Читать книгу "Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1"

Московский университет

В 1830 году Лермонтов завершает обучение в Благородном пансионе и поступает на нравственно-политическое отделение юридического факультета Московского университета. Открывается период страстного увлечения Лермонтова английской литературой и творчеством Байрона. В стихотворении «Не думай, чтоб я был достоин сожаленья…» (1830) поэт равняется на Байрона, соотносит с ним свои идеалы и мечты:

 
Я молод; но кипят на сердце звуки,
И Байрона достигнуть я б хотел;
У нас одна душа, одни и те же муки;
О если б одинаков был удел!..
 

Однако меру лермонтовского «байронизма» нельзя преувеличивать. Не случайно два года спустя поэт напишет стихи:

 
Нет, я не Байрон, я другой,
Ещё неведомый избранник,
Как он гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
 

В чём же проявилась «русская душа» Лермонтова и что отличает её от Байрона? Исследователь творчества Лермонтова С. В. Ломинадзе обращает внимание, что стихотворению «Нет, я не Байрон…» предшествует «Поле Бородина» (1830–1831), первый подступ к зрелому произведению Лермонтова «Бородино». В этом стихотворении, ещё глубоко романтическом по колориту, уже проступают коренные приметы народной войны, а поэт, в отличие от Байрона, преодолевает эгоистическую сосредоточенность на себе:

 
Всю ночь у пушек пролежали
Мы без палаток, без огней,
Штыки вострили да шептали
Молитву родины своей.
 

В мировоззрении поэта ощутима психология русского солдата, готового принять смертный бой ради спасения национальных святынь. Молитвенно сосредоточена тишина русских дружин перед боем:

 
Безмолвно мы ряды сомкнули,
Гром грянул, завизжали пули,
     Перекрестился я.
 

Отличие «русской души» Лермонтова от Байрона ещё ярче проступает в решении темы Наполеона. В 1815 году войска англичан с помощью прусских союзников разбили армию Наполеона при Ватерлоо. Для Англии эта победа была сопоставимой с русским Бородино. Сразу же после этой победы Байрон написал стихи «Прощание Наполеона». Подзаголовком «с французского» он застраховал себя от английской цензуры и от возмущения своих соотечественников-англичан. Наполеон Байрона мечтает о реванше, о кровавой мести врагам-англичанам. При этом Байрон ему глубоко сочувствует. Прощаясь с Францией, Наполеон говорит:

 
Меня призовёшь ты для гордого мщенья,
Всех недругов наших смету я в борьбе.
В цепи, нас сковавшей, есть слабые звенья:
Избранником снова вернусь я к тебе!
 

У Лермонтова в стихах наполеоновского цикла («Наполеон», «Святая Елена», «Эпитафия Наполеона», «Воздушный корабль», «Последнее новоселье») нет и намёка на воспевание воинственных замыслов завоевателя. Наоборот, основная тема у Лермонтова – это Наполеон поверженный, страдающий в изгнании, на «острове уединённом», уже оставивший «и честолюбие, и кровь, и гул военный». В «Воздушном корабле» высокий дух усопшего императора томится в одиночестве и в день кончины всегда навещает далёкую родину, тщетно ищет там своих друзей:

 
И маршалы зова не слышат:
Иные погибли в бою,
Другие ему изменили
И продали шпагу свою.
 

Глубокая печаль, которой наполнены эти строки, далека от гнева героя Байрона. У Лермонтова речь идет о другом. Не байронический сверхчеловек, а незаурядная личность, обречённая за грехи на одиночество и страдание, вызывает наше сочувствие в лермонтовских стихах:

 
Стоит он и тяжко вздыхает,
Пока озарится восток,
И капают горькие слёзы
Из глаз на холодный песок.
 

Поэтому романтический образ Наполеона-изгнанника не вступает у Лермонтова в конфликт с патриотической темой «народной войны» в стихах «Два великана», «Поле Бородина», «Бородино». В них Наполеон предстаёт в ином состоянии, как завоеватель и «трёхнедельный удалец», поверженный «русским великаном» («Два великана», 1832):

 
И пришёл с грозой военной
Трёхнедельный удалец,
И рукою дерзновенной
Хвать за вражеский венец.
 
 
Но улыбкой роковою
Русский витязь отвечал:
Посмотрел – тряхнул главою…
Ахнул дерзкий – и упал!
 

«Русская душа» Лермонтова осуждает эгоизм Наполеона-завоевателя, но не отказывает побежденному врагу в сострадании и сочувствии.

Петербургский период жизни и творчества Лермонтова 1830-х годов

В 1832 году Лермонтов вынужден был оставить Московский университет из-за конфликта с некоторыми профессорами. Он едет в Петербург, надеется продолжить обучение в столичном университете. Но ему отказывают зачесть прослушанные в Москве предметы. Тогда Лермонтов, по настоятельным советам родных, не без колебаний и сомнений, избирает военное поприще. 4 ноября 1832 года он сдаёт экзамены в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

«Два страшных года» – так определил Лермонтов время пребывания в учебном заведении, где «маршировки», «парадировки» и прочая военная муштра почти не оставляли времени для занятий серьезным литературным творчеством.

В 1835 году Лермонтов оканчивает школу и направляется корнетом в лейб-гвардии гусарский полк, расквартированный под Петербургом в Царском Селе. Теперь он много работает: пишет драму «Маскарад», повесть «Княгиня Лиговская», поэму «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», стихотворение «Бородино».

В этот период формируются общественные убеждения Лермонтова, его взгляды на исторические судьбы России, тяготеющие к зарождавшемуся к концу 1830-х годов славянофильству. Лермонтов выносит из школы московских «любомудров» взгляд на русскую нацию как на человеческую индивидуальность. Подобно отдельному человеку, каждая нация в своём историческом развитии проходит фазы детства, юности, зрелости и старости. Исторический процесс представляется ему последовательной сменой «избранных» народов, обретающих по мере роста и взросления свою национальную идею, которой они обогащают мировую историю. «Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести своё самобытное в общечеловеческое, – говорит Лермонтов своему новому петербургскому приятелю А. А. Краевскому. – Зачем нам тянуться за Европою, за французами?»

Лермонтову кажется, что западноевропейская культура вступает в полосу необратимого кризиса, что в мировой смене народов, играющих в определённые исторические периоды главенствующую роль, Запад одряхлел и пришёл его черёд уступить место другому, более молодому народу. Об этом пишет Лермонтов в стихотворении «Умирающий гладиатор» (1836):

 
Не так ли ты, о европейский мир,
Когда-то пламенных мечтателей кумир,
К могиле клонишься бесславной головою,
Измученный в борьбе сомнений и страстей,
Без веры, без надежд – игралище детей,
     Осмеянный ликующей толпою!
 

Россия, по Лермонтову, – страна, выходящая на мировую историческую сцену: «она вся в настоящем и будущем. Сказывается сказка: Еруслан Лазаревич сидел сиднем 20 лет и спал крепко, но на 21-м году проснулся от тяжёлого сна – и встал и пошёл… и встретил он тридцать семь королей и 70 богатырей и побил их и сел над ними царствовать… Такова Россия».

В этот период Лермонтов работает над поэмой «Сашка», в которой он пишет о Москве, как сердце России, проникновенные слова:

 
Москва, Москва!.. люблю тебя как сын,
Как русский, – сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и – обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул – он упал!
Вселенная замолкла… Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.
 

В мировоззрении Лермонтова укрепляется историзм: прошлое России интересует его теперь как звено в цепи развития национальной жизни. Этот историзм особо отметил Белинский в «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»: «Здесь поэт от настоящего мира не удовлетворяющей его русской жизни перенёсся в её историческое прошедшее, подслушал биение его пульса, проник в сокровеннейшие и глубочайшие тайники его духа, сроднился и слился с ним всем существом своим, обвеялся его звуками, усвоил себе склад его старинной речи, простодушную суровость его нравов, богатырскую силу и широкий размёт его чувства и, как будто современник этой эпохи, принял условия её грубой и дикой общественности, со всеми оттенками, как будто бы никогда не знавал о других, – и вынес из неё вымышленную быль, которая достовернее всякой действительности, несомненнее всякой истории».

Готовясь к поединку с нанёсшим его семье бесчестье Кирибеевичем, купец Калашников просит любезных братьев в случае его поражения выйти на бой за «святую правду-матушку»:

 
Не сробейте, братцы любезные!
Вы моложе меня, свежей силою,
На вас меньше грехов накопилося,
Так авось Господь вас помилует!
 

Православно-христианское сознание купца органически связывает между собою то, что с таким трудом удавалось сделать Лермонтову: земная сила зависит от чистоты и святости, «небесное» и «земное» не противоположны, а взаимосвязаны. Молодые братья Калашникова «свежей силою», потому что на них «меньше грехов»: чем безгрешнее человек, тем сильнее он в битве.

Эти убеждения породили в эпоху Ивана Грозного обычай особого судебного поединка, называемого «полем». Когда правда не давалась в руки следствию, истцу и ответчику предлагали идти в «поле» на поединок, в котором, по народной вере, побеждал правый и терпел поражение виноватый.

Характерен и другой мотив в психологии русского христианина: Калашников полагает, что «святая правда-матушка» на его стороне, но не может самонадеянно предрекать свою победу: «А побьёт он меня – выходите вы». Калашников знает, что Кирибеевич не живет по «закону Господнему», «позорит» чужих жён, «разбойничает» по ночам. Но, выходя на честный бой с «бусурманским сыном», он боится впасть в гордыню. Божий Промысел знать никому не дано, и русский праведник чувствует свою малость перед волей Божией.

С. В. Ломинадзе обратил внимание, что такой же характер русского человека Лермонтов изображает в стихотворении «Бородино» и «Поле Бородина», ранней его редакции.

 
Не будь на то Господня воля,
     Не отдали б Москвы!
 

Отдали Москву по Господней воле, но и дрались за неё с надеждой на Его милость. Подобно Калашникову, солдаты бьются насмерть за «святую правду-матушку» с полным смирением перед верховным Распорядителем этой правды. Не праведной победой они кичатся, не гордыню свою тешат, а мечтают о суровом долге, о смерти за русскую святыню:

 
И молвил он, сверкнув очами:
«Ребята! не Москва ль за нами?
     Умрёмте ж под Москвой,
Как наши братья умирали!» —
И умереть мы обещали,
И клятву верности сдержали
     Мы в Бородинский бой!
 

«Характер противостояния противников в “Бородине” тот же, что и в “Песне…”, – отмечает Ломинадзе. – С одной стороны, бравада, игра, похвальба. С другой – подчеркнутая суровость, последняя серьёзность намерений:

 
Не шутку шутить, не людей смешить
К тебе вышел я теперь, бусурманский сын,
Вышел я на страшный бой, на последний бой!
 

В сущности, это то же, что сказано “бусурманам” в “Бородине”: “Что тут хитрить, пожалуй к бою…” Сами воинские станы накануне решающей битвы как бы вступают в полемический диалог между собой, аналогичный обмену репликами между Кирибеевичем и Калашниковым да и всему их поведению перед боем:

 
И слышно было до рассвета,
     Как ликовал француз.
 

Так же ликует и Кирибеевич, когда на “просторе похаживает” и “над плохими бойцами подсмеивает”.

А вот русский лагерь:

 
Но тих был наш бивак открытый:
Кто кивер чистил весь избитый,
Кто штык точил, ворча сердито,
     Кусая длинный ус».
 

В героический момент жизни русский человек ищет духовную опору в православно-христианской святыне. Д. С. Лихачев отмечает в древнерусских воинских повестях XIII–XVII веков общую закономерность. Вторгшийся в Россию враг, захватчик, «в силу одного только этого своего деяния, будет горд, самоуверен, надменен, будет произносить громкие и пустые фразы… Напротив, защитник отечества всегда будет скромен, будет молиться перед выступлением в поход, ибо ждёт помощи свыше и уверен в своей правоте». Так и у Лермонтова в «Поле Бородина» солдаты перед смертным боем «штыки вострили да шептали молитву родины своей». За этим стояло глубокое убеждение русского человека: «Не в силе Бог, а в правде».

Л. Н. Толстой считал «Бородино» Лермонтова «зерном» своего романа-эпопеи «Война и мир». Там тоже будет молебен перед Бородинским сражением, и «серьёзное выражение лиц в толпе солдат, однообразно жадно смотревших» на чудотворную икону Смоленской Божией Матери. «Скрытая теплота патриотизма» и согласие своего душевного настроя с высшей правдой и волей Божией, отказ солдат от «водки» в «такой день» и многозначительное, суровое их молчание – всё это гармонирует у Толстого с атмосферой «Бородина» и восходит к духовной сущности «народной войны», открытой в новой русской литературе сначала Ф. Н. Глинкой в «Письмах русского офицера», а потом Лермонтовым.

В этот период даже в сугубо лирических стихах Лермонтов преодолевает конфликт между «небом» и «землёй». Примирение с Богом в духе народного миросозерцания открывает Лермонтову благодатную гармонию в окружающем мире. В стихотворении «Когда волнуется желтеющая нива…»(1837) остро переживается радость и счастье земного бытия. Смиряется душевная тревога, «расходятся морщины на челе» поэта, природа открывает ему тайны своей умиротворённой, врачующей красоты.

Примирение с небом ведёт Лермонтова к созданию «Молитвы» (1837), в которой поэт с доверием и любовью обращается к Матери Божией – «тёплой заступнице мира холодного» – с просьбой о спасении не своей «пустынной», страннической души, а души «чужой» – «невинной девы»:

 
Окружи счастием душу достойную;
Дай ей сопутников, полных внимания,
Молодость светлую, старость покойную,
Сердцу незлобному мир упования.
 

В молитве за другого человека душа поэта умиротворяется и просветляется, находит желанное утешение. Укрепляется вера в благодатное участие небесных заступников в судьбах смертных людей на земле.

В том же 1837 году Лермонтов пишет стихотворение «Ветка Палестины», в котором отсутствует тревожное, болезненное сомнение. Неизбывная «рефлексия», иссушающий живые источники сердца самоанализ, тоска одиночества – все эти чувства гаснут в благодатном дыхании святости:

 
Заботой тайною хранима
Перед иконой золотой
Стоишь ты, ветвь Ерусалима,
Святыни верный часовой!
 
 
Прозрачный сумрак, луч лампады,
Кивот и крест, символ святой…
Всё полно мира и отрады
Вокруг тебя и над тобой.
 

«Смерть Поэта» и первая ссылка Лермонтова на Кавказ

Мотив Божьего суда звучит в эпилоге стихотворения «Смерть Поэта», приписанном к тексту после ссоры Лермонтова с Н. А. Столыпиным, который защищал Дантеса, выражая мнение придворных кругов. Возмущённый Лермонтов на одном дыхании приписал к стихотворению 16 строк, исполненных праведного гнева:

 
     А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
 

Обличается круг придворной знати, пробившейся в верхи лестью, хитростью и обманом, той самой знати, которая так раздражала Пушкина и которой он послал вызов в «Моей родословной». «Род», обиженный «игрою счастия», – это род Пушкина и многих других столбовых дворян, хранителей отечественных святынь, вытесненных в послепетровский период ловкими пройдохами, неправдами нажившими богатство и «молчалинством» достигшими «известных степеней»:

 
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
     Таитесь вы под сению закона,
     Пред вами суд и правда – всё молчи!..
 

И тут, в порыве праведного гнева, заимствуя «Божественный глагол» у самого Творца, Лермонтов обрушивает на голову губителей русского гения Его карающую десницу. Возникает иллюзия, что Страшный Суд вершится прямо сейчас, на наших глазах, неотложно и неотвратимо:

 
Но есть и Божий Суд, наперсники разврата!
     Есть грозный Суд: он ждёт;
     Он не доступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперёд.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
     Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
     Поэта праведную кровь!
 

«Приятные стихи, нечего сказать, – заявил император Николай I Бенкендорфу. – Я послал Веймарна в Царское Село осмотреть бумаги Лермонтова и, буде обнаружатся ещё другие, наложить на них арест. Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он, а затем мы поступим с ним согласно закону».

Лермонтов был арестован 18 февраля 1837 года. Объявить его сумасшедшим не решились: только что, за три месяца до гибели Пушкина, в сумасшествии был обвинён Чаадаев за его «Философическое письмо». 25 февраля объявлено «высочайшее повеление»: корнета Лермонтова перевести тем же чином в Нижегородский драгунский полк, который вёл военные действия на Кавказе.

На известном акварельном автопортрете Лермонтов изобразил себя в мохнатой бурке, накинутой на куртку с красным воротником и кавказскими газырями на груди. Через плечо перекинута черкесская шашка. В этой форме он изъездил всю линию укреплений кавказской армии по левому берегу Терека и по правому Кубани от Каспийского моря до Чёрного, побывал в азербайджанских городах Кубе и Шемахе, познакомился и подружился с азербайджанским поэтом Мирзой Фатали Ахундовым, брал у него уроки азербайджанского языка и с его слов записал сюжет сказки «Ашик-Кериб».

В это время он тесно сошёлся с сосланными на Кавказ декабристами. Сердечная дружба свела его с Александром Ивановичем Одоевским, поэтом, автором знаменитого ответа на пушкинское послание в Сибирь. После десяти лет каторги его перевели в 1837 году рядовым солдатом на Кавказ.

Лирика Лермонтова 1838–1840 годов

В конце ноября – начале декабря 1837 года хлопоты бабушки увенчались успехом. Лермонтова перевели сперва в Гродненский лейб-гвардии гусарский полк в Новгород, а весной 1838 года – по месту старой службы в Петербург. Здесь Лермонтова встретили как знаменитого и опального поэта. 1 января 1840 года юный И. С. Тургенев видел его на маскараде в Благородном собрании, а несколькими днями ранее – в доме знатной петербургской дамы княгини Шаховской. Об этих встречах Тургенев рассказал в «Литературных и житейских воспоминаниях»:

«У княгини Шаховской я, весьма редкий и непривычный посетитель светских вечеров, лишь издали, из уголка, куда я забился, наблюдал за быстро вошедшим в славу поэтом. Он поместился на низком табурете перед диваном, на котором, одетая в чёрное платье, сидела одна из тогдашних столичных красавиц, белокурая графиня М. П.[41]41
  Графиня Эмилия Павловна Мусина-Пушкина (1810–1846)


[Закрыть] – рано погибшее, действительно прелестное создание. На Лермонтове был мундир лейб-гвардии гусарского полка; он не снял ни сабли, ни перчаток – и, сгорбившись и насупившись, угрюмо посматривал на графиню. Она мало с ним разговаривала и чаще обращалась к сидевшему рядом с ним графу Ш…у[42]42
  Андрей Павлович Шувалов (1816–1876)


[Закрыть], тоже гусару. В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно-тёмных глаз. Их тяжёлый взор странно не согласовался с выражением почти детски нежных и выдававшихся губ. Вся его фигура, приземистая, кривоногая, с большой головой на сутулых широких плечах, возбуждала ощущение неприятное; но присущую мощь тотчас сознавал всякий. <…> Внутренно Лермонтов, вероятно, скучал глубоко; он задыхался в тесной сфере, куда его втолкнула судьба. На бале Дворянского собрания ему не давали покоя, беспрестанно приставали к нему, брали его за руки; одна маска сменялась другою, а он почти не сходил с места и молча слушал их писк, поочерёдно обращая на них свои сумрачные глаза. Мне тогда же почудилось, что я уловил на лице его прекрасное выражение поэтического творчества. Быть может, ему приходили в голову те стихи:

 
Как часто, пёстрою толпою окружён,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,
     При шуме музыки и пляски,
При диком шёпоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,
     Приличьем стянутые маски,
 
 
Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских
     Давно бестрепетные руки, —
Наружно погружась в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту,
     Погибших лет святые звуки».
 

Тургенев здесь приводит начало стихотворения «Как часто, пёстрою толпою окружён…», которому Лермонтов предпосылает в качестве эпиграфа дату «1-е января», имея в виду бал в Дворянском собрании под Новый год 1 января 1840 года.

От механического мира кукол-масок, бездушных, бестрепетных, произносящих «затверженные речи», воображение уносит Лермонтова в Тарханы, в детские годы. Он вспоминает о первой любви к девочке «с глазами, полными лазурного огня»:

 
И если как-нибудь на миг удастся мне
Забыться, – памятью к недавней старине
     Лечу я вольной, вольной птицей;
И вижу я себя ребёнком; и кругом
Родные всё места: высокий барский дом
     И сад с разрушенной теплицей;
Зелёной сетью трав подёрнут спящий пруд,
А за прудом село дымится – и встают
     Вдали туманы над полями.
В аллею тёмную вхожу я; сквозь кусты
Глядит вечерний луч, и жёлтые листы
     Шумят под робкими шагами.
И странная тоска теснит уж грудь мою:
Я думаю об ней, я плачу и люблю,
     Люблю мечты моей созданье
С глазами, полными лазурного огня,
С улыбкой розовой, как молодого дня
     За рощей первое сиянье.
Так царства дивного всесильный господин —
Я долгие часы просиживал один,
     И память их жива поныне
Под бурей тягостных сомнений и страстей,
Как свежий островок безвредно средь морей
     Цветёт на влажной их пустыне.
 

Шум новогоднего столичного бала вновь овладевает вниманием поэта, возвращая его к тяжёлой реальности. И тогда из уст его раздаются гневные стихи:

 
Когда ж, опомнившись, обман я узнаю,
И шум толпы людской спугнёт мечту мою,
     На праздник незванную гостью,
О, как мне хочется смутить весёлость их,
И дерзко бросить им в глаза железный стих,
     Облитый горечью и злостью!..
 

Лермонтов смело соединяет в пределах одного лирического стихотворения жанровые традиции обличительной сатиры и элегии. Тургенев даже во внешнем облике поэта схватывает это «странное» сочетание «задумчивой (!) презрительности» «неподвижно-тёмных глаз» «с выражением почти нежных и выдававшихся губ» – детская нежность, хрупкость, трогательная незащищённость рядом с сумрачной силой и мощью.

Трагедию людей своего поколения Лермонтов раскрыл в замечательном стихотворении «Дума» (1838), тоже соединяющем в себе сатиру и элегию:

 
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее – иль пусто, иль темно.
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом.
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом.
 

Характерна повествовательная форма, избранная Лермонтовым: от «я» поэт переходит здесь к «мы». Перед нами бесстрашная и беспощадная в своей правде исповедь от лица целого поколения: это дает возможность Лермонтову, с одной стороны, придать стихам глубоко лирический, смысл, ибо здесь он говорит и о себе, а с другой – подняться над субъективным, личным, отделить от себя и объективировать типические черты духовного облика, присущие людям его времени.

Теперь Лермонтов чувствует не только сильные, но и слабые стороны «самопознания», «рефлексии», составлявшие отличительное свойство людей тридцатых годов. Усиленно сознающая себя личность волей-неволей лишается непосредственности сердечных движений, убивает в себе волю и энергию действия. Чрезмерное увлечение историей, например, даёт человеку мудрость, предостерегающую от ошибок. Но одновременно эта мудрость гасит в человеке безоглядные юношеские порывы. Трезвая терпимость к осознанной неизбежности тех или иных отклонений жизни от праведного русла, тех или иных ошибок и заблуждений людей оборачивается равнодушием к злу и невольным попустительством. Мысль о жизни, постоянное обдумывание каждого шага в ней лишает человека непосредственности: жизнь, наблюдаемая со стороны, – «пир на празднике чужом». Чрезмерный самоанализ охлаждает чувства, лишает их силы, страсти и постоянства:

 
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.
 

Впоследствии Тургенев в романе «Рудин» покажет трагедию идеалиста 1830–1840-х годов, развёртывая в живые картины многие поэтические «формулы-определения», данные Лермонтовым в «Думе». Да и сам Лермонтов аналитически раскроет эти «формулы» в прозе – в романе «Герой нашего времени». И в то же время при всей беспощадности своих конечных выводов «Дума» не оставляет безотрадного чувства. Сознание своей слабости, умение посмотреть на себя критически, со стороны, понять свои недостатки является залогом грядущего от них освобождения.

К «Думе» примыкает другое трагическое стихотворение «И скучно и грустно…», полное разочарования в высоком назначении человека, дышащее безнадёжным одиночеством и неприкаянностью:

 
И скучно и грустно, и некому руку подать
     В минуту душевной невзгоды…
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
     А годы проходят – все лучшие годы!
 
 
Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,
     А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:
     И радость, и муки, и всё там ничтожно…
 
 
Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
     Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, —
     Такая пустая и глупая шутка…
 

В этих стихах недостаточно видеть только обличение пустого общества, в котором задыхается живой человек. Напротив, обличение здесь обращено внутрь самого героя, решившегося на горькую исповедь-самопознание. Трагизм человека глубок в силу коренных противоречий земной жизни, находящейся во власти неумолимого бега времени, обрекающего на уничтожение и смерть все лучшие и добрые человеческие чувства.

Если рассматривать земную жизнь как единственное, что дано человеку, тогда всё в ней начинает терять свой смысл. Любовь не может быть вечной хотя бы потому, что человек смертен да и всё в жизни переменчиво. Поэтому лейтмотивом стихотворения является необратимый бег времени: «А годы проходят – все лучшие годы!»

Перед лицом вечности всё великое на земле разлетается, как дым, а потому трудно пустить корни, нельзя закрепиться для жизни со смыслом на этой земле без веры в бессмертие души и без христианского смирения перед земным несовершенством.

Лермонтов невольно дает нам понять и почувствовать в этих стихах, что с утратой веры в Бога человек остаётся на земле беззащитным, истончаются и подтачиваются корни лучших нравственных чувств и сердечных движений, наступает духовная смерть и утрата высшего смысла жизни. Рабство в плену у непостоянных земных страстей приводит человека к опустошению.

Вот почему рядом со стихами «И скучно и грустно…» стоит у Лермонтова «Молитва» (1839):

 
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть:
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
 
 
Есть сила благодатная
В созвучье слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
 
 
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко…