Текст книги "Хожение за три моря"

⁹¹ к Бедерю, к болшему их граду – так Афанасий Никитин называет Бидар – главный город Бахманидского султаната. «Бедер же их стол…», – говорит он в другом месте (Л, л. 447). Обычный перевод – «большой город», хотя у Афанасия Никитина там, где речь идет о размерах города, употреблено иное слово – «великий». Столичный город – «Великая Бедеръ», как передает Афанасий Никитин индийское название Маха Бидар, – поразил путешественника многолюдием населения и роскошью двора Мухаммеда III. «А град есть великъ, – пишет Афанасий Никитин, – а людей много велми» (Л, л. 447). Русский путешественник видел выезды султана, возвращение войск после длительных войн и выступление в новый поход. Долгое время живя здесь, он близко познакомился с жизнью города и различных слоев населения. Это дало ему возможность описать особенности быта и обычаев индийцев. Основную массу городского населения составляли мелкие торговцы, ремесленники и другой трудовой люд. В Бидаре, как и в других крупных городах, была сосредоточена знать, чиновники, мусульманское и индуистское духовенство, купцы, ростовщики, – словом, вся социальная верхушка феодального общества. Потребности столицы не могли быть удовлетворены за счет сельской округи и местного ремесленного производства, что служило стимулом для развития торговли, в том числе внешней. Бахманидский султанат охватывал самый центр Деканского полуострова. Во времена Афанасия Никитина султанат граничил на севере с Гудражаратом и Мальвой; с Ориссой на востоке; государством Виджаянагар – на юге. На рубеже 60–70-х гг. XV в. государство Бахманидов расширило свои владения от моря до моря. Бидар стал столицей в 1429 г. До этого главным городом султаната была Гулбарга. Город и крепость были обнесены мощными стенами. На протяжении 4 км крепостных стен, окружавших цитадель, были размещепы 37 массивных бастионов, многие из которых как раз перед приездом Афанасия Никитина были приспособлены для использования пушек. Несколько ворот вели в цитадель. Между цитаделью и городом были расположены друг за другом трое ворот. Первые ворота служили прикрытием для вторых, которые носили название Шарза Дарваза. Третьи ворота, Гумбад Дарваза, наиболее мощные, с куполом, напоминали архитектуру Дели. Дворцовая стража состояла из мусульман, должности же писцов занимали индусы из высшей касты брахманов. По ночам город с факелами объезжала конная стража, подчинявшаяся начальнику гарнизона. «Город же Бедерь, – пишет Афанасий Никитин, – стерегут в нощи тысяща человѣкъ кутоваловых, а ѣздят на конех в доспѣсех, да у всѣх по свѣтычю» (Л, л. 447 об.). Большое впечатление произвел на Афанасия Никитина дворец султана. «А дворъ же его чуден велми, все на вырезе да на золоте, и послѣдний камень вырезан да златом описан велми чюдно; да во дворѣ у него суды розные» (Л, л. 447 об.). Богато орнаментированная резьба по камню, покрывавшая всю стену, как ковром, была характерна для индийской архитектуры того времени. Возможно, это описание навеяно желанием дать описание, сопоставимое с описанием дворца индийского царя Пора в «Александрии» (Сербской): «Палата бо его на четыре перестрѣлы долга (в четыре полета стрелы длиною) и широка вельми, златы же стены ояху, покров весь злат и столпове все златы, жемчугом и камением украшены бяху» (ПЛДР, вып. 5, с. 128). Среди сосудов, упоминаемых русским путешественником, были, вероятно, и черненые медные, с инкрустацией. По месту производства они уже стали известны на всем Востоке под названием «бидри». Древнерусская форма «сосуды» ввела в заблуждение И.П. Минаева, и он прокомментировал это слово, приведя справку о суде шаха и об индийских сельских судах (82–89).

⁹² до Кулонкеря 5 дни, а от Кулонгеря – неясно, какой именно город имеет в виду Афанасий Никитин; судя по контексту – южнее Бидара; гири (инд.) – город.

⁹³ до Кольбергу – Гулбарга (на языке маратхи «Кульбарга»), длительное время, до 1429 г. была столицей Бахманидского султаната. Ее укрепления с хорошо сохранившимися стенами были окружены широким рвом. Одной из наиболее значительных ранних построек города является мечеть, построенная в 1366–1367 гг. в стиле, неизвестном в других местах Индии. Среди других памятников выделяется гробница Феруз-шаха (1420 г.) с двумя примыкающими друг к другу куполами. Это одно из последних сооружений до перенесения столицы в Бидар. Вторично, в апреле – мае 1473 г., в Гулбарге Афанасий Никитин провел более месяца.

⁹⁴ колко ковов – кос (инд.) – мера длины, разная в разных областях Индии; от 3 до 10 км. Афанасий Никитин не раз пользуется этой мерой, считая в кове по 10 верст (Л, л. 454 об.).

⁹⁵ торгъ… на камки – камка, цветная шелковая ткань, расшитая золотом, парча. Хорошо известна на Руси, куда ее привозили из Ирана, Средней Азии, Турции и через Кафу. В Тверь при князе Борисе приезжали из Шавруновой орды, т. е. владений сына Тимура султана Шахруха (1401–1447), послы с «камками драгими» и «атласами чюдными».

⁹⁶ по кентарю – кантар (араб.) – мера веса, около 50 г. Известна на Руси; Торговая книга начала XVI в. указывает вес кантара равным 2,5 пуда, т. е. 40 кг.

⁹⁷ в городкѣх по 12 человѣкъ в доспѣсех, да всѣ с пушками да с стрелами – на Руси пушки известны с XIV в. Летопись отмечает наличие пушек в войске тверского князя Бориса, вышедшего на поддержку московского великого князя Василия II. Особенности боя на слонах до Руси донесла «Александрия», хотя и в полусказочной форме: «Пор же 100 тысяч лепанд (искаж. элефантов) привед, рекше слоны, и ковчеги (башенки) на них деревянии сотвори и коемъждо ковчеге по двадесять человек вооруженных, и на бой на Александра пошли» (ПЛДР, вып. 5, с. 122). Афанасий Никитин говорит далее, что обычно в башенке находилось шесть воинов, и лишь на больших слонах – 12 воинов; он сообщает, что доспехи укрывали слона, что башенки были окованы (Л, л. 453). Эту подробность – деревянные башенки окованы по краям – сообщает и русский дипломат, находившийся в Иране и видевший там процессию, следовавшую за индийским послом (Русско-индийские отношения в XVII в. М., 1958, с. 33); в его описании башенки названы «чердаки». Как писал современник Афанасия Никитина Никколо Конти, «жители ближней части Индии в бою используют дротики, мечи, наручи, круглые щиты, а также луки. Жители других частей Индии носят также шлемы, кольчуги и латы. Жители Центральной Индии используют баллисты и те орудия, что мы называем бомбардами, а также другие боевые приспособления для осады городов». Афанасий Никитин сообщает также, что у воинов на слонах были не только пушки, но и пищали (Л, л. 453); пишет он и о коротких копьях для метания – дротиках, называя их «сулицами» (Л, л. 444). Отмечает он и особый вид больших луков («а иные с луки великими с прямыми»). Об этом виде вооружения индийцев писал еще Арриан, использовавший описание Неарха, флотоводца Александра Македонского во время похода его в Индию. «Пехотинцы, – говорит Арриан, – носят у них лук, равной величины с тем, кто его носит; опустив нижнюю часть его в землю и упершись в него левой ногой, они так и пускают стрелы, натягивая насколько возможно тетиву назад; а стрелы у них длиною немного меньше трех локтей… На левой руке они носят легкие щиты из необработанной кожи… у некоторых вместо лука – дротики. Все носят мечи…» (Арриан. Индия, гл. 16 – Вестник древней истории, 1940, № 2, с. 243).

⁹⁸ Алядинандъ – Аланд, город к северо-востоку от Гулбарги, примерно в 45 км. Афанасий Никитин указывает расстояние от столицы – около 120 км («От Бидара 12 ковов»). Праздник памяти местного святого шейха Ала-ед-дина приходился, как сообщает далее Афанасий Никитин, на октябрь («две недѣли по Покровѣ») и длился восемь дней (Л, л. 447).

⁹⁹ на память шиха Аладина, а на русскый на Покров – Афанасий Никитин трижды указывает время этого местного праздника: дважды «на Покров» (Л, л. 446 об., 455) и один раз более определенно – «две недѣли по Покровѣ» (Л, л. 447). Праздник Покрова приходился на 1 октября.

¹⁰⁰ Есть в том Алянде – Афанасий Никитин передает местные поверья, отразившие культ совы (санскр. гхука; гхугуа на хинди; гхукху на языке урду).

¹⁰¹ А мамоны – мамон (греч.), в русском просторечье «брюхо», «обжора». Мамоны Афанасия Никитина толковались различно: Срезневский полагал, что слово это значит обезьяна (маймун); в английском переводе М. Виельгорского оно передано как «дикие кошки». Минаев подчеркивал, что Афанасий Никитин отличал мамон от обезьян и что вряд ли они занимались ловлей кур или живут по скалам. «Мамун на хинди, – писал Минаев, – значит змей; их, вероятно, и разумел Никитин в данном месте» (Минаев, 127). Однако здесь и далее Афанасий Никитин имеет в виду хищников, в данном случае, судя по повадкам, некрупного хищника, возможно, из семейства виверровых; по-видимому, то же, что «пятнистые шакалы» у Арриана; греческое название этого животного обозначает «пожирающий». Комментаторы видят в нем «виверру цибетовую» Линнея (Арриан. Индия, гл. 15. – ВДИ, 1940, № 2, с. 242). Во второй раз Афанасий Никитин, рассказывая о «Шабаге», употребляет тот же термин «мамон», но говорит о звере с иными повадками: «да по лѣсу у них мамоны ходят да обезьяны, да по дорогам людей дерут; ино у них ночи по дорогам не смѣют ѣездити обезьянъ дѣля да мамон дѣля» (Л, л. 451 об.). В этом случае речь может идти о леопарде.

¹⁰² А у них есть князь обезьянъскый – Возможно, русский путешественник и слыхал отрывки из «Рамаяны», где действует царь обезьян Валин, полководец Хануман, сын бога ветра Вайю, стоявший во главе обезьяньего войска (Махабхарата, Рамаяна. Пер. с санскритск. М., 1974). Минаев в этом сомневался, полагая, что Афанасий Никитин почерпнул свои сведения просто из «разговоров о боге Ханумане» (71), но ведь эти самые рассказы в таком случае и основывались на сюжетах «Рамаяны», знание которых распространено в самых широких кругах населения.

¹⁰³ А салтан (не)велик, 20 лѣт – Мухаммед-шах III из династии Бахманидоз (1463–1482 гг.), полное имя – Шамсуддин Мухаммедшах ибн Хумайюн. В год приезда Афанасия Никитина в Индию шаху было семнадцать лет, в год отъезда – двадцать. Это место по-разному передано в Летописном и Троицком изводах: «невелик» в первом, и «велик» во втором. Аргументом в пользу «молодости» султана была датировка Срезневского, согласно которой получалось, что Мухаммеду III в год приезда Афанасия Никитина было всего пятнадцать лет. В редакции XVII в. (Сухановский список и список Ундольского) это место передано как «салтан великий» (С, л. 414 об.). В сочетании с возрастом – 20 лет – вряд ли можно считать, что Афанасий Никитин полагал, что султан еще слишком молод для правления («а держат бояре»), скорее здесь скрытое осуждение правителя, который все управление передал «боярам». Тот же смысл сохраняется и при принятии трактовки редакции XVII в.

¹⁰⁴ Есть хоросанецъ меликтучаръ бояринъ, ино у него рати… а у Меликхана а у Харатхана – Меликтучар – малик-ат-туджжар Махмуд Гаван; Афанасий Никитин дважды говорит о его войске, уступавшем по численности лишь войску шаха – «седит на 20 тмах», «у него двѣсти тысящь рати своей». – А у Меликхана 100 тысячъ — этих слов в Летописном изводе нет; их сохранил Троицкий извод. – Меликхан – Малик Хасан Бхейри, носивший почетный титул низам-уль-мульк, был наместником Теленганы. После административной реформы, проведенной Махмудом Гаваном, наместничество в Теленгане было разделено на два: одно, с центром в Раджамандри получил Малик Хасан, второе, с центром в Варангале – Азим-хан. Губернатором Телинганы Малик Хасан был назначен после карательного похода, который закончился взятием главных городов области. Возвращение из этого похода наблюдал в Бидаре Афанасий Никитин (см. прим. 188–189). Здесь Афанасий Никитин называет его по титулу «мызамылк» (игкаж. низам-ульмульгі). По происхождению брахман, перешел в ислам, службу начал при дворе в Бидаре, затем стал во главе группировки «деканцев»; соперник Махмуда Гавана, казни которого ему удалось добиться, и Юсуфа Адиль-хана Саваи, наместника Даулатабада, которому покровительствовал Махмуд Гаван. После смерти последнего Малик Хасан стал великим везиром, но вскоре с согласия шаха был убит новым фаворитом – Касим Барид-шахом, который впоследствии основал собственное государство с центром в Бидаре (родоначальник династии барид-шахов в 1498 г.). При распаде Бахманидского султаната Ахмад сын Малик Хасана основал династию низам-шахов в Ахмеднагаре. Малик Хасан, как указывает Афанасий Никитин, располагал вторым, после Махмуда Гавана, войском по численности (100 тысяч). Фаратхан – по мнению Минаева, вероятно, то же лицо, что фахр-уль-мульк, один из тарафдаров (Минаев, 81); И.П. Петрушевский в имени, названном Афанасием Никитиным, видел иранское имя Фархад. Титул факр-уль-мульк носил Фатхулла Дарьяхан, наместник Берара; носил он также титул имад-уль-мульк; после распада Бахманидского султаната основал династию имадшахов в Бераре (1484 г.). По созвучию имени и по тому, что он упоминается далее как участник похода в Теленгану, это должен быть Фатхулла Дарьян-хан. См. прим. 188–189.

¹⁰⁵ Салтан же… с матерью – мать Мухаммеда II, носившая титул махдумаджехан («повелительница мира»), играла большую роль в придворной жизни Бахманидского султаната. Вдова Хумайюн-шаха (1457–1461 гг.) покровительствовала Махмуду Гавану. В короткое правление своего малолетнего сына Низам-шаха (1461–1463 гг.) мать-регентша поручила управление двум везирам из иноземцев: тюрку, получившему титул ходжа-и джехан, и персу Махмуду Гавану. «После вступления на престол в 1463 г. брата Низам-шаха, Мухаммед-шаха III, Махмуд Гаван отделался путем убийства от своего товарища по везирату ходжа-и джехана с помощью царицы-матери, а затем заставил и ее удалиться в частную жизнь и все управление государством сосредоточил в своих руках, получив от юного государя титул «ходжа-иджахан» (что приблизительно может быть переведено как «министр мира»). Индийские придворные хроники расходятся относительно даты смерти махдумы-джехан: по Фериштэ, она скончалась во время похода на Балгаон, тогда как Таба Табаи говорит о ее смерти в связи с более ранними событиями – возвращением Махмуда Гавана после войны за Келну и Гоа («примерно в это время»). Свидетельство Афанасия Никитина, видевшего махдуму-джехан после этого события, во время торжественных выездов в город (Л, л. 447, 455), подтверждает верность сведений хроники Фериштэ.

¹⁰⁶ стерегут в нощи тысяща человѣкъ кутоваловых – Афанасий Никитин сообщает о действиях городской стражи, подчиненной градоначальнику. – Кутувал (перс.) – комендант крепости. О важной роли, которую лица, занимавшие эту должность, играли в жизни индийских городов, писал И.П. Минаев. «Его особому вниманию, – писал ученый, используя сведения, содержащиеся в сборнике средневековых источников, изданных Элиотом, – были поручены ночные патрули; но были у него и другие многообразные обязанности: он был хранителем города; должен был знать все, что делается в городе, начиная от наиболее посещаемых домов и кончая имуществом, ремеслами и промыслами жителей, все должно было быть в его ведении; он обязан был иметь полную опись домам и наиболее посещаемым дорогам. Он разделял город на кварталы, назначая особых надсмотрщиков в эти части города. Надсмотрщики вели журнал всему происходившему в их кварталах; журналы за печатью надсмотрщиков вместе с другими известиями передавались кутвалу, который, сверх того, имел в своем распоряжении шпионов» (Минаев, 81). Сходные обязанности имел су-баши в городах Османской империи. См. прим. 229.

¹⁰⁷ футунов – полагали, что Афанасий Никитин так называет золотую монету, чеканившуюся в государстве Виджаянагар; сведение о ней сообщает Абд-ар-Раззак Самарканди. В других местах Афанасий Никитин упоминает футы, говоря о сборах в храме: «по двѣ шешькѣни пошлины на бута, а с коней по четыре футы», а также фуны: «рабы и рабыни-наложници дешевы – четыре фуны хороша, 5 фун хороша и черна» (Л, л. 448, 449). Согласно Минаеву, «паням», «фанам» (на тамильском языке) – южноиндийская монета разной ценности в разных местностях, золотая и серебряная. Эти сведения приведены у Петрушевского (222), полагавшего, что футун, фута и фуна – все тот же фанам. В статье А.Е. Крымского «Що таке “фута” і “футунь” Афанасия Нікітіна XV віку?» (в кн.: Записки історично-філологічного відділу Всеукраінсько'і АН, 1928, кн. 19, с. 265 и сл.) дается иное толкование: фута – это фудда (араб.), серебряная монета; футун – это фудтын, двойственное число от фудда, т. е. два серебреника. Возможно, речь идет о монете двойного достоинства по отношению к другой серебряной монете (фута у Афанасия Никитина).

¹⁰⁸ о заговейнѣ о Филиповѣ… о Рожествѣ – Филиппов пост длится с 14 ноября до Рождества, которое приходится на 25 декабря. «Приидох к Кафу за 9 дни до Филипова заговѣниа», – пишет Афанасий Никитин в другом месте (Л, л. 458).

¹⁰⁹ до Великого заговейна – Великий пост начинается за семь недель до Пасхи, т. е., учитывая подвижность Пасхи, в феврале – начале марта.

¹¹⁰ а имя ми Офонасей, а бесерменьское имя хозя Исуфъ Хоросани… не учали прыти – обычай пользоваться восточными именами, созвучными христианским, был распространен среди европейцев, живших на Востоке. Так, венецианца Иосафата Барбаро называли Юсуфом (Барбаро и Контарини о России, с. 68). – Хозя Исуф Хоросани – ходжа (господин) Юсуф из Хорасана («Хорасанский»). «Нисба (прозвище по месту происхождения или длительного жительства) “Хорасани” заставляет, – писал И.П. Петрушевский, – предполагать «существование каких-то (торговых?) связей, завязанных нашим путешественником с хорасанскими купцами… В пользу такого предположения говорит и заступничество „хозяйочи Махмета хоросанца“ за Афанасия Никитина перед местным правителем – ханом в Джупнаре, и частые упоминания Афанасия Никитина о хорасанцах в Индии» (с. 222). Но ведь Афанасий Никитин сам был в Восточном Иране, так что уже это давало ему право в мусульманской среде в Индии называть себя «хоросанцем». Недоразумением представляется утверждение, что «индийцы неоднократно предлагали Никитину перейти в свою веру, но был и такой эпизод, когда Афанасий открыл им свою веру, – они доверились ему, не стали от него ничего скрывать – ни о еде своей, ни о торговле, ни о своих молитвах, ни о вере» (ПЛДР, вып. 5, с. 18). Афанасий Никитин различал «индеян» (индуистов) и «бесермен» (мусульман). Индусы, узнав от Афанасия, что он не мусульманин, не стали ничего скрывать от него – ни о своих молитвах, ни о вере, ни о еде, ни о торговле (там же, с. 456–457), но они не предлагали Никитину перейти в их веру, да и не могли предлагать, так как индуистом можно стать только по рождению. Предлагали Никитину, и притом неоднократно, перейти в их веру мусульмане (там же, с. 452–453, 466–467).

¹¹¹ а буты – бут (перс.) – идол, кумир; здесь боги индийского пантеона. Рассказывая далее о посещении индуистского храма, Афанасий Никитин дает описание некоторых виденных им статуй и скульптурных изображений. Слова Афанасия Никитина: «оны (индусы) сказывают: вѣруем въ Адама, а буты, кажуть, то есть Адамъ и род его весь» следует понимать в смысле поклонения идолам, и основаны они, по-видимому, как писал И.П. Петрушевский, «на плохо понятых путешественником объяснениях индуистов, у которых не было культа Адама… Возможно, Афанасий Никитин отождествил с Адамом Атмана, который, по учению брахманизма (индуизма), представляет первооснову всего существующего, мировую душу или божество (эпитет Брахмы), понятое в пантеистическом аспекте». Подобное мнение было высказано еще Минаевым (Минаев, с. 133–134). «Возможно, впрочем, – добавляет И.П. Петрушевский, – что здесь почитание индийского мифического первочеловека Ману отождествлено с иудейско-христианско-мусульманским почитанием первочеловека Адама» (Петрушевский, с. 223). Не отразилось ли здесь также представление об аватарах – перевоплощениях божества, известное в индуизме? Минаев был склонен отрицать это., хотя признавал, что учение это было известно Афанасию Никитину (Минаев, с. 133). Описывая храм Парвати, Афанасий Никитин называет несколько аватар, которые как бы рассказывают историю о том, «какъ бутъ чюдеса творил, какъ ся имъ являлъ многьши образы». См. прим. 114. В Индии Афанасий Никитин услышал об Адаме, когда ему рассказывали об острове Силян (Шри-Ланка). Гору Серендиб (ныне Пик Адама) христиане и мусульмане почитали, согласно легенде, как первый пункт в мире, куда ступила нога первочеловека Адама после изгнания из рая. См. прим. 143.

¹¹² А вѣръ въ Индѣи всѣх 80 и 4 вѣры – «Число это, – писал И.П. Минаев, – нужно принимать как приблизительно точное; различных сект в Индии всегда было много, и едва ли можно предполагать, что в XV в. кто-либо был в состоянии сообщить Афанасию Никитину истинную их цифру. Ученый добавлял, что в его время (статья написана в 1881 г.) известно 90 сект» (Минаев, с. 133). Считая возможной трактовку слова «вер» как сект и ответвлений индуизма, И.П. Петрушевский предполагал и другую возможность: Афанасий Никитин говорит: «а вѣра с вѣрою ни пиеть, ни ястъ, ни женится» – значит, он мог смешивать с религиозными сектами индийские касты и их подразделения, насчитывающиеся сотнями (Петрушевский, с. 222).

¹¹³ и свѣщахся съ индтьяны поити к Первоти – это паломничество к индуистской святыне, к храму Парвати (Шрипарвати), подтверждает близость русского путешественника к местному населению. Судя по характеру разговоров, индусы, с которыми он «спознался», занимались торговлей и, следовательно, принадлежали к сословию вайшиев. А судя по характеру храма, посвященного Шиве и его супруге Парвати, они принадлежали к секте шиваитов. В этой-то среде Афанасий Никитин и почерпнул в основном свои сведения о торговле и о религиозных взглядах индусов. Интересно сравнение индусского храма как священного места с Иерусалимом для христиан и Меккой для мусульман. В другом месте он вновь возвращается к этому сравнению: «Тотъ их Иерусалимъ, а по-бесерменьскыи Мякька, а по-рускы Ерусалимъ, а по индѣйскый Парватъ (Т, л. 379). По всей вероятности, это храмовый комплекс, расположенный на южном берегу р. Кистны и, следовательно, по ту сторону границы Бахманидского султаната. Это – один из двенадцати наиболее почитаемых шиваитских храмов. Афанасий Никитин находился под влиянием рассказов своих знакомых и полагал, что храм Парвати, куда он с ними совершил паломничество, самый почитаемый. Сюда, записал он, «съезжается вся страна Индийская». Таким образом, здесь сказалось то же преувеличение, что и при оценке значения Бидара – «Бедер же их стол Гундустану бесерменскому» (38). Прямое сравнение христианских святых мест со священными местами других религий не часто встречается у средневековых европейских авторов, хотя, например, подобное сравнение есть у Марко Поло (59). Некоторые комментаторы считали, что в этом путешествии у Афанасия Никитина был только купеческий интерес: попасть на большую ярмарку. Однако следует заметить, что Афанасий Никитин и на ярмарках интересовался не только куплей-продажей. Описание ярмарки в Аланде он дополняет рассказом об индийских поверьях, а описание ярмарки у храма Парвати – описанием индийской скульптуры, сравнивая ее при этом с уже известными ему памятниками: храмовый комплекс Парвати «есть с пол-Твѣри»; статуя «бута» напоминает ему статую Юстиниана в Константинополе. См. прим. 120.

¹¹⁴ их бутхана – бутханэ (перс.) – дом идола, кумирня, храм. По описанию конца XVIII в. храмовый комплекс Парвати состоял из нескольких храмов, обнесенных стеной, имевшей в длину 660 футов, а в ширину 510 футов; в ограде находились также сад и пруд. Ограда выстроена из правильно обточенных камней сероватого цвета и имеет в вышину от 24 до 27 футов. С внешней стороны ограда украшена резьбой – изображением фигур. В описании XVIII в. указаны лишь девять камней, вошедших в ограду и покрытых изображениями (Минаев, 131). Афанасий Никитин говорит о двенадцати «венцах» с изображениями, хотя называет далее лишь четыре изображения. Названные Афанасием Никитиным изображения не совпадают полностью с аватарами Вишну, которых к тому же десять. Первые три воплощения Вишну, согласно индийской мифологии, – рыба, черепаха и вепрь. Однако первая аватара связана с человеком: по одной из версий, Вишну спасает Ману, первочеловека. Как по изображению, так и по месту – четвертое, полностью совпадает с аватарой Вишну в качестве Нарасимхи, человекольва: «четвертое, человѣкъ, а образом лютаго звѣря». Ханумана нет среди аватар, но в мифе о седьмой аватаре – Вишну в облике Рамы, Хануман действует в качестве его союзника. Ганеша, бог с головой слона, сын Шивы и Парвати, так что его изображение должно было быть в храме Шивы. По-видимому, в описании Афанасия Никитина присутствует контаминация – он соединил в одно рассказы из разных мифов о разных богах.

¹¹⁵ сажень – мера длины в русской системе мер: сажень = 4 локтя = 8 пядей. Московская система опиралась на пядь в 19 см (малая пядь), локоть в 38 см и сажень в 152 см; новгородская – на пядь в 22–23 см, которой соответствовал локоть в 44–46 см и сажень в 174 см (до конца XV в.).

¹¹⁶ на чюдо бутово – здесь ежегодный праздник в честь Шивы, отмечаемый в феврале – марте; носил название Шиваратри («ночь Шивы»). Что речь идет именно об этом, отмечаемом по всей Индии празднике, свидетельствует описание, которое Афанасий Никитин дал изображению «бута», перед которым стоит скульптурное изображение быка. См. прим. 120–121.

¹¹⁷ и бороды, и головы, и хвосты – место неясное; возможно, последнее слово попало сюда случайно, так как часто встречается в предшествующем тексте; в Троицком изводе этого слова нет.

¹¹³ по двѣ шешь кѣни …по четыре футы – кени, серебряная монета, известная и на севере Индии; шеш (перс.) – шесть. Обычно понимали это место как указание на монету в 6 кени (Минаев, с. 130; Петрушевский, с. 224). При чтении: «по двѣ шешь кени» получается, что пошлина варьировалась, брали в пользу храма от двух до шести кени. О футах см. прим. 107.

¹¹⁹ А съезжается к бутхану всѣх людей – называя далее общее число приезжающих на торжественный праздник, Афанасий Никитин, видимо, хотел сказать, что их великое множество (ср. рус. тьма «темь»). Лек – лакх (инд.), 100 тысяч. Буквально получается: «двадцать тысяч лакхов, а бывает, что и сто тысяч лакхов». Но число «лакх» может означать и просто большое множество. В переводе Н.С. Чаева слово «лакхов» опущено. В комментариях И.П. Петрушевского – «всех людей было тысячу леков». В действительности, в тексте «Хожения» по Троицкому изводу, с которого делался перевод, стоит «бысть», которое переведено как «было». Однако правильный текст читается в Летописном изводе – «бысты», что по-тюркски значит «двадцать».

¹²⁰ бут… аки Устенеянъ царь Цареградскый – Афанасий Никитин описывает статую Шивы, атрибутом которого являлся трезубец («копие» Афанасия Никитина), а спутником – бычок Нанди («а перед бутом стоит вол»). Некоторые комментаторы видели в нем то Будду, то Ханумана. Действительно, слово «бут» первоначально означало Будду, но затем было перенесено на всякого вообще идола (ср. прим. 111). «Афанасий Никитин не мог найти в Индии, – писал И.П. Петрушевский, – ни буддистов, ни буддийского культа» (Петрушевский, с. 222–223). Афанасий Никитин видел священный шнур, перекинутый через плечо Шивы, но не понял этого, отсюда появилось: «хвост у него через него» (ср. перед этим: «а хвост через него сажень»). В сумеречном свете рассматривая храмовые изображение, Афанасий Никитин, наслышанный о Ханумане, казалось, разглядел «видение обезьянино». Долгое время считалось, что Афанасий Никитин, даже если допустить, что он ранее бывал в Константинополе, не мог сам видеть статуи Юстиниана I (527–567 гг.), «так как еще до завоевания Константинополя османскими турками (1453) этой статуи уже не было на месте, оставалась только служившая для нее пьедесталом порфировая колонна» (Петрушевский, с. 224–225). Поэтому комментаторы «Хожения» полагали, что сравнение индийской статуи со статуей византийского императора могло быть навеяно описанием этой статуи русскими паломниками – Стефаном Новгородцем (около 1350 г.) или дьяконом Зосимой (1420 г.). «Тут стоит столп чуден вельми, – записал Стефан Новгородец, – а по верху стоит У стенная велик на коне, велми чуден, аки жив, в доспесе одеян срацинском, грозно видети его, а в руце держит яблоко злато велико, а на яблоце крест, в правую руку от себя простре буйно… на Срацинску землю к Иерусалиму». Зосима также говорит, что Юстиниан «правую руку держит распростерту». Это положение руки и дало повод Афанасию Никитину для сравнения: «да руку правую поднялъ высоко да простеръ еѣ, аки Устенеянъ». О статуе Юстиниана упоминают и западные путешественники. Так, Клавихо, побывавший в Константинополе в 1404 г., пишет, что всадник «держит правую руку высоко, с кистью открытой». Как установила О.А. Белоброва, статуя Юстиниана не была разрушена в 1453 г.: статуя стояла на колонне еще в 1490 г. Об этом свидетельствует Гартман Шедель; книга его с изображением статуи вышла из печати в 1493 г. – Белоброва О.А. Статуя византийского императора Юстиниана в древнерусских письменных источниках и иконографии (Византийский временник. 1960, т. XVII, с. 114–123). О.А. Белоброва установила также, что уже в начале XV в. на Руси существовало изображение Софийского собора со статуей Юстиниана, и в 1408–1409 гг. оно попало в Тверь. Следует предположить, пишет исследовательница, что Афанасий Никитин не только был знаком с описаниями статуи, но и видел ее книжное изображение на Руси (там же, с. 118). Между тем факт сохранности статуи Юстиниана в годы жизни Афанасия Никитина позволяет предположить, что он сам мог видеть эту статую и, следовательно, еще до своего последнего путешествия «за три моря» побывал в Константинополе. Известна традиция, согласно которой авторы «Хожений» сравнивали вновь увиденное с тем, что видели раньше.

¹²¹ А перед бутом же стоит волъ велми велик – речь идет об изображении быка Нанди, спутника Шивы.

¹²² сыты – сыта (рус.) медвяный напиток, распространенный на Руси: водяной раствор «сытили» медом. В другом месте Афанасий Никитин также употребляет такую формулу: «а вина есми не пивал, ни сыты» (Л, л. 454). Вероятно, так Афанасий Никитин называет какой-нибудь местный напиток. Об изготовлении в Индии «вина» и «браги» см. прим. 80.

¹²³ А едят, покрываются платомъ – так в Летописном изводе; в Троицком – «а ядять иные, покрываются платомъ» – запрет есть с человеком другой касты, и даже вместе с женой, содержится в некоторых шастрах (Минаев, с. 137).