Читать книгу "Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1"

Дуэль и вторая ссылка на Кавказ

В это время стремительно расширяется круг литературных знакомств Лермонтова. Он частый гость в доме Е. А. Карамзиной, вдовы писателя; он тесно сходится с известным прозаиком, критиком и философом В. Ф. Одоевским; он посещает салон А. О. Смирновой, где встречается с В. А. Жуковским, П. А. Вяземским, А. И. Тургеневым. Сблизился Лермонтов и с передовой молодежью, с «кружком шестнадцати», названным так по числу его членов. Обыкновенно вечером, после бала или театра, молодые люди этого кружка собирались вместе, говорили о новостях литературной жизни, читали стихи.

Открытый и сердечный в кругу близких по духу и убеждениям людей, Лермонтов был непримирим ко всякой неправде, к любой лжи и фальши. Он никогда не скрывал своего презрительного отношения к высшему свету, своего негодования на правительство и придворную толпу, собиравшуюся в салоне супруги министра иностранных дел Карла Нессельроде, куда сходились нити заговора против Пушкина. Презиравшие Россию иностранцы, русские «наперсники разврата», «надменные потомки известной подлостью прославленных отцов», конечно, не могли простить Лермонтову нанесённой им смертельной обиды. Была подстроена его ссора с сыном французского посланника де Барантом, по пустячному поводу вызвавшим Лермонтова на дуэль в феврале 1840 года. Сперва противники дрались на шпагах, затем стрелялись. Барант выстрелил первым и промахнулся, а Лермонтов выпустил заряд в воздух.

Слух о дуэли разнёсся по Петербургу. Лермонтов был арестован и заключён в Петербургский ордонанс-гаус (офицерскую тюрьму). Здесь его посетил Белинский и провёл в сердечном разговоре четыре часа с глазу на глаз. В письме к В. П. Боткину от 16–21 апреля 1840 года Белинский сообщал: «Недавно был я у него в заточении и в первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет русский поэт с Ивана Великого! Чудная натура!.. Я с ним спорил, и мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлаждённом и озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство того и другого. Я это сказал ему – он улыбнулся и сказал: “Дай Бог!”… Я с ним робок, – меня давят такие целостные, полные натуры, я перед ним благоговею и смиряюсь в сознании своего ничтожества».

23 апреля 1840 года был опубликован высочайший приказ: «Поручика Лермонтова перевести в Тенгинский пехотный полк тем же чином». Этот армейский полк был в действующих частях армии и вёл бои на Северном Кавказе. «Поручика Лермонтова» ссылали под чеченские пули.

Перед отъездом Лермонтов посетил дом Карамзиных, куда собрались литературные друзья проститься с поэтом. И тут, растроганный вниманием к себе, поэт, стоя у окна и глядя на тучи, которые плыли над Летним садом и Невой, написал стихотворение «Тучи». София Карамзина и несколько человек гостей окружили поэта и просили прочесть только что набросанное стихотворение. Он оглядел всех грустным взглядом своих выразительных глаз и прочел его:

 
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную…
 

Когда он кончил, глаза были влажны от слёз.

Тройка ждала у подъезда дома Карамзиных. Отсюда он и отправился «в сторону южную». По пути на Кавказ Лермонтов остановился в Москве и 9 мая присутствовал в доме М. П. Погодина на именинах Гоголя. Здесь были московские литераторы, профессора университета. Лермонтова просили прочесть новые стихи. Он согласился и прочёл отрывок из только что завершённой поэмы «Мцыри» – бой юноши с барсом.

Поэмы Лермонтова «Демон» и «Мцыри»

Образ Демона восходит у Лермонтова к типу героя-индивидуалиста, критическое отношение к которому наметилось уже у Пушкина в поэмах «Кавказский пленник» и «Цыганы», а также в лирических стихотворениях «Демон» и «Ангел». Скорее всего, именно пушкинский «Ангел» (1827) навёл Лермонтова на замысел поэмы о Демоне, разочаровавшемся во зле и потянувшемся к добру (первый набросок «Демона» Лермонтов сделал в 1829 году). У Пушкина:

 
В дверях эдема ангел нежный
Главной поникшею сиял,
А демон мрачный и мятежный
Над адской бездною летал.
 
 
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал
И жар невольный умиленья
Впервые смутно познавал.
 
 
«Прости, – он рек, – тебя я видел,
И ты недаром мне сиял:
Не всё я в мире ненавидел,
Не всё я в мире презирал».
 

Существовала, конечно, мощная европейская традиция, на которую не мог не оглядываться Лермонтов в работе над своей поэмой: «Потерянный рай» Мильтона, «Фауст» Гёте, «Каин» Байрона. Но Демон Лермонтова резко отличается от всех его западноевропейских собратьев неведомой им неудовлетворённостью не столько миром, сколько самим собой. Опираясь на библейский мотив о духе зла, свергнутом с неба за свой бунт против верховной Божественной власти, Лермонтов вслед за Пушкиным «очеловечил» образ Демона, придав ему характер, свойственный многим своим современникам.

Главным мотивом, движущим всеми поступками и переживаниями лермонтовского героя, является гордыня, приносящая Демону бесконечные страдания и всякий раз ставящая последний предел его благим порывам. Любовь Демона к Тамаре не свободна от гордого стремления обладать её красотой, овладеть её святыней. Первый шаг Демона к осуществлению своей мечты – устранение жениха Тамары, по его недоброй воле гибнущего в засаде. Демон губит его «без сожаленья, без участья». Одну минуту своих «непризнанных мучений» или нежданных радостей он ставит выше «тягостных лишений, трудов и бед толпы людской».

Чем хочет увлечь он Тамару? Какие «золотые сны» навевает он на её душу после устранения жениха? Демон искушает Тамару своей песней о безмятежных «облаках», тихо плавающих в тумане «без руля и без ветрил». Он восхищён холодной безучастностью его царства к живущим на земле людям:

 
Час разлуки, час свиданья —
Им ни радость, ни печаль;
Им в грядущем нет желанья
И прошедшего не жаль…
 

Явившись перед Тамарой, этот «пришлец туманный и немой» смотрит на неё влюблёнными глазами:

 
То не был ангел-небожитель,
Её божественный хранитель:
Венец из радужных лучей
Не украшал его кудрей.
То был не ада дух ужасный,
Порочный мученик – о нет!
Он был похож на вечер ясный:
Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!..
 

В поэме есть одно мгновение, когда Демон, слушая «райскую» песню Тамары, готов уверовать в добро и любовь:

 
Тоску любви, её волненье
Постигнул Демон в первый раз;
Он хочет в страхе удалиться…
Его крыло не шевелится!
И чудо! Из померкших глаз
Слеза тяжёлая катится…
 

Поверженный в своей гордости райской песней Тамары, Демон уже не находит в себе силы удалиться и является в её келью «с душой, открытой для добра». Ему мнится, что теперь для него начинается «новая жизнь», он впервые испытывает «страх неизвестности немой». Всё это новые для Демона чувства, никогда ещё не испытанные его гордою душой:

 
И входит он, любить готовый,
С душой, открытой для добра,
И мыслит он, что жизни новой
Пришла желанная пора.
 

Но признать и принять в своё сердце райскую песню Тамары нельзя без принятия и признания Того, Кто сотворил её такой, Кто вдохновил её на эту песню. Нужно принять и Божьего посланца, Херувима, «хранителя грешницы прекрасной», находящегося в её келье. Казалось бы, теперь Демон должен покаяться перед Ним, задавив свою гордыню. Но этого не происходит:

 
Злой дух коварно усмехнулся;
Зарделся ревностию взгляд;
И вновь в душе его проснулся
Старинной ненависти яд.
«Она моя! – сказал он грозно, —
Явился ты, защитник, поздно…
 

Но ведь владеть святыней как личной собственностью – это значит повторить ещё раз тот бунт против Бога, который когда-то и послужил причиной изгнания Демона с райских высот. «Веровать добру» Демон не может: он зовёт Тамару не в мир ангелов и праведных душ, а в «надзвёздные края», где он является безраздельным властелином пустоты:

 
Без сожаленья, без участья
Смотреть на землю станешь ты,
Где нет ни истинного счастья,
Ни долговечной красоты…
 

Так монолог Демона, искушающего Тамару, перерастает в нигилизм, в полное отрицание добра и правды на земле. И когда душа Тамары после разрешения от тела проходит через воздушные мытарства, искуситель, явившийся на спор с ангелом-хранителем, уже сбросил с себя личину доброты: «Каким смотрел он злобным взглядом, / Как полон был смертельным ядом / Вражды, не знающей конца, – / И веяло могильным хладом / От неподвижного лица». Гордость, этот смертный грех, всегда посягавший и посягающий на святыню, – вот причина поражения Демона, вот источник его страданий:

 
И проклял Демон побежденный
Мечты безумные свои,
И вновь остался он, надменный,
Один, как прежде, во вселенной
Без упованья и любви!..
 

Лермонтов интуитивно предчувствует в поэме будущую трагедию русского безбожия и русского «нигилизма». Отголоски лермонтовского «Демона» ощутимы у Достоевского в «Преступлении и наказании», у Тургенева в романе «Отцы и дети», у Гончарова в «Обрыве», у Льва Толстого в «наполеоновской» теме «Войны и мира». Лермонтов пророчески предчувствовал трагические последствия нигилизма. В 1830 году, в связи с революционными событиями во Франции и холерными бунтами в России, он написал стихотворение «Предсказание»:

 
Настанет год, России чёрный год,
Когда царей корона упадёт;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пищей многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жён
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мёртвых тел
Начнёт бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек:
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь – и поймёшь,
Зачем в его руке булатный нож:
И горе для тебя! – твой плач и стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет всё ужасно, мрачно в нём,
Как плащ его с возвышенным челом.
 

Преодолению романтического индивидуализма, раскрытию бесплодности демонического отрицания посвящена поэма Лермонтова «Мцыри». Образ Мцыри вызревал в сознании поэта одновременно с образом Демона на протяжении всего творческого пути и служил ему постоянным «противовесом». Мцыри в поэме не только герой, но ещё и рассказчик: его монологи-исповеди занимают большую часть поэмы. Форма исповеди, давно испытанная Лермонтовым, помогает глубоко проникнуть в душу героя.

Этой же цели подчинено авторское вступление – 1 и 2 главки первой части, где кратко обозначены все этапы жизни Мцыри, включая его побег из монастыря и трёхдневное пребывание на воле. Тем самым Лермонтов даёт возможность читателю сосредоточить внимание не на внешней, фабульной, а на внутренней, душевной «биографии» героя. «Родина» – предел заветных мечтаний и деятельных его порывов – предстаёт в поэме как обетованная страна, овеянная дымкой смутных воспоминаний об утраченном рае.

Поэма Лермонтова противостоит основным мотивам творчества Жуковского и Козлова. В поэме Козлова «Чернец», например, поэтизируется разрыв с греховным миром, а идеал выносится за пределы земного бытия. Лермонтов ищет этот идеал не на небе, а на земле в той мере, в какой земная жизнь одухотворена и пронизана небесными лучами. Три дня жизни на воле приобретают в поэме символический смысл – это судьба любого человека на этой земле. Вырвавшись на волю из стен монастыря, Мцыри воспринимает природу в красоте и яркости, как в первый день творенья, как первый житель рая:

 
Кругом меня цвёл Божий сад;
Растений радужный наряд
Хранил следы небесных слёз…
 

Однако природа, как и человек, двойственна. Она тоже несёт на себе следы грехопадения. Из верного друга Мцыри она неуклонно превращается в его врага. Райский облик уступает место другому, тёмному её лику, угрожающему человеку неотвратимой гибелью:

 
Напрасно в бешенстве, порой,
Я рвал отчаянной рукой
Терновник, спутанный плющом:
Всё лес был, вечный лес кругом,
Страшней и гуще каждый час;
И миллионом чёрных глаз
Смотрела ночи темнота
Сквозь ветви каждого куста…
 

Отчаянное в своём безоглядном бесстрашии сражение Мцыри с барсом символизирует в поэме кульминационный порыв к прекрасному идеалу, которым наполнена вся жизнь героя на воле. Но этот идеал недостижим в пределах земного круга. Символичен этот «круг» героя, завершившийся возвратом к стенам монастыря.

Алёша Карамазов в романе Достоевского «Братья Карамазовы» скажет брату Ивану: «Ты уже наполовину спасён, если эту жизнь любишь». Лермонтов отстаивает в своей поэме деятельное стремление к идеалу, недостижимому на земле, но дающему жизни высокий смысл, приобщающий её к вечности.

Вся поэма превращается в поэму-символ жизни человеческой с её красотою, с её трудностями и с неизбежным трагическим исходом. Своей деятельной силой, страстным порывом к достижению «земли обетованной» образ Мцыри явился в поэме прямым укором целому поколению современников поэта, стареющему в своём бездействии.

Долгое время в поэме «Мцыри» искали и находили богоборческие мотивы, цитируя слова героя, обращённые к духовнику-монаху. Но «думу-страсть» о милой родине, вознёсшейся к небу своими скалами, о чудных людях, вольных, смелых и чистых в своих помыслах, нельзя никак зачислить в разряд богоборческих. Речь ведь тут идёт о жизни мирянина, которая и должна быть наполнена тяжёлым трудом и вечной борьбой за добро, правду и красоту.

В «Братьях Карамазовых» Достоевского старец Зосима поучает: «Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уж подобие Божеской любви и есть верх любви на земле. Любите всё создание Божие, и целое и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах».

Герои Достоевского подобно Мцыри славословят Бога в Божьем творении. Это путь положительного, или катафатического, богопознания, утверждающего, что весь мир, всё существующее есть некий образ или изображение Божие. Это созерцание в образах первообраза, изображённого в изображениях, созерцание Бога в мире вслед за Лермонтовым станет характерной приметой всей русской литературы.

Лирика Лермонтова 1840–1841 годов

11 июня 1840 года Лермонтов прибыл в Ставрополь, где располагалась штаб-квартира русских войск. А 18 июня его командировали на левый фланг Кавказской линии. Во время штурма завалов на реке Валерик (по-чеченски – «река смерти») Лермонтов сражался мужественно и с «первыми рядами храбрейших ворвался» в тыл неприятеля. За отличия в боевых действиях он трижды представлялся к наградам, но ни одно из представлений «монаршего соизволения» не получило. Кровопролитному сражению на «реке смерти» посвящено стихотворение Лермонтова «Валерик», в котором поэт показал жестокую изнанку войны:

 
Уже затихло всё; тела
Стащили в кучу; кровь текла
Струёю дымной по каменьям,
Её тяжёлым испареньем
Был полон воздух. Генерал
Сидел в тени на барабане
И донесенья принимал.
Окрестный лес, как бы в тумане,
Синел в дыму пороховом.
А там вдали грядой нестройной,
Но вечно гордой и спокойной,
Тянулись горы – и Казбек
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: жалкий человек,
Чего он хочет!.. небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он – зачем?
 

В стихах обнажён контраст между красотой окружающей природы и чудовищной жестокостью человека, одержимого духом бессмысленной вражды и злобы. Этими стихами восхищался Лев Толстой. Мотивы «Валерика» он использовал в рассказе «Севастополь в мае», в романе-эпопее «Война и мир» – в описании Аустерлицкого сражения.

Лермонтов воевал, рисковал жизнью. А в Петербурге вышел в свет его роман «Герой нашего времени», успех которого превзошёл всякие ожидания. Тираж книги был раскуплен моментально, готовилось второе издание. В ноябре 1840 года появилось первое издание «Стихотворений» М. Ю. Лермонтова, на которое большой и умной статьей откликнулся Белинский. Бабушка Лермонтова с помощью влиятельных петербургских родственников и знакомых пыталась добиться прощения и вызволить внука из ссылки. Но ей удалось выхлопотать лишь отпускной билет на два месяца.

В начале февраля 1841 года Лермонтов прибыл в Петербург. Два месяца пролетели быстро. Стали просить об отсрочке. Благодаря высокой протекции это удалось. Лермонтову очень не хотелось возвращаться на Кавказ. Он подал прошение об отставке, желая целиком отдаться литературе, издавать свой собственный журнал… Но однажды утром его разбудил дежурный Генерального штаба и приказал в 48 часов собраться и выехать из Петербурга на Кавказ к месту службы.

Творческая история романа «Герой нашего времени»

Работу над романом Лермонтов начал по впечатлениям первой ссылки на Кавказ. В 1839 году в журнале «Отечественные записки» появились две повести – «Бэла» и «Фаталист», в начале 1840 года там же увидела свет «Тамань». Все они шли под рубрикой «Записки офицера на Кавказе». К «Фаталисту» редакция журнала сделала примечание: «С особенным удовольствием пользуемся случаем известить, что М. Ю. Лермонтов в непродолжительном времени издаёт собрание своих повестей и напечатанных, и ненапечатанных. Это будет новый прекрасный подарок русской литературе».

В апреле 1840 года обещанная книга вышла, но не как «собрание повестей», а как единый роман под заглавием «Герой нашего времени». Кроме опубликованных, сюда вошли две новые повести: «Максим Максимыч» и «Княжна Мери». Порядок расположения повестей в отдельном издании не соответствовал последовательности их публикации: «Максим Максимыч» помещался после «Бэлы», а «Фаталист» – в конце, в составе трёх повестей («Тамань», «Княжна Мери», «Фаталист»), объединённых общим заглавием «Журнал Печорина» и снабжённых специальным «Предисловием». В центре произведения оказался главный герой – кавказский офицер Печорин.

Предисловие ко всему роману было написано Лермонтовым во втором его издании 1841 года. Это был отклик на критические разборы романа. Лермонтова задела статья С. П. Шевырёва, опубликованная во втором номере журнала «Москвитянин» за 1841 год. Критик назвал главного героя человеком безнравственным и порочным, не имеющим корней в русской жизни. Печорин, по мнению Шевырёва, принадлежит «миру мечтательному, производимому в нас ложным отражением Запада». Кроме того, до Лермонтова дошли сведения, что Николай I назвал роман «жалкой книгой, показывающей большую испорченность автора».

В «Предисловии» Лермонтов говорит о простодушии и молодости русской публики, привыкшей к сочинениям, в которых господствует прямое нравоучение. Его роман – произведение иное, реалистическое, в котором на смену авторскому нравоучению приходит тонкая ирония, позволяющая «объективировать» героя, отделить его от автора. Лермонтов указал на типичность героя, портрет которого составлен «из пороков всего нашего поколения в полном их развитии».

«Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? – спрашивает Лермонтов и отвечает. – Извините. Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины. <…> Будет и того, что болезнь указана, а как её излечить – это уж Бог знает!» Лермонтов здесь подсмеивается над читателями. Отказываясь от лечения болезни путём прямого морализаторства, он ведь находит другое, кажущееся ему более эффективным «лекарство» – лечение пороков с помощью «горьких истин».

Композиция романа и её содержательный смысл

Случайно ли отказался Лермонтов от хронологического принципа в расположении повестей, вошедших в роман, от порядка их первоначальной публикации? Почему «Фаталист» оказался в конце романа? Почему повесть «Максим Максимыч» Лермонтов поместил не за «Таманью», а сделал ее второй в романе, идущей за повестью «Бэла»? Какой смысл преследовал автор, публикуя повести в следующем порядке: «Предисловие», «Бэла», «Максим Максимыч», «Журнал Печорина (“Предисловие”, “Тамань”, “Княжна Мери”, “Фаталист”)»?

Вслед за этим возникает и другой вопрос: почему Лермонтов нарушил хронологическую последовательность в освещении жизни Печорина? Ведь фабула, соответствующая этапам этой жизни, должна была продиктовать Лермонтову совсем другое расположение повестей: 1. «Тамань» – высланный из Петербурга Печорин с подорожной по казённой надобности едет на Кавказ и сталкивается с контрабандистами. 2. «Княжна Мери» – после участия в сражении, где он познакомился с Грушницким, Печорин отдыхает на водах. 3. «Бэла» – за дуэль с Грушницким Печорин сослан в отдаленную кавказскую крепость под начало Максима Максимыча. 4. «Фаталист» – Печорин по делам службы отлучается на две недели и живёт в казачьей станице. 5. «Максим Максимыч» – спустя пять лет Печорин проездом из Петербурга в Персию встречается во Владикавказе с Максимом Максимычем и повествователем. 6. «Предисловие к “Журналу Печорина”» играет роль последней части, в которой сообщается о смерти героя на обратном пути из Персии.

Для чего же Лермонтов «спутал» всё в своем романе, отступив от последовательного жизнеописания героя?

На эти вопросы в своё время ответил Белинский. Он сказал: «Части этого романа расположены сообразно с внутренней необходимостью». А далее он пояснил: «Несмотря на его (романа – Ю. Л.) эпизодическую отрывочность, его нельзя читать не в том порядке, в каком расположил его сам автор: иначе вы прочтёте две превосходные повести и несколько превосходных рассказов, но романа не будете знать».

Указав на «внутреннюю необходимость», которой подчинена композиция романа, Белинский приблизился к самой сути её содержательного смысла. Свободное обращение со временем даёт Лермонтову возможность обрисовать Печорина с разных сторон, в разных обстоятельствах жизни, постепенно приближая его к читателю.

В повести «Бэла» Печорин воспринимается глазами Максима Максимыча, человека из народа с цельным и глубоко русским складом ума и характера. Сквозь призму народного сознания крупно и выпукло высвечиваются самые коренные противоречия в характере главного героя. Но понять, проанализировать их истоки, проникнуть в тонкую психологическую их подоплёку простодушный штабс-капитан не может.

В следующей повести «Максим Максимыч» происходит смена ракурса повествования: Печорин сталкивается с самим автором-рассказчиком, обладающим гораздо большей проницательностью. Его глазами оценивается глубокий разрыв Печорина с людьми из народа и одновременно даётся его психологический портрет. А затем идут одна за другой три повести из «Журнала Печорина», в которых слово получает сам герой, анализирующий себя с предельной степенью проникновенности и дающий возможность читателю заглянуть в его душу изнутри.

В романе изображается готовый, уже сложившийся характер Печорина. Поэтому для его раскрытия не требуется последовательного жизнеописания: внешние факты его биографии подчинены задачам внутреннего самораскрытия. А для этого важно показать героя не в повседневном жизненном обиходе, а в яркие, кульминационные мгновения жизненного пути. Здесь Лермонтов использует хорошо освоенные им традиции «байронической» поэмы с так называемым «вершинным» принципом композиции: отказом от последовательного изображения жизни героя в её будничном течении, выхватыванием из её потока «мгновений», когда предельно обостряются конфликты и максимально раскрываются не только очевидные, но и скрытые, потенциальные свойства его характера.

Внимание к «внутреннему человеку» отличает роман от «Евгения Онегина». На перекличку между Печориным и Онегиным обратил внимание Белинский. «Печорин Лермонтова, – писал он, – это Онегин нашего времени». «Несходство их между собою гораздо меньше расстояния между Онегою и Печорою».

Указывая на это сходство, Белинский обратил внимание и на различие. Онегин является в романе человеком, «которому всё пригляделось, всё прилюбилось». Онегин скучает. «Не таков Печорин. Этот человек не равнодушно, не апатически несёт свое страдание: бешено гоняется он за жизнью, ища её повсюду; горько обвиняет он себя в своих заблуждениях. В нём неумолчно раздаются внутренние вопросы, тревожат его, мучат, и он в рефлексии ищет их разрешения: подсматривает каждое движение своего сердца, рассматривает каждую мысль свою».

Духовное путешествие Печорина, человека с романтическим складом ума и характера, проходит по тем мирам русской жизни, которые были давно освоены в романтических повестях и рассказах писателей – предшественников Лермонтова. Главы романа «Герой нашего времени» сохраняют отчетливую связь с основными типами романтических повестей: «Бэла» – восточная или кавказская повесть, «Максим Максимыч» – повесть-путешествие, «Тамань» – разбойничья повесть, «Княжна Мери» – «светская» повесть, «Фаталист» – повесть философская. Каждая из лермонтовских глав-повестей посвящена описанию какого-то одного культурного уклада, уже освоенного романтической литературой. «В каждой из них, – пишет исследователь романа А. М. Крупышев, – автор вместе со своим героем сталкивается и полемизирует с устоявшимися в предшествующей литературе конфликтами и развязками… В каждой главе Печорин оказывается внутри определённого уклада культуры и становится от него зависимым. Всякий раз, попадая в условия новой для него среды, Печорин в конце концов начинает руководствоваться в своём поведении правилами, ей присущими: в главе “Бэла” он ведёт себя как горец, в “Тамани” – как контрабандист, в “Княжне Мери” – как светский жуир и дуэлянт, в “Фаталисте” – как “любомудр”-философ».

Но во всех этих «мирах», где находили себя герои романтической литературы, Печорин остается без приюта и без пристанища. Через судьбу Печорина-романтика Лермонтов разоблачает изнутри неизбывный драматизм романтического мироощущения, уже не способного дать удовлетворяющий современную личность ответ на вопрос о смысле человеческого существования.

Обдумывая прожитую жизнь перед дуэлью, Печорин пишет в свой журнал: «…Зачем я жил? для какой цели я родился?.. А верно она существовала, и верно было мне назначенье высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные; но я не угадал этого назначенья…» Здесь же герой приближается к пониманию причин своей жизненной драмы, заключённых в самой природе романтического мироощущения. Человек романтического образа мысли оказывается пленником своего «я», своих эгоистических страстей и желаний. «Моя любовь, – продолжает Печорин, – никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил; я любил для себя, для собственного удовольствия…» Но такая любовь, лишённая самоотдачи, обречена на дурную бесконечность, ибо она не знает насыщения и успокоения. «…Я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страданья – и никогда не мог насытиться». Вся жизнь героя превращается, таким образом, в мучительную пытку. Стремясь вырваться из плена своего эгоистического «я» и зачерпнуть хоть каплю «запредельной» жизни, Печорин всякий раз терпит катастрофу и остается наедине с самим собой. Живая жизнь остается для него «пиром на празднике чужом».