеют военные бюрократы работать чётко.

А выйдя из камеры, теперь уже лейтенант-инженер запаса, снова в запой ударился. Пил, пил, а потом деньги, что не пропил, взял да и был таков. Рассказывали потом ребята, узнали где-то, что труп распухший Гаврилова в лесополосе возле Небит-Дага нашли. Так вот горько и закончил свою жизнь Нарцисс.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Так-то вот, рыцари плаща и кинжала да народ честной.

Читайте написанное мной на здоровье и на ус мотайте. Информация, доведённая до вас, полезна, думаю, человеку любому, потому что гипотезу Григория Петровича Климова гармонично собой дополняет. Оказывается, минет не только скверная штука в смысле наследственности (по Климову), но и в самом прямом (по Жукову). То есть очень легко без хозяйства любого оставить может.

Ну и как теперь штуку эту прикажете называть? «Минетом», – милым словечком иностранным, или похабным «хуесосством» русским? Сами, товарищи, решайте. Думайте. Да только смотрите, чтобы звучание сладкое да благозвучное вам не туманило мозги и коварное содержание предмета не вуалировало.

НЕПОБЕЖДЁННЫЙ

ИЛИ

ДЕЛЬНЫЙ ПОДАРОК

На окраине маленького южного города, тихого и уютного очень, в чудесной климатической зоне расположенного, примостился ДОС. В нём военные авиаторы жили, которые служили в стратегическом бомбардировочном полку и в сопутствующих ему частях. Многие отставные офицеры и прапорщики, привыкнув к той благодатной земле, навсегда решили связать свою жизнь с ДОСом, и потому процент гражданского населения в нём постоянно рос.

Обстоятельство это давало право проникать гражданским в сугубо воинскую обитель через обмены с демобилизованными. Вот и дружок мой, Геннадий Петрович Чижиков, давно мечтавший переехать жить в ДОС, выменял трёхкомнатную квартиру у отставного майора, бывшего штурмана Ветрова, и живёт теперь не нарадуется. Не жалеет, что додал хорошо тогда, что начальнику гарнизона на лапу кинул. Городок-то не простой – военный, разрешение начальника гарнизона требуется для жизни в нём.

Хороша жизнь в военном городке: тихо, культурно, цивилизовано и порядок исключительный прямо-таки. Да ещё бы – патрули с оружием круглосуточно его блюдут.

Только друга моего, Геннадия Петровича, к ДОСу главным образом не те вышеуказанные мной прелести влекли, а милиции манило отсутствие. Странная на неё у человека аллергия была.

Так вот и к авиаторам он прибился: дальше от цвета, красного, резкого, к голубому успокаивающему – поближе.

Геннадий Петрович Чижиков был очень крупным вором. Более трёх десятков лет зарабатывал он свой хлеб насущный тем, что вскрывал сейфы в государственных учреждениях, где деньги лежали, и, что удивительно, за срок столь долгий так и не попался ни разу. Главным решающим фактором, определяющим удачу, считал Чижиков лишь одно: в одиночку и с головой чтоб.