Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

Во главе Боевой Организации стоял член-распорядитель, обладавший диктаторскими полномочиями, хладнокровием и колоссальными организационными способностями. В Боевой Организации шел большой приток желающих совершить теракт, большое количество пожертвований. В начале ХХ века то, что политическое убийство – это все равно убийство человека, чья вина не установлена судом, революционеров уже не останавливало. Не взорванные министры внутренних дел империи в день отставки с поста официально пили за то, что остались живы. Главным критерием политического убийства была, все же не должность, а одиозность сановника, общественное мнение, чиновник, как символ самодержавных репрессий. К 1905 году террор стал массовым, Центральный Комитет партии эсеров уже был не в состоянии контролировать все имперские террористические акты. Первыми в революционной убийственной очереди стояли градоначальники и губернаторы, любители массовых расправ над рабочими, крестьянами, студентами. Виктор Чернов писал: «Мишени террористических ударов партии были почти всегда самоочевидны. Ведь смысл террора был в том, что он как бы выполнял не писанные, но бесспорные приговоры народной и общественной совести». Произвол стал нормой не только у самодержавия, но и у революции. Террористов называли героями, политическое убийство – подвигом, и так считали не только революционеры, но и многие члены общества. Революционное насилие было единственным способом противостоять произволу монархи. Политическое убийство стало отчаянным, последним и неизбежным ответом революционеров на длительное и неумолимое злоупотребление самодержавия властью. Царской виселице отвечали револьверы революции, а вскоре в оппозиционной среде запели: «Мало веры в револьверы, надо бомбы в них кидать». В империи пошла война на уничтожение противников, и в итоге победителей не оказалось.

Азеф знал почти все об эсеровских акциях, но, когда ему было выгодно, а так случалось часто, в докладах Департаменту полиции ограничился намеками, которые не помогали, а сбивали охранников и жандармов. Азеф знал каждый шаг своего начальника Гершуни и своего заместителя Савинкова, но их не выдал. Когда Савинкова в Севастополе опознали и взяли филеры, Азеф дал колоссальные деньги на подкуп тюремщиков, и Савинкова вывел на свободу из каземата караульный офицер. Азеф действовал так, чтобы полиция не могла заявить, что им не было доложено о новой конспирации и акте, а товарищи революционеры не могли обвинить его в провалах. На эсеровских браунингах выбивалась надпись «по делам твоим воздается тебе», и они стреляли точно в цель все чаще и чаще. Взрывались революционные бомбы, падали навсегда столпы самодержавия, и обо всем этом в подробностях знал Азеф, державший охранников почти всегда с завязанными глазами. Полицейские были уверены, что Азеф почему-то будет доносить сам на себя, и авторы так и не смогли определить, сколько они перед этим выпили. Охранники, достойные продолжатели дел идеологов имперской провокации Судейкина и Зубатова, ждали от тысяч секретных сотрудников самопожертвования, верили в самодостаточность и непогрешимость полицейской агентуры, и в ужасной шахматной партии монархии и революции теряли одну фигуру за другой. Разговоров о ничьей вскоре не стало и к королю приближался и приближался «мат».

Азеф сообщил в Департамент полиции о готовящемся покушении на уфимского губернатора Богдановича, когда он уже был убит. Азеф сообщил охранникам, что Плеве будет убивать Егор Сазонов, он сделал это так, что эсеровского боевика полиция опознала через две недели после удачного покушения, пред которым Азеф, Савинков и Сазонов жили на одной квартире и готовились к министерскому взрыву. Азеф подготовил убийство московского генерал-губернатора и великого князя Сергея Александровича, оказывавшего колоссальное влияние на внутреннюю политику империи, и ни чем не выдал себя своим полицейским кураторам. Во время партийного суда над Азефом было официально установлено, что он в пользу революции делал намного больше, чем в пользу полиции. Только после поражения революции 1905–1907 годов Азеф стал верой и правдой служить почти только Департаменту полиции и поэтому был раскрыт революционерами. Он сам принимал в Боевую Организацию юношей и девушек, и вскоре подводил их под самодержавную виселицу.

Евно Азеф не был ни монархистом, ни революционером. Кажется, у него вообще не было политических убеждений. Он сравнивал свою провокаторскую заработную плату и суммы, находившиеся в партийной кассе Боевой Организации, которыми он распоряжался единолично и бесконтрольно, и думал о собственной выгоде. Авантюрист и циник беспокоился в первую очередь о наживе. Посредник-коммерсант стал посредником-политиком, получая прибыль от монархии и революции и не очень переживая, кто из них понес больший урон. Азеф не был интеллектуалом и оратором, но добился в партии и оппозиции необыкновенного престижного статуса, в партии, где действовали высокие интеллигенты. Он воспользовался доверчивостью и наивностью революционеров-идеалистов, их самопожертвенностью, их культом геройства. Азеф был известен хладнокровием, энергичностью и ловкостью, и эти качества нравились его товарищам. Ни кто из них не знал, что Азеф бесстрашен, потому что безнаказан от полиции и сыска. Центральный Комитет партии социалистов-революционеров до конца не верил, что секретный сотрудник так много может делать для революции.

Полицейские генералы поставили Азефу задачу проникнуть в центр партии эсеров, и он давал им только те сведения, которые не могли ему повредить. Он поступал так, как считал нужным и сообщал только то, что сам хотел сообщить. Генералы хорошо это понимали и между собой называли Азефа «прохвостом, сукиным сыном и зверем». Благодаря ему, они получали чины, ордена и премии и всех все устраивало. Какое там еще самодержавие? Стоит, и слава богу, а деньги нужны всегда. Генералы могли проконтролировать своего супер-агента, но делать этого не хотели. Они, для своего повышения, объявили о колоссальной премии тому, кто предупредит покушение на Николая II. Азеф, само собой, такое покушение организовал, и, само собой, его предотвратил. Премия была получена и опять все были довольны – сановники орденами, провокаторы с деньгами и чудом спасенный ими царь-государь. При этом он, конечно, организовал убийства губернаторов, министра и даже дяди царя, но иначе как бы он узнал об императорской опасности? Евно Азеф и Департамент полиции имперского МВД для того, чтобы иметь возможность предупреждать государственные преступления, их совершали и им это нравилось.

Только после убийства Сипягина Азеф сообщил в Департамент полиции, что Гершуни имеет отношение к Боевой Организации. Он знал, что Гершуни находился в Киеве, но полицейским говорил, что он где-то на юге. Ему был не выгоден арест Гершуни, на товариществе с которым держалось положение Азефа в партии. Подозрения, в случае ареста руководителя Боевой Организации, неизбежно пали бы на Азефа, который уже имел представление, какими денежными средствами располагает партия эсеров и ее Боевая Организация. В Департаменте полиции Азеф получал меньше, чем у Гершуни, и гордость имперской провокации берегла гордость имперской революции.

Гершуни поручил Азефу организовать в Швейцарии динамитную мастерскую и провокатор справился с заданием блестяще. Он докладывал Ратаеву: «Я занял активную роль в партии социалистов-революционеров и мое положение несколько опасно. Отступать теперь уже невыгодно для дела, но действовать тоже необходимо очень и очень осмотрительно». Азеф сообщил полицейскому начальству, что Гершуни организовывает за границей динамитную мастерскую, но не сказал, что дело поручено ему. Руководители МВД, Плеве, Лопухин и Зубатов предложили Азефу любым способом попасть в Боевую Организацию, в которой он уже исполнял одну из ведущих ролей. Гершуни практиковал «короткие револьверные удары». После выяснения маршрутов террористической цели, царского сановника, группа во главе с Гершуни совершала покушение, в котором обычно было много импровизации, и главный эсеровский боевик блестяще владел этим даром и Зубатов совершенно справедливо называл его «вдохновленным художником-террористом». Гершуни находился рядом с Балмашевым на Исаакиевской площади в момент покушения на Сипягина, на Невском проспекте во время покушения на Победоносцева, в уфимском городском саду во время убийства Богдановича, в харьковском саду «Тиволи» во время покушения на губернатора Оболенского.

Азеф доложил в Департамент полиции, что Боевой Организацией руководил Мельников, а Гершуни только собирал деньги и террористов для покушений. Азеф не доложил полиции, что именно ему Гершуни поручил собирать сведения об образе жизни имперского министра внутренних дел Вячеслава Плеве.

Зубатов без Азефа определил, что во главе Боевой Организации стоял Гершуни. Николай II объявил МВД, что озолотит того, кто арестует главного эсеровского боевика. Полицейские генералы приказали Азефу сдать Гершуни, но Азеф сказал, что сначала пусть его озолотят на 50 000 рублей. Департамент полиции хотел присвоить царские деньги себе, а агенту дать в лучшем случае процентов пять от всей суммы. Охранники и провокатор от жадности не договорились и Азеф доложил Гершуни, что за его голову Зимний дворец дает два имения с землей. В марте 1903 года в Москве встретились руководитель Боевой Организации и его помощник и Гершуни назначил Азефа своим преемником, передав ему все связи, пароли, конспиративные квартиры, боевиков и кассу. После московской встречи группа Гершуни выехала в Уфу и в начале мая убила там губернатора Богдановича. Гершуни написал и отправил в Центральный Комитет эсеров отчет о покушении для дальнейшей публикации:

«Просят переиздать. Партия социалистов-революционеров. «В борьбе обретешь ты право свое». Ко всей сознательной и трудовой России.

Свершилось то, что должно было свершиться. По постановлению Боевой Организации Партии социалистов-революционеров 6 мая в городе Уфе убит виновник злодейской расправы над Златоустовскими рабочими уфимский губернатор Н. Богданович. Убит среди бела дня в городском парке, на глазах многочисленной публики девятью пулями революционеров, членов Боевой Организации. Самоотверженно и геройски выполнив принятую на себя святую миссию, сразив палача народа, борцы нанесли царской власти тяжелый удар, вырвались из ее рук и благополучно скрылись. Привет вам, отважные борцы от партии, радостно принимающей вас, ушедших от виселицы, снова в свои ряды. Радость партии разделят все, кому дорого дело русской революции.

6 мая надолго останется памятным уфимцам. В этот день царская власть справляла свой праздник и торжествовала. Ирония судьбы. Минуты счастливого представителя царя уже были сочтены. В четыре часа дня на глазах многочисленной публики к ногам губернатора бросается пакет, а вслед один за другим гремят выстрелы. Губернатор пластом валится на землю. Имея в виду, что были случаи, когда царевы слуги падали не от пронзившей их пули, а от страху, стрелявший направляет последнюю пулю палачу в сердце. Выполнив свое дело, стрелявший член Боевой Организации скрывается. Большинство бывших поблизости бежит в сторону, за скрывшимся бросаются несколько человек, но, очевидно, вид революционера, пригрозившего преследователям кинжалом и револьвером, был достаточно внушительным, и погоня отстала. Замеченный толпой товарищ, воспользовавшись этим моментом, скрылся и как в воду канул. Посланная вслед погоня городовых, солдат и казаков рыскала до вечера, но следы были утеряны.

Силе впечатления на публику способствовало то, что мотивы убийства сейчас же стали известны, и администрации не удалось по-своему осветить злодейский поступок. Брошенный губернатору пакет был тут же на месте кем-то вскрыт, прочитан и стоустая молва содержание его разнесла по всему городу. В пакете был приговор.

Настроение приподнятое. У всех, понимавших и чувствовавших значение Златоустовский злодеяний, вырвался вздох облегчения. «Слава богу, не прошло, значит даром-то», – слышится в самых различных кругах. Растерянность властей такая, что они не решаются пока сообщить об акте в газете. Когда мы пишем эти строки, 6 мая вечером, скрывавшийся находится в безопасном месте, хотя опасность еще не миновала. Уфа город маленький, пути сообщения скверные и выбраться отсюда очень трудно».

Григорий Гершуни благополучно выехал по рекам из Уфы в Саратов, встретился там с Брешковской и дал телеграмму своим в Киев, указав время и место прибытия. Из Киева Гершуни собирался выехать в Европу и собрать там членов Боевой Организации для утверждения плана террористических работ.

В Киеве охранное отделение возглавлял ученик Зубатова ротмистр Спиридович, будущий руководитель личной охраны Николая II. Один из его агентов, студент Розенберг, с агентурным псевдонимом «Конек» сообщил ему, что случайно видел на конспиративной квартире в больнице у Бессарабского рынка телеграмму, в которой говорилось, что на станцию Киев-2 под Киевом 13 мая приедет кто-то очень важный из революционеров. Спиридович проверил все телеграммы, полученные Одессой за последние три дня. В телеграмме на адрес больницы было написано: «Папа приедет завтра. Хочет повидать Федора Дарнициенко». Спиридович собрал всех своих сотрудников и утром 13 мая набил ими всю Дарницу, особенно дачную железнодорожную станцию. Полиция в штатском заполнила Киев-первый, Киев-2 и Боярку. В охранном отделении остался только один дежурный. Фотографию Гершуни получили сотни полицейских и жандармом, но целый день никто на него похожий с поездов под Киевом не сходил. Спиридович, хотевший озолотиться, специально ориентировал весь личный состав охранников на арест именно Гершуни, хотя совсем не был уверен, что приезжает именно он.

В шесть часов вечера на станции Киев– второй лично знавший Гершуни филер опознал его по взгляду. У станции конки «Лебедь» руководителя Боевой Организации взяли сразу пять филеров и сразу забрали его браунинг. В участке Спиридович опознал Гершуни окончательно, который сказал, что жандармам и по тринадцатым числам везет.

Хотя политических преступников до суда не ковали, по приказу из Петербурга Гершуни заковали в кандалы и главный эсеровский боевик их поцеловал. Вечером 14 мая его под сильным офицерским конвоем увезли в столицу империи. Всех киевских охранников наградили деньгами, чинами и орденами, но озолотить, как обещал Николай II, конечно, забыли. Вместо награды Департамент полиции распустил слух, что Гершуни выдал именно студент Розенберг. Сам Гершуни говорил, что не верит этому и его выдал кто-то из Центрального Комитета партии эсеров, но Азефа, до самой своей смерти не подозревал. Сам Азеф, увидевший, какие средства находятся в кассе Боевой Организации, возможно, действительно выдал Гершуни, чтобы занять его место. Вообще, когда Азеф узнавал, что кто-то в среде революционеров работал на охранке, он без колебаний выдавал его товарищам по партии. Конкуренты ему были не нужны. Самому мало.

Григория Гершуни судили в феврале 1904 года. На суде он держался так, что один из великих князей назвал его героем, а один из судей воскликнул: «Вот человек!» На процессе читали устав Боевой Организации, написанный ее первым руководителем: «Боевая Организация, устраняя путем террора представителей существующего строя, совершает не только акт самозащиты, но и действует наступательно, внося страх и дезорганизацию в правящие сферы, и стремится довести правительство до сознания невозможности сохранить далее самодержавный строй».

Гершуни приговорили к виселице, попытались добиться, чтобы он написал прощение о помиловании на высочайшее имя, не дождались и заменили казнь на бессрочную каторгу. Почти два года Гершуни продержали в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, а затем перевели его в Сибирскую каторжную тюрьму на Акатуе, но он пробыл там меньше года и бежал в ноябре 1906 года через Японию в Америку и Европу.

Сидевший на Акатуе убийца Плеве Егор Сазонов писал оттуда на волю: «мне доставляет гордую радость видеть то уважение, которое окружает нашего дорогого Григория Андреевича. Все, если не видят, то чувствуют цену этого человека. Он как бы растет и развертывается на людях. Здесь он возвышается над ними на целую голову. Для нашего дела непоправимый, страшный убыток, что такая могучая политическая сила скована в данный момент».

Тюремщики на страшном Акатуе не трогали Гершуни и вообще, держались с ним как-то робко, почти как с начальством. Одна из знаменитых эсеровских террористок и будущий руководитель партии Мария Спиридонова писала о первом боевике первой массовой революционной партии:

«Первое впечатление от Григория Андреевича, это присутствие очень большой силы. Удивительны были его глаза, серо-синие, большой красоты и сияния. Глаза говорили с вами, утешали вас, ласкали, гневались. Из них хотелось жадно пить и голубизну, и бездонную, огромную, полную любви и мудрости душу человеческую. На общих собраниях он говорил мягко-убедительно, но голос его все креп и креп, звук рос и расширялся, глаза начинали буквально метать молнии и все взгляды приковывались к нему. Товарищам он стремился передать максимум своих знаний, опыта доброты.

У него были две неудачные попытки к побегу. Он ушел бы из тюрьмы вместе с другими товарищами на метеорологическую станцию за воротами. Там, в пустынном лесу произошла нападение на конвоира, которого бы связали и продержали бы в кустах, пока Григорий Андреевич не уехал бы на заранее приготовленных лошадях. Два разы выходил Григорий Андреевич, два раза товарищи опаздывали к назначенному времени. Григорий Андреевич даже сам искал друзей по лесу, втянув конвойного в интересную болтовню. Больше Григория Андреевич за ворота не пускали в связи с общим изменением режима.

Спокойствие изменяло ему, если он встречался с несправедливостью и с людской злобой. Когда он получил известие о смерти Михаила Рафаиловича Гоца, он плакал. Слишком сильно он ждал встречи со своим больным другом для общей работы. Григорий Андреевич – не современный человек. Он – все. Это – сама живая жизнь. В нем, как и в самой жизни, была способность и к греху. В нем была широта размаха и спокойная, меры себе не знающая, духовная сила. Мудрость его иного замечания, проникновения в душу была поражающей. Чувство долга, чувство правды, взыскующей града, чувство любви, часто контролируемое сознанием, – все в нем поглощалось одним чувством, одним сознанием ежечасного, ежеминутного служения своей идее.

Он был не только умен и даровит и владел своей речью, как и писал, в совершенстве. В понимании происходящего он поражал умением быстро ориентироваться. Эта его способность давала ему блеск. Он был талантлив не только в работе, не только в организации дела и в его конструировании в глубину, но и в самой жизни. Любовь к жизни, счастью и радости была в нем, страстном и полном сил человеке, совсем языческой. Поражала его энергия, она была необъятна, всегда действенна и необыкновенно заразительна.

Он был большим ловцом и господином людей. И господство его не было тираническим. Он сам имел господина над собой и служил ему верно и предано. Всех, кто входил в круг его влияния, он вел с собой на служение своей идее. В круг же его влияния попадали почти все, с ним соприкасающиеся, одни – только любя и безмерно уважая его, другие – отдавая ему свою волю и душу, как ученики любимому учителю, со слепым подчинением. Встречались враги, пытавшиеся враждовать, неверующие, пытавшиеся не верить. Мудрость его обхождения и чистосердечие подхода и манеры ломали перегородки.

Из Шлиссельбурга Григорий Андреевич вынес дрожание рук, головы и ног при волнении и неожиданности. Он справлялся с этим недугом громадным напряжением воли, лицо и глаза у него делались нарочито спокойными, но от этого безмолвная дрожь всего тела становилась особенно жуткой. Он говорил о «Шлюсселе», как о живой могиле.

Уже в закладке краеугольных камней при основании боевой партии и при ее первых выступлениях правительство почувствовало сразу, какой силой является Гершуни. В вольную команду в Акатуе его не выпускали и в самой тюрьме за ним имели негласную, но серьезную приглядку».

Акатуйская тюрьма входила в Нерчинскую каторгу из семи тюрем и четырех приисков, диаметром в сотни километров. В Акатуе держали политических преступников, которых они сами делили на партийных, беспартийных и невинно осужденных. Среди почти тридцати эсеров-террористов выделялись Гершуни, Сазонов, мельников и Карпович, анархистов и эсдеков было еще мало, зато много было беспартийно-революционных рабочих, матросов, солдат, инженеров, техников, железнодорожников, служащих, учителей, докторов, взятых за участие в митингах, демонстрациях и забастовках.

Через подкоп под стеной из камеры убежать было фактически невозможно из-за его очевидности. Камеры тщательно обыскивались два раза в неделю. Эсеры пытались делать хитроумные подкопы, даже через горящую печку, но их всегда выдавали провокаторы из уголовных преступников, от которых было невозможно скрыть чего-либо. Гершуни с трудом влез в большую бочку с квашеной капустой, товарищи сверху на голову ему положили небольшой таз, чтобы ее не пробили щупом при проверке, дали каучуковые трубки для дыхания. В середине октября, в снег и холод, бочку вынесли за тюремную ограду на склад. Ночью другие товарищи вытащили случайно не задохнувшегося Гершуни из бочки и едва живого смогли вывести в Японию. На ближайших железнодорожных станциях, ближайшая из которых была от Акатуя в сотни километров, Гершуни встречали жандармы, извещенные по телеграфу, но он там не появился. Несколько дней он, промокший, замерзший находился в почти зимнем сибирском лесу. Его через Японию и Америку вывезли в Европу, и Гершуни очень ярко выступил на эсеровском съезде в Финляндии. Первый эсеровский боевик начал действовать в Париже, но времени у него почти не оставалось. В 1908 году он умер от заработанной в зимней бочке с квашеной капустой саркомы легких.

В начале февраля 1903 года в молдавском городке Дубоссары пропал четырнадцатилетний мальчик. Следствие и суд установили, что ребенка убили три его дяди, чтобы забрать завещанное ему дедом наследство. Его искололи вилами, бросили в канаву, где его несколько дней клевали птицы (авторы просят извинения у читателей за эти ужасные подробности, к сожалению необходимые). Когда ребенка нашли, по округе пошли слухи о его ритуальном убийстве с множеством колотых и воронкообразных ран. Газета «Бессарабец» из номера в номер обсуждала, как евреи добывают христианскую кровь для изготовления пасхальных опресноков. Наконец, имперская полиция сквозь зубы мелким шрифтом дала в газете написанное двусмысленное объяснение, что это не соответствует действительности, но его ни кто не заметил. 6 и 7 апреля кишиневский погром унес жизни почти пятидесяти человек, были ранены четыреста людей и уничтожена тысяча триста домов и лавок.

Этот ужасный погром был не первый и не последний в империи, чьи цари иногда высказывались о евреях так, что это невозможно цитировать. На европейском суде пришлось доказывать, что «Протоколы сионских мудрецов» являются фальшивкой, сделанной по приказу имперского полицейского генерала П. Рачковского. Полиция и жандармы всегда знали о готовящихся погромах, но с трудом и чисто символически вмешивались, когда все было закончено. Убийц-погромщиков иногда задерживали и даже вроде бы арестовывали на пятнадцать суток. Плеве знал о будущем погроме в Кишиневе, его не предотвратил и в узком кругу одобрил. Министр внутренних дел докладывал императору, что империя успешно умиротворяется, надо только установить в ней жандармскую норму – один полицейский на две тысячи пятьсот подданных. Финансовые средства на это МВД, конечно, получило. Имперская полиция, как всегда в ХIХ веке, усиленно рождала фантомов, не забывая получать за них деньги, чины и ордена. Имперские писатели называли погромы событиями, полными ужаса, крови и позора. Зимний дворец отвечал манифестами: «К глубокому прискорбию нашему, смута, посеянная отчасти увлечением начинаниями, чуждыми русской жизни, отчасти замыслами, враждебными господствующему порядку, препятствует общей работе по улучшению народного благосостояния». Самодержавие обещало «усовершенствовать государственный строй и укрепить порядок и правду в Российской земле», но у него получалось как всегда в XIX веке, усиленно рождала фантомов, не забывая получать за них деньги, чины и ордена. Имперские писатели называли погромы событиями, полными ужаса, крови и позора. Зимний дворец отвечал манифестами: «К глубокому прискорбию нашему, смута, посеянная отчасти увлечением начинаниями, чуждыми русской жизни, отчасти замыслами, враждебными господствующему порядку, препятствует общей работе по улучшению народного благосостояния». Самодержавие обещало «усовершенствовать государственный строй и укрепить порядок и правду в Российской земле», но у него получалось как всегда в XIX веке. Здравомыслящие политические и общественные деятели справедливо заявляли, что «жидомасонские заговоры» это полная чушь, «еврейский всемирный политический центр существует только в области политическийх легенд», но часть главных сановников империи такие заявления не устраивали. Именно при министре внутренних дел Плеве началось искусственное стравливание живущих в империи многочисленных народов. Надо было придумать «внутреннего врага» и он появился, конечно, но в таком количестве, ичто столпам самодержавия срочно пришлось выдумывать «врага внешнего», чтобы создать неумный и недалекий повод к ликвидации и сылкам всех, кто думал о том, что империи нужна только революция, потому что по-другому до монархии не дойдет. Высшие сановники при попустительстве Зимнего в сотый и тысячный раз нарывались на собственный народ и активно приближали ужасный 1917 год.

В 1903 году массовые аресты революционеров, инакомыслящих и либюералов полиция и жандармы произвели в Тамбове, Одессе, Екатеринославе, Петербурге, Козлове, Курске, саратове, Москве, Киеве и во многих других имперских городах. Проваливались типографии, конспиративные квартиры, арестовывались лучшие эсеровские пропагандисты и агитаторы. Гибли явки, перехватывали транспорты нелегальной литературы, из партийных рядов вырывались лучшие работники, в некоторых городах эсеровские группы ликвидировались в полном составе. при этом статистики Департамента полиции отмечали, что чем интенсивнее идет работа розыскных органов импери, разрушавших работу эсеровских организаций, тем больше их возникает и они становятся все более и более многичисленнее. К самодержавию шли и шли полицейские доклады, что причину приближения революции к империи следует искать во все более и более развивающемся противомонархическом движении интеллигенции, пока требовавшей только конституции.

При аресте киевской эсеровской типографии Спиридовичем была арестована ставившая ее тридцатисемилетняя акушерка Фрума Фрумкина, при задержании попытавшаяся зарезать начальника охранного отделения. В киевской тюрьме она достала острый нож и подала заявление, что хочет дать откровенные показания, но только начальнику жандармского управления генералу Новицкому. В конце декабря 1903 года на допросе у генерала один на один Фрумкина ударила Новицкого ножом в горло, но он все же сумел отбиться и был только легко ранен. Ей дали одиннадцать лет каторги в Зерентуе, в 1905 году смененной на поселение. Фрумкина бежала, 28 февраля 1907 года в Большом театре чуть не застрелила в ложе московского градоначальника генерала Рейбота, из эсеровского браунинга с надписью «по делам вашим воздаться вам» и была перехвачена охраной. В Бутырской тюрьме Фрумкина добыла револьвер и после издевательств начальника тюрьмы над заключенными стреляла в него и ранила тюремщика в руку. Ее казнили в тюрьме в июле 1907 года, но эта террористка совсем не была имперским исключением.

Пропаганда социалистов-революционеров активно влияла на студентов, интеллигентов, рабочих и крестьян и представлялась серьезным противником не только монархии, но и социал-демократам В Ульянова-Ленина. Даже среди эсеров выделилась анархогруппа максималистов, считавшая, что социализм можно ввести немедленно с помощью тотального террора и экспроприаций. В империи произвели колоссальное впечатление убийство Сипягина и Богдановича, совершенные Боевой Организацией Гершуни. Вся читающая империя знала «Песню о соколе» писателя Максима Горького, говорившего, что она выражает общее настроение и подъем революционного движения в имперском обществе:

«Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых – вот мудрость жизни!

Безумству храбрых поем мы песню!»

Совсем скоро Боевая Организация прогремит по всей империи и имена Карповича, Балмашева, Гершуни, Сазонова, Каляева, Савинкова станут известны всем подданым, а их террористические удары среди многих членов общества будут встречены с энтузиазмом и будут иметь не только имперское, но и европейское значение.

Еще со времен грозного Исполнительного Комитета «Народной воли» революционеры убивали столпы самодержавия совсем не потому, что они не реформировали империю, а просто мстили им за убийство их товарищей, публичное и просто административное. Отложенный приговор Александру II был приведен в исполнение народовольцами только после казни любимца партии Александра Квятковского. В начале ХХ века Плеве по-прежнему, как и во время разгрома «Народной воли», считал, что достаточно перебить выдающихся революционеров и никаких восстаний не будет. В соответствии с выполнением его антиоппозиционной программы количество недовольных самодержавием активно увеличивалось и министр внутренних дел с товарищами по Зимнему дворцу решил добавить к традиционным полицейским фантомным поискам найденного им «внешнего врага». Вячеславу Плеве приписывают авторство слов, что «маленькая победоносная война вызовет патриотический порыв и консолидацию общества» и уничтожит революцию. То, что ради сохранения несохраняемой монархии погибнут тысячи, сотни тысяч, а потом миллионы и десятки миллионов людей, что семьи останутся без кормильцев, а дети без отцов, что одинокие матери будут рваться из жил, чтобы только выкормить безотцовщину, а уж о том, чтобы дать им счастливую жизнь, будут только мечтать, что ужасы и кошмары войны опять и снова, после долгого перерыва накроют монархию, столпов самодержавия, как и на протяжении всего XIX века, не волновало. Они почему-то не догадывались, что в отношении них и многих других большевики Ленина точно также реализуют его лозунг «Как царь с нами – так и мы с царем», а «маленькая победоносная война» превратиться в большую кровавую резню и бойню, которой почти не будет конца и счет ей пойдет на десятилетия и миллионы человеческих жизней. «Отцами русско-японской войны» называли Плеве и Витте, но войны редко начинаются по желанию одного или двух человек, даже если это столпы самодержавия.