Текст книги "Хожение за три моря"

¹⁹³ Султан выѣхал из града Бедеря восмой мѣсяцъ по Велице дни – далее описано войско Мухаммеда III, выступившего в поход на крепость Белгаон. По индийским источникам выезд из Бидара состоялся в марте 1473 г., по Афанасию Никитину получается, что в январе, так как путешественник отметил Пасху в этом году в мае. Численность войска Мухаммеда III дана в хрониках в общей форме, указанием, что рать была бесчисленна, что воинов было как песчинок на берегу моря. Афанасий Никитин сообщает конкретные цифры как войска одной, так и другой стороны. Однако при этом следует иметь в виду два обстоятельства. Во-первых, численность рати отдельных «возырей» указана номинально, т. е. столько, сколько каждый из них должен был выставить. Во-вторых, воинов сопровождала прислуга, так что численность каждого отряда и армии в целом была значительно меньше. Обращает на себя внимание, что число слонов указано более точно; большая их численность только у султана и его брата. «Трудно понять, как может существовать в походе такая огромная армия, с таким количеством людей и животных, – пишет Ф. Бернье, не раз сопровождавший индийские войска во время их передвижения по стране. – Но для этого надо принять во внимание, что индийцы очень умеренны и непритязательны в пище и что из всей этой огромной массы всадников едва ли десятая или даже двадцатая часть ест мясо. Им нужно только их кичери, смесь риса с овощами, которую они поливают соусом из жареной муки с маслом; этим они вполне довольствуются. Кроме того, надо иметь в виду, что верблюды чрезвычайно выносливы в работе и легко переносят голод и жажду; им надо немного пищи, и они едят все что угодно. Как только армия приходит на стоянку, погонщики верблюдов выводят животных на поля, и те едят там все, что попадется. Кроме того, те самые купцы, которые торгуют на базарах в Дели, обязаны снабжать базары в походе. Все мелкие торговцы, имеющие лавочки на базарах в Дели, держат их и в армии; они делают это по принуждению или по необходимости; наконец, что касается фуража, то эти бедные люди шныряют повсюду по деревням и скупают и забирают, что попадется. Обыкновенно они прибегают к тому, что сгребают специальными лопатами поля и собирают траву, которую продают армии иногда дешево, а иногда и по дорогой цене» (Бернье, 311).

¹⁹⁴ а 6 возыревъ индийских – важное указание Афанасия Никитина на то, что феодальная верхушка Бахманидского султаната состояла не только из мусульман, хотя последние и преобладали: их двадцать из названных путешественником двадцати шести везиров. Далее Афанасий Никитин рассказывает о конфликте с везирами-индусами, которые выставили в общей сложности сорок тысяч конных и сто тысяч пеших: «И султан ополѣлся (разгневался) на индѣян, что мало вышло с ним…».

¹⁹⁵ да сто лютых звѣрей – речь, вероятно, идет о гепардах, которых вели каждого «на двою чепѣх». «Александрия»» повествует о том, что в войске индийского царя Пора были обученные для войны львы: «повелѣ и обрѣте… лвов, иже бяше на брань учинены ходити»». А среди добычи александрова войска повесть называет «лвов ловных» и «пардусов» (ПСРЛ, вып. 6, с. 118, 129).

¹⁹⁶ А с ындѣйским авдономом – по-видимому, здесь говорится о махарадже Виджаянагара. – Авдоном (греч.) – независимый правитель. В переводе Н.С. Ліа ева сказано «самодержец», от греч. «автократ».

¹⁹⁷ двеѣсте тысяч конных людей – цифра слишком высокая, в Троицком изводе – «двѣ» тысячи, но другим почерком исправлено на «двЬсте».

¹⁹⁸ …правую вѣру богъ вѣдает. А праваа вѣра бога единаго знати, и имя его призывати на всяком мѣсте чисте чисто. – Это высказывание Афанасия Никитина, непосредственно примыкающее к написанной по-персидски фразе: «А Мухаммедова вера им годится», свидетельствует о том, что под влиянием долгого пребывания в иноверной среде он усвоил особое, явно не ортодоксальное с православно-христианской точки зрения мировоззрение, своего рода синкретический монотеизм (см. выше, статью «Русский “чужеземец” в Индии XV в.»). Неубедительным представляется толкование этого места Н.С. Трубецким, излагавшим мысль Афанасия Никитина так: «…хотя с виду ислам как будто помогает своим последователям, тем не менее бог-то знает, какая вера истинная, а какая неистинная» (Труб., с. 449). У Афанасия Никитина слова о «правых верах» следуют за рассказом о победах султана и заявлением о том, что «Мухаммедова вера им годится»; оговорок «с виду… как будто… тем не менее» у него нет – они произвольно вставлены Н.С. Трубецким.

¹⁹⁹ ва мѣсяцъ до улу багряма бесерменъскаго – в 1473 г. начало этого праздника приходилось на 8 мая. Значит, Афанасий Никитин окончательно оставил Бидар в апреле 1473 г., когда стало известно об окончании войны против Виджаянагара. Мухаммед III и Махмуд Гаван с войском прибыли в Гулбаргу в конце мая 1473 г. Во время возвращения из похода, как сообщает Фериштэ, умерла махдума-джехан, мать султана, и тело ее было отправлено в Бидар. Войско задержалось в Биджапуре, и султан, восхищенный окружающей местностью, даже решил остаться здесь на период дождей. Но на Декан обрушилась засуха, колодцы пересохли, и войско двинулось в Бидар. Страшное бедствие, печально известное как «биджапурский голод», продолжалось два года. Об этом, вероятно, и напоминают слова русского путешественника о «безводице».

²⁰⁰ Велик день взял в Келъбери – не имея возможности определять в Индии сроки Пасхи, Афанасий Никитин говорит, что отметил этот праздник в Гулбарге (пятый за пределами Руси) не в срок, как и предыдущий.

²⁰¹ один город взяли индийской – город Белгаон, осада и взятие которого в 1473 г. подробно описаны в индийских хрониках. Крепость была окружена глубоким рвом. Раджа Викрама (в хронике Фериштэ – Биркана) с началом осады предлагал мир, но советники Мухаммеда III отвергли это предложение, хотя некоторые и поддержали его. Они стремились к громкой победе. Под стены крепости стали подводить пороховые мины, в результате чего осаждающим удалось образовать значительную брешь. Начался штурм. Бахманидские войска встретили сильный отпор со стороны осажденных, но в конце концов ворвались в крепость. Раджа Викрама под видом посланца к султану явился в военный лагерь Мухаммеда III. Допущенный к султану, он назвал свое действительное имя. Так как он изъявил полную покорность, Мухаммед III принял его в число своих придворных. По рассказу Фериштэ, главным героем штурма Белгаона был молодой султан, которому после этого поднесли титул «лашкари» – воин, как борцу за веру. Согласно же сведениям Афанасия Никитина, главную роль сыграл Махмуд Гаван: «а град же взял индийский меликъчанъ хозя». Взятие Белгаона позволило придворным хронистам всю войну представить как победоносную для Бахманидов, с чем резко расходится оценка Афанасия Никитина: «а война ся имъ не удала».

²⁰² А индийский же салтан кадам – так Афанасий Никитин называет правителя Виджаянагара. Ю.Н. Завадовский предлагал иное чтение: «Султан хадим» (арабско-перс.), султанов слуга. Однако, писал И.П. Петрушевский, здесь, судя по контексту, имеется в виду государь Виджаянагара (Петрушевский, с. 239).

²⁰³ в Бичинѣгѣрѣ – город Виджаянагар («Город побед») на р. Тунгабхарда, столица одноименного государства, южного соседа Бахманидского султана (см. прим. 191). Город был расположен на склоне горы и окружен несколькими рядами стен. Вартема, побывавший здесь несколько десятилетий спустя, говорит о трех кругах внешних стен. Афанасий Никитин также говорит о горе («гора велика») и трех рвах: «около его три ровы». Отмечает он и то, что Тунгабхарда разделяла город на две части: «да сквозѣ его река течет». Наиболее подробно описание Виджаянагара дано Абд-ар-Раззаком Самарканди, побывавшим здесь в 1442–1443 г. в качестве посла султана Шахруха. Огромные камни в рост человека были врыты в землю на подступах к крепости. Пространство между тремя стенами было, по его словам, занято возделанными полями, садами и домами. От северных ворот города до южных ворот насчитывали два фарсанга, около 12 км. В центре находилась цитадель с царским дворцом. «А сидит в горѣ в Бичинѣгѣрѣ, – пишет Афанасий Никитин о махарадже, – а град же его велми велик». Девять ворот вели ко дворцу. Из них пять больших, день и ночь их сторожили военачальники с солдатами. Ворота вели из одного двора в другой. За большими воротами находились четыре меньших, с привратниками. Перед воротами царского дворца, рассказывает Абд-ар-Раззак Самарканди, находились четыре базара с высокими аркадами и галереями. Над всем этим высилось здание для царских приемов. В числе дворцовых зданий, поразивших его роскошью, он отмечает дворец градоначальника, около которого располагались помещения для двенадцати тысяч солдат городской стражи. Подоходный доход с увеселительных домов города шел на содержание этой стражи, составляя двенадцать тысяч фаномов в день. Дворец утопал в розах и был окружен многочисленными каналами и протоками. Город вел большую торговлю, на улицах постоянно была разнородная толпа, здесь были индийские купцы, арабские купцы, купцы из многих стран. Сюда привозили ткани, кораллы, медь, ртуть, шафран, розовую воду, опиум, сандал, камфару, мускус; из Ормуза привозили жемчуг, из Пегу и с Цейлона – драгоценные камни. На быках и ослах везли перец с Малабарского побережья. Описание внутренней части города, производившей сильное впечатление на всех путешественников, отсутствует в записках Афанасия Никитина, да и свидетелем осады, им описанной, Никитин не был: он находился в это время в Бидаре. Но Афанасий Никитин так образно передает внешний вид города-крепости, что вполне возможно, что русский путешественник, который около полугода провел в Каллуре, неподалеку от границы, посетил окрестности Виджаянагара и своими глазами видел «долъ и чюдна мѣста велми».

²⁰⁴ А на воду смотрит, а взяти нѣкуды – осаждающие Виджаянагар видели воды реки Тунгабхарды, протекавшей через город, но не смогли к ней пробиться. В словах Афанасия Никитина «под городом же стояла рать мѣсяц, и люди померли безводни, да голов велми много изгибло з голоду да з безводицы» видны признаки засухи, которая охватила в 1473–1474 гг. значительную часть Декана.

²⁰⁵ А град же взял индийской – речь идет о взятии Белгаона (ср. ранее: «один город взяли индийской» – прим. 201), а не Виджаянагара, как полагал И.П. Минаев (Минаев, с. 110). Афанасий Никитин дополняет индийские хроники, сообщая о том, что осада города была интенсивной и продолжалась двадцать дней: «день и нощь бился з городомъ 20 дни, рать ни пила, ни ѣла, под городом стояла с пушками». Хроника Фериштэ говорит о двух тысячах воинов, погибших при штурме. Русский путешественник называет общее число потерь за время осады: «а рати… изгибло пять тысяч люду добраго». Афанасий Никитин передает, что ворвавшиеся в крепость войска перебили тысячи людей, мужчин и женщин. Говорит он и о характере военной добычи: в плен взяли двадцать тысяч человек, взрослых и детей, и всех их обратили в рабство. – Меликъчан-хозя – испорченное ходжа малик-ат-тутжар, т. е. Махмуд Гаван (ср. «а земля меликханова»).

²⁰⁶ А болшаго города не взял – это замечание Афанасия Никитина относится к Виджаянагару, осажденному войсками Махмуда Гавана. Комментаторы записок Афанасия Никитина полагали весь текст от слов «А индийскый же салтан кадам» и до «А болшаго города не взял», относящимся к одному городу, Виджаянагару. Чтобы объяснить явное противоречие: «а град же взял» и «а болшаго города не взял», И.И. Срезневский писал, что Махмуду Гавану не удалось взять центра города – цитадели, в которой укрылся правитель страны. И.П. Минаев обратил внимание на другое противоречие: «По Афанасию Никитину выходит, – писал он, – что поход, который он назвал неудачным, окончился, однако, же взятием Виджаянагара» (Минаев, с. 110). В действительности в указанном тексте речь идет о двух разных городах: осада Белгаона закончилась взятием крепости, тогда как первая по времени осада Виджаянагара закончилась полной неудачей. Афанасий Никитин называет несколько обстоятельств, которые дали ему основание для оценки войны в целом – взят один Белгаон, а столица государства Виджаянагара не взята; большие потери от голода при осаде столицы, убитыми при осаде Белгаона; наконец, война эта, третья подряд, стоила огромных средств – «казны много истеряли», а расчеты на захват сокровищ раджи Белгаона не оправдались – «казны же не было никакой». Так что прав был Афанасий Никитин, подводя общий итог: «А война ся имъ не удала».

²⁰⁷ до Кулури – город Каллур, неподалеку от алмазных копей Райчуру, в междуречье р. Кистны и ее правого притока р. Тунгабхарды. За эту пограничную область, или дуаб (перс. «две воды»), не раз велись кровопролитные войны между Бахманидским государством и государством Виджаянагар. Здесь путешественник провел почти полгода. Он называет здесь только город Каллур, в котором он жил, но вполне вероятно, что побывал он и в Райчуру, городе, носящем то же имя, что и сама область, – подробные сведения об алмазных копях Райчуру имеются в другом месте записок Афанасия Никитина. В Каллуре русский путешественник знакомится с работой ювелиров-алмазников, которые занимаются украшением оружия («сулях микунет»). Перевод «шлифуют (алмазы)» неверен (Петрушевский, с. 239). Здесь, в Каллуре, Афанасий Никитин отмечает месторождение сердолика, как и в Камбее.

²⁰⁸ поидох Калики – Коилконда, город на пути из Каллура в Гулбаргу. В отличие от Срезневского (с. 59) и Минаева (с. 153), некоторые комментаторы иначе трактовали название «Калики». Так, на карте Самойлова Афанасий Никитин из района Бидара совершает путешествие в Кожикоде (Каликут) и обратно, что не исключалось и позднейшими комментаторами (Петрушевский, с. 239). Однако если бы Афанасий Никитин из Каллура направился в Кожикоде (Колекот у Афанасия Никитина), он должен был бы дважды пересечь значительную часть Декана, и в описании его пути появились бы города государства Виджаянагар, главным портом которого являлся Кожикоде. Между тем после «Калики» Афанасий Никитин сразу называет Гулбаргу и Аланд. В результате другой трактовки (Коилконда-Голконде) на некоторых картах путешествия Афанасия Никитина появилась славившаяся алмазными копями Голконда (Петрушевский, с. 239). Однако у Афанасия Никитина описаны лишь алмазные копи Райчуру; о «Калики» же говорится только, что там «базар велми велик».

²⁰⁹ поидох ко Аменъдрие, и от Камендрия к Нарясу, и от Кинаряса к Сури – неясно, о каких именно трех городах между Аландом и Дабхолом говорит путешественник. Разночтение первых двух названий, возможно, объясняется присоединением предлога к наименованию города. Это одно из мест в записках Афанасия Никитина, которое дало основание Н.М. Карамзину заметить, что путешественник «называет города, которых нет на карте Индии» (Карамзин Н.М. История государства Российского. СПб., 1817, т. VI). Возможно, Сурь – Сурапур, как предполагали Срезневский (с. 59) и Минаев (с. 153). Но никак не Сурат, что допускал И.П. Петрушевский (с. 239); Сурат слишком далеко расположен к северу; мимо него корабль Афанасия Никитина прошел на пути из Камбея в Чаул в самом начале путешествия. Установление хронологической канвы дает дополнительные данные для уточнения маршрута. На последний, самый спорный этап путешествия, от Бидара до Дабхола, приходится около 9 месяцев (см. прим. 210). Более месяца провел Афанасий Никитин в Гулбарге, пять – в Каллуре. На путь от Гулбарги до Дабхола могло уйти около 30 дней («ходят сухом месяц»). Остается полтора-два месяца. Сюда входит пребывание в Коилконде и время пути от Гулбарги до Каллура и обратно. За это время требовалось покрыть расстояние примерно в 400 км. На путешествие в Кожикоде (24–30 дней морем от Дабхола, по данным Афанасия Никитина), как и в Сурат, времени не остается.

²¹⁰ до Велика дни за три мѣсяцы, бесерменьскаго говѣина – Никитин указывает здесь на соотношение в данном году двух переходящих дат православного и мусульманского календаря. В 1474 г. начало поста Рамазан приходится на 20 января, а Пасха на 10 апреля. Период между этими датами в 1472 г., который по датировке Срезневского считался временем отъезда путешественника, не превышает полутора месяцев. Таким образом, в порт Дабхол, о котором он был столь наслышан, Афанасий Никитин пришел в начале 1474 г.

²¹¹ увидѣх горы Ефиопскыа – нагорный берег Северо-Восточной Африки. Западнее Африканского Рога есть вершины до 2 тыс. м. Во время первого плавания Афанасия Никитина по Индийскому океану переход от Ормуза до Чаула занял более месяца, но тогда корабль по крайней мере несколько раз заходил в промежуточные порты. Обратное плавание пришлось на январь – март, т. е. период зимних муссонов. Перемена направления ветров и течений привела к тому, что индийскую таву, на которой находился русский путешественник, снесло к югу. Более месяца Афанасий Никитин находился в открытом море. И только в начале следующего месяца путешественник увидел землю. Это был берег Африки. Вместо Персидского залива корабль очутился на подходах к Красному морю. Это было совершенной неожиданностью для Афанасия Никитина и его спутников, и им было чего опасаться. В течение столетий сюда, к Адену, шли груженные товарами корабли. Плыли сюда и паломники в Мекку и Медину. Но не менее известны были эти места из-за пиратов, действовавших у берегов «ладононосной Барбарии» (Книга Марко Поло, с. 201). Так что понятно отчаяние спутников Афанасия Никитина, будь то мусульмане или индийцы. Впрочем, и европейцам в этих местах грозила не одна лишь опасность потерять товар, но и быть насильственно обращенными в ислам. Мы помним, что Афанасий Никитин особо отметил это обстоятельство, поясняя, почему нельзя ему было воспользоваться путем «на Мякку». Описывая ужас, охвативший его спутников, Афанасий Никитин приводит их восклицания, а затем дает русский перевод. В одном из более ранних «Хожений» русского паломника, пережившего нападение пиратов в Средиземном море, ярко нарисована картина абордажа. «И среди пути наиде на нас корабль котаньский, разбойници злии, – рассказывает Зосима, возвращавшийся в Черное море из Аравии в 1420 г. – и разбита корабль, акы дивии зверие и разсекоша наш а го корабельника на части и ввергоша его в море и взяша яже во нашем корабле. Меня же, убогого, ударили копейным ратовищем в грудь и глаголюще: “Калуере, поне духата кърса”, еже зовется “деньга золотая”» (ЧОИДР, 1871, кн. I, с. 30). «Едином сукманце оставила, – продолжает Зосима, – а сами скачуще по кораблю, яко дивии зверие, блистающиеся копии своими, и мечи, и саблями, и топоры широкими. Паки взыдоша на корабль своей, отъидоша в море». Впрочем, Афанасию Никитину и его спутникам удалось благополучно высадиться на берег. «В той же землѣ Ефиопской бых пять дни… зло ся не учинило. Много раздаша брынцу (от перс. «бириндж» – рис), да перцу, да хлѣбы ефиопом, ини судна не пограбили». Какую сторону Африканского Рога имел в виду русский путешественник? Обычно на картах предположительный путь Афанасия Никитина показан со стороны океана до восточного берега Сомали. В книге К.И. Кунина «Путешествие Афанасия Никитина» (М.: Географгиз, 1947), изданной под редакцией Э.М. Мурзаева, путь корабля прочерчен севернее – к африканскому побережью Аденского залива. Есть и третье решение. В тексте записок Никитина сказано: от места высадки до Моската путешественник плыл 12 дней, что недостаточно, если высадка произошла значительно южнее. Значит, имеется в виду более северная точка – аравийское, а не африканское побережье. Поэтому в «Очерках по истории географических открытий» И.П. Магидович относит место высадки к району островов Куриа-Муриа (М.: Просвещение, 1967). Однако аравийская гипотеза расходится с другими данными. Во-первых, она предполагает ошибку Афанасия Никитина и экипажа корабля относительно страны, к берегам которой они пристали («горы Ефиопские», «земля Ефиопская»), а также этнической принадлежности ее жителей. Между тем Афанасий Никитин четко разделяет Аравию, где уже побывал, и Африку. Первую он называет Арабъстаном и Оранской землей, тогда как характеризуя значение индийского порта Дабхол, пишет, что сюда «съѣзжается вся поморья Индийская и Ефиопская». Во-вторых, аравийская гипотеза не учитывает общей продолжительности плавания, а оно длилось около трех месяцев: Афанасий Никитин отплыл из Индии «за три месяцы» до Пасхи, которую отметил в Маскате. Следовательно, переход от места высадки в «земле Ефиопской» до Маската должен был продолжаться более 12 дней. Так что дело, вероятно, не в ошибке Афанасия Никитина и его спутников, а в неточной передаче при переписке буквенного обозначения числа дней плавания на этом этапе путешествия. Цифровые расшифровки времени в пути не раз различны в разных списках «Хожения за три моря», например, время в пути от Умри до Джуннара, от Бидара до Гулбарги, от Трабзона до Бопалы. Поэтому наиболее вероятным представляется вариант пути, указанный в книге В.И. Кунина.

²¹³ В Мошкате же шестой Велик день взял – в аравийский порт Маскат русский путешественник попадает вторично (см. прим. 59). Но отмечает лишь, что встретил здесь шестой день Пасхи за пределами Руси. В Маскате Афанасий Никитин имел, вероятно, возможность узнать точный срок Пасхи, что объясняет его указание на время отъезда из Индии: «до Велика дни за три мѣсяцы».

²¹³ Из Шираза поидох к Вергу – город Эберку, в северной части провинции Фарс на торговом пути между Йездом и Ширазом. Афанасий Никитин провел здесь десять дней. Второе путешествие по Ирану – с юга на север – Афанасий Никитин совершает значительно быстрее и несколько изменив прежний маршрут. После Ормуза Афанасий Никитин сразу называет город Лар, однако вряд ли он мог миновать Старый Ормуз (через который следовал в первый раз), расположенный как раз против острова Джераун. Скорее всего он поехал в Лар по знакомой дороге. Из Лара, где Афанасий Никитин провел три дня, он направляется в Йезду, но на этот раз – западной дорогой, через Шираз (см. прим. 169). Афанасий Никитин впервые попадает в Шираз, но проводит здесь всего неделю. Теперь у него основная часть времени уходит на передвижение. Подолгу он нигде не останавливается.

²¹⁴ к Лагани – Исфахан, большой город в центральной части Ирана, на р. Зендеруд. Исфахан лежит на равнине, окруженной горами. Следуя большим западным путем, Афанасий Никитин из хорошо знакомого ему Йезда направляется в Кашан на этот раз не через Наин, а через Исфахан. «История Исфахана», составленная в 1329 г., повествует о 44 городских кварталах, сотнях мечетей и многочисленных базарах. Но на рубеже XIV–XV вв. на город дважды обрушивалась волна нашествия. Войска Тимура разрушили город при подавлении восстания 1387 г., а в 1452 г. его опустошили войска Джеханшаха Кара Коюнлу. Посетивший Исфахан в 1472 г. вскоре после Афанасия Никитина Иосафат Барбаро пишет, что окружность города с предместиями составляла около 10 миль, однако осталось здесь не более 50 тыс. жителей. Какое впечатление произвел на современников разгром Исфахана, видно из следующих строк, принадлежавших великому среднеазиатскому поэту Алишеру Навои, потрясенному горестями Хорасана. Он сравнивает судьбу Исфахана с заброшенными руинами Рея:

 
Не говори: это страна!
Это страшное обиталище свирепости.
Ад появился, когда исчез рай.
Кто начнет ее рассматривать,
Вспомним Исфахан и Рей.
 

Афанасий Никитин видел оба эти страшных памятника войны (см. прим. 14). В Исфахане Афанасий Никитин не провел и недели и направился далее – в Кашан. В первый раз в Кашане Афанасий Никитин провел месяц, а теперь – всего несколько дней. И здесь окончательно определяется направление маршрута его второго путешествия через Иран. Он расстается с возможностью вернуться прежним путем через Мазендеран и поворачивает на Тебриз.

²¹⁵ к Куму – Кум, город на торговом пути из Кашана в Тебриз. По словам Барбаро, в Куме было 20 тыс. домов, т. е. около 90 тыс. жителей. Город сильно сострадал от монгольского нашествия. В 1474 г. Кум посетил Амброджо Контарини, заметивший, что здешний рынок изобиловал всякого рода местными произведениями и мелкими товарами. «В Куме, – писал Федот Котов, – город, только худ, зделан из глины, что садовой замет, да башни. А с приезды от Савы – шахов двор и карамсараи стройно место и ряды, и карамсараи, и товары есть, а овощов всяких много… А ис Кума ходят в Мултанецко царство, в Ындею на вьюках на верблюдах» (Котов, с. 40).

²¹⁶ в Саву – Савэ, небольшой город к северу от Кума. В округе выращивали хлопок, пшеницу, сады приносили богатые урожаи инжира, айвы, яблок, груш и гранатов. Во время монгольского нашествия город был разрушен, сгорела прекрасная библиотека, погибли астрономические инструменты. «А в Саве посад невелик, – писал Федот Котов, – города нет; ряды и карамсараи все каменное, а овощов всяких много» (Котов, с. 40). Отсюда до Кума «два дни ходу ровным местом промеж гор» (там же). При описании своего путешествия от Кашана и далее Афанасий Никитин не называет ни времени в пути, ни длительности остановок на этом участке. Вероятно, останавливался он ненадолго, да и пути не только через Малую Азию, но и по Северному Ирану были знакомы на Руси. От побережья Персидского залива до Султании считалось около 60 дней пути; при этом от Исфахана до Катана – пять дней, от Кашана до Кума – два, до Савэ – еще два, от Савэ до Султании – девять-десять, а от Султании до Тебриза – еще пять-шесть дней. За вычетом остановок Афанасий Никитин прошел этот путь примерно за два месяца, т. е. двигался с обычной скоростью каравана. Сопоставляя эти данные с первым путешествием Афанасия Никитина по Ирану, мы можем сделать вывод, что теперь у Афанасия Никитина не было необходимости, передвигаясь из города в город, неспешно торговать, чтобы заработать на дальнейшую дорогу. Тогда он, вероятно, вел розничную торговлю скорее всего тканями, судя по городам, которые он посетил. Теперь он либо имел некоторую сумму денег, вывезенную из Индии, либо располагал товаром, который можно было быстро распродать. Полагают, что Афанасий Никитин торговал драгоценными камнями (В. Десны, И.П. Петрушевский), сведения о которых сохранили его записки. Но вероятнее всего, это были «перец да краска», которые были столь дешевы по ту сторону океана и которые так ценились в Иране. Во всяком случае, рассказывая о товарах, находившихся с ним при возвращении из Индии, Афанасий Никитин прямо упоминает о пряностях (Л, л. 457 об.).

²¹⁷ к Султанию – город Султания расположен на высокогорье, здесь сходились большие «шахские дороги» (шахрах): восточная – Султания – Рей – Верамин – Нишапур (и далее на Балх и на Герат), северная – Султания – Ардебиль – Дербент; южная – Султания – Хамадан – Багдад – Мекка; «между западом и югом» – Султания – Савэ – Кум – Кашан – Исфахан – Шираз – Ормуз; западная – Султания – Тебриз – Эрзурум – Эрзинджан – Сивас – Конья в Малой Азии. При взятии Султании войсками Джеханшаха Кара-Коюнлу город был разорен, и, по словам Иоасафата Барбаро, здесь насчитывалось всего 7–8 тыс. жителей. «А Султанея была царство древнее, – писал Федот Котов, – и город был каменной, добре велик. И в том болшом городе кремль, нутреняй город. А в кремле нутренном, сказывают, больших дворов было болши 20, опричь большого города и посадов. А ныне тот болшой город разорен до основания. А у нутренего города только одна стена да дву башни, и ров, да заросль. А тепере посадишко, да ряды и карамсараи, а все каменное – и царского двора ворота с столбы каменые добре высоки…» (Котов, с. 56). Хозяйственное значение Султании постепенно перешло к Казвину.

²¹⁸ до Тевризя – в середине XV в. Тебриз, густонаселенный город, лежал на пересечении важных караванных путей, столица державы Узуна Хасана. Сюда поступали лучшие ткани, изготовленные в городах Ирана, жемчуг Персидского залива, шелк-сырец из Гиляна и Закавказья, шерстяные ткани Халеба и Бруссы, западноевропейские ткани, краски и пряности Индии. Но еще более знаменит был город мастерами-ремесленниками, изготовлявшими ткани из шелка, шерсти и хлопка, шали, ковры, сафьян, изделия из серебра и меди, ювелирные изделия, а также оружие. Расцвет Тебриза, начавшийся с конца XIII в., отмечали Ибн-Батута, Марко Поло, Одорик из Порденоне. «Много там и других городов и городищ, – говорится в «Книге» Марко Поло, – но Торис самый лучший в целой области». Венецианский путешественник отмечает пестроту населения: тут и персы, и армяне, и грузины, мусульмане, несториане и якобиты. «Народ в Торисе торговый, – пишет Марко Поло, – и занимается ремеслами; выделывают тут очень дорогие золотые и шелковые ткани. Торис на хорошем месте; сюда свозят товары из Индии, из Бодака (Багдад), Мосула, Кремзора (Гармсир) и из многих других мест; сюда за чужеземными товарами сходятся латинские купцы. Покупают тут также драгоценные камни, и много их здесь. Вот где большую прибыль наживают купцы, что приходят сюда» (Книга Марко Поло, с. 60). У Марко Поло немало ярких описаний мест, сделанных им по рассказам. Был ли он сам в Тебризе? Некоторые комментаторы сомневаются в этом, полагая, что он спустился к Басре и оттуда морем достиг порта Ормуз. Но сомнения эти напрасны. Во-первых, путешественник описывает свой путь по Ирану с севера на юг. Во-вторых, он передает при этом и личные впечатления. Так, он прямо говорит, что расспрашивал «многих жителей» в городе Савэ, лежащем на пути из Тебриза на юг. Так что приведенное выше описание Тебриза – свидетельство очевидца. При Джеханшахе, разорившем Исфахан и Султанию, в Тебризе была воздвигнута великолепная Синяя мечеть. При Узуне Хасане, как раз во время путешествия Афанасия Никитина, в Тебризе строились медресе Насрийэ и огромный крытый рынок Кайсарийэ. Так что во времена Афанасия Никитина на фоне запустения многих городов особенно резко бросалось в глаза строительство, развернувшееся в столице.

²¹⁹ поидох в оръду Асанбѣгъ – не застав Узуна Хасана в Тебризе, Афанасий Никитин направляется в его ставку. Обычай кочевать по стране Узун Хасан сохранил и после того, как стал правителем Ирана. Выезды на место зимнего или летнего кочевья совершались в окружении двора и войска и довольно подробно описаны венецианскими послами Иосафатом Барбаро и Амброджо Контарини. Летом 1475 г. Узун Хасан принимал посла Ивана III в ставке, находившейся в 25 милях от Тебриза. О внешнем облике Узуна Хасана дают представление несколько зарисовок, которые принадлежат перу Контарини и Барбаро. «Худой и высокий», замечает Амброджо Контарини, добавляя, что характер у него очень живой и выражение лица все время меняется. «Когда в гневе он переходит границы, то становится даже опасен. Но, – тут же извиняет посол державную особу, – при всем том он был весьма приятным человеком» (Барбаро и Контарини, с. 92). Барбаро рассказывает, как шах демонстрировал свои сокровища. Особенно запомнился ему один рубин (он называет его «балас») – огромный, с мелкой вязью арабских букв по краю. На просьбу шаха приблизительно оценить его стоимость венецианец, желая польстить владельцу, ответил: «Если бы я назвал его цену, а балас имел бы голос, то он, вероятно, спросил бы меня, встречал ли я действительно подобный камень; я был бы вынужден ответить отрицательно. Поэтому я полагаю, что его нельзя оценить золотом. Может быть, он стоит целого города» (Барбаро и Контарини, с. 70–71). Венецианский посол не раз описывает такие «пиршества для глаз», которые устраивал в его присутствии Узун Хасан. '