Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

Азеф подробно и долго расспрашивал всех своих террористов о делах в Москве, Киеве и Петербурге и, кажется, остался доволен. Савинкова приняли в Центральный Комитет партии эсеров, в Боевую Организацию вступили новые террористы. На юге Франции активно готовила бомбы динамитная эсеровская мастерская. Можно было взрывать империю дальше. Эсеры считали Кровавое воскресенье 9 января 1905 года историческим событием и видели в нем «зарю русской революции».

Эсеры хотели массово вооружить российских недовольных и повести их в атаку на самодержавие. Часть членов Центрального Комитета заявили, что даже революционная партия, в условиях активного противодействия монархии, не сможет, не успеет этого сделать. В интересах революции лучше направить все силы на центральный террор и политические убийства самых отчаянных столпов самодержавия. Была создана особая структура во главе с Рутенбергом, которая должна заниматься боевой подготовкой тайных складов в империи, доставка туда оружия из-за границы, закупка оружия непосредственно в империи, организация динамитных мастерских в державе, организация налетов на арсеналы. Штаб Рутенберга должен был находиться в Петербурге, и он уехал в империю. Азеф, конечно, знал обо всем.

Через несколько месяцев в Финский залив вошел под норвежским флагом пароход «Джон Крафтон» с большим запасом бомб и оружия. В конце августа 1905 года он неожиданно сел на мель у финских шхер в Ботаническом заливе. Оружие раздавали финнам, пытались спрятать на островах, сам пароход с частью бомб взорвали. Массовые полицейские поиски на двадцати островах и в бухтах уже в сентябре обнаружили десять тысяч швейцарских винтовок Веттфлей со штыками, тысячу револьверов Веблей, полмиллиона патронов, две тысячи детонаторов, пять килограммов бикфордового шнура и три тонны взрывчатого желатина. Если бы «Джон Крафтон» благополучно разгрузился, например, на Выборгской стороне Петербурга и в Кронштадте, возможно, 1905 год легко бы смог заменить кровавый 1917. попытки выяснить, был ли заход на мель саботажем шведской команды успеха не имели и первая имперская революция развернулась не в Петербурге, а в Москве, что изначально обрекало ее на гибель. Российская пресса позднее писала, что деньги на закупки оружия дали то ли американские, то ли японские миллионеры, с условием его раздачи всем оппозиционным имперским партиям без различия их программ.

28 июня 1905 года на прием к московскому градоначальнику Шувалову пришел участник покушения на Плеве и Сергея Александровича Петр Куликовский, давно разыскиваемый по всей империи, и застрелил графа. Казнить его побоялись и отправили на каторгу. Эсеровские комитеты распространяли среди молодежи письмо убийцы уфимского губернатора Егора Дулебова, взятого во время мартовского разгрома Боевой Организации в Петербурге неопознанным. Перед этим Савинков, Брешковская, Азеф въехали в пределы империи:

«Товарищи, думаю мне не нужно объяснять вам, почему я иду убивать уфимского губернатора. Нельзя допускать, чтобы нас давили, как рабов, нельзя допускать, чтобы нашу кровь проливали, как воду. За свою свободу и счастье мы должны бороться сами. Если мы не будем наказывать разбойников и палачей народа, то падет дух, и мы не будем двигаться вперед. За каждый мирный протест нас ожидает наглое издевательство. Выходя на демонстрацию, не успеем поднять знамя, как на нас сейчас же налетают озверелые казаки, жандармы и шпионы, и начинается дикая расправа: бью нагайками, бью шашками, топчут лошадьми, увозят в участок, нагло издеваются над личностью демонстрантов.

Кто виноват во всех этих жертвах? Наши министры, генерал-губернаторы и губернаторы. Я считаю счастьем, что на мою долю выпало отомстить этому извергу, уфимскому губернатору. По его произволу было пролито много крови Златоустовских рабочих. А за проливаемую кровь должна течь кровь угнетателей.

Верю, что мы победим. Верю, что хищный коршун, царское самодержавие, которое рвет на части русский народ, не долго еще будет пить нашу кровь. Боритесь же, товарищи. Боритесь за благо народа, за лучший мир, за святую свободу. Боритесь, товарищи, не покладая оружия до тех пор, пока не разлетится в прах русское самодержавие!»

В конце июля 1905 года Азеф собрал в Нижнем Новгороде совещание боевиков партии, для обсуждения и выработки плана террористической работы. Он донес на боевиков в Департамент полиции и тут же предупредил своих товарищей о том, что на них идет охота. Все террористы благополучно разъехались, в партии заговорили, что Азеф спас Боевую Организацию, а полиция благодарила его за ценные сведения о революционерах.

На совете в Нижнем Новгороде наряду с наблюдательным отрядом и метальщиками была создана сильная химическая группа техников-динамитчиков, с центром Боевой Организации стал приграничный финский городок Териоки. Уже в августе в Саратове была организованна динамитная мастерская, чуть ли не со своим испытательным полигоном в пяти километрах от города. Центральный комитет партии социалистов-революционеров издал директиву о развитии террора против сановников и по примеру и образцу Боевой Организации подобные боевые группы стали создаваться при местных эсеровских комитетах в Белостока, Волыни, Двинске, Витебске, Гомеле, Одессе, Ветке, Красноярске, Уфе, Нижнем Новгороде, Москве, Кишиневе, Тбилиси. Партия организовала закупки револьверов и патронов с тульских оружейных заводов и в губернских городах началась эсеровская стрельба по полицмейстерам, приставам, исправникам. В Нижнем Новгороде для почина был застрелен начальник местного охранного отделения ротмистр Грешнер. 3 мая в Уфе местные эсеровские боевики убили губернатора Соколовского и партия начала создавать особые антиполицейские боевые дружины. Полицейских взрывали в Одессе, Белостоке, Кишиневе, Лубнах, Гомеле, Самаре, Борисове, Ростове, Вильнюсе, Баку, Красноярске, Екатеринославе, и эхо взрывов катилось по всей империи. Охранные отделения производили аресты, конфисковывали сотни револьверов и тысячи патронов. Департамент полиции выразил недоумение Азефу и руководитель Боевой Организации со скрипом сдал ему саратовскую динамитную мастерскую, ее сотрудников и перевозчиков бомб. В мастерской взяли горы расходных бомбовых материалов, магнезиального динамита и гремучего студня, наиболее мощных нитроглицериновых препаратов, отравленные кинжалы, шифры, карабины Маузера, револьверы, чертежи самых современных бомб, включая знаменитые македонские разрывные снаряды. Только у бывшей сельской учительницы Зинаиды Коноплянниковой, взятой с чемоданами на вокзале в Смоленске, были обнаружены азотная, серная, соляная кислота, обычная и гремучая ртуть, бертолетова соль, нитроглицерин, сахар, ударники, жестяные оболочки для бомб, два килограмма гремучего студня, полкило динамита, тридцать стеклянных трубочек-запалов, листовая медь и даже особые инструменты. Вызванные артиллерийские эксперты дали заключение, что из захваченного можно было изготовить двадцать мощных бомб.

В Киеве своим собственным провокатором у своей квартиры был тяжело ранен подполковник Спиридович, и видевшая нападение его жена, кормившая своих детей обедом, сошла с ума. После выздоровления бывший начальник киевского охранного отделения по протекции всесильного Трепова был назначен начальником дворцовой охраны Николая II и тут же начал замышлять придуманный заговор на своего любимого императора, чтобы досрочно получить полковничью папаху. По всей империи в революционных партиях создавались группы активного сопротивления монархическому режиму. В Партии социалистов-революционеров, наконец, заговорили, что в ее ближайшем окружении, возможно даже в Центральном комитете, активно действует провокатор. К члену петербургского эсеровского комитета явилась незнакомая дама под вуалью и передала ему анонимное письмо:

«Товарищи! Партии грозит погром. Ее предают два серьезные шпиона. Один из них бывший ссыльный некий Татаров, кажется, весной вернулся из Иркутска. Он втерся в полное доверие к Тютчеву, провалил дело Ивановской, указал Барыкова, Николаева, Фрейфельса, Фейта, Старынковича, Сухомлина, Лионовича, многих других, беглую каторжанку Якимову, за которой потом следили в Одессе, на Кавказе, Нижнем Новгороде, Москве, Питере (скоро, наверное, возьмут).

Другой шпион недавно прибыл из-за границы, какой-то инженер Азиев, еврей, называется и Валуйский. Этот шпион выдал съезд в Нижнем, покушение на тамошнего губернатора, Коноплянникову в Москве (мастерская), Веденяпина (привез динамит), Ломова в Самаре (военный), нелегального Чередина в Киеве (укрывается у Ракитниковых в Самаре).

Много жертв намечено предателями. Вы их обоих должны знать. Это письмо немедленно уничтожьте, не делайте из него копии и выписок. О его получении никому не говорите, а запомните содержание и посвятите в эту тайну Брешковскую или Потапова (доктор в Москве) или Майнова (там же), или Прибылева, если он уедет из Питера, где около него тоже трутся какие-то шпионы. Переговорите с кем-нибудь из них лично, письменных сношений по этому делу не должно быть совсем. Не говорите, что сведения эти получены из Питера. Все, о ком знают предатели, пусть будут настороже, а также и те, кто с ними близки по делу. Нелегальные должны постараться избавиться от слежки и не показываться в места, где они раньше бывали. Технику следует переменить сейчас же, поручив ее новым людям».

Одновременно с этим письмом в эсеровский Центральный комитет пришел отчет из саратовского комитета:

«Нам сообщили из компетентного источника, что в августе 1905 года один из виднейших членов партии социалистов-революционеров состоял в отношениях с Департаментом полиции, получая от него жалованье. Это лицо – то самое, которое приезжало в Саратов для участия в бывших здесь совещаниях некоторых крупных работников.

О том, что эти совещания должны состояться в Саратове, местное охранное отделение знало заблаговременно и даже получило сообщение, что на совещаниях должен был обсуждаться вопрос об организации крестьянских дружин и братств. Имена участников также были известны охранному отделению, учредившему за ними слежку. Ей руководил, в виду важного значения, командированный Департаментом ветеран-сыщик статский советник Медников. Свободное время старый филер проводил не с офицерами, а со старшим агентом местной охраны и с письмоводителем. Им Медников сообщил, что среди приехавших в Саратов на съезд социалистов-революционеров, находится лицо, состоящее в Департаменте полиции на жалованье в шестьсот рублей в месяц. Охранники сильно заинтересовались получателем такого большого жалованья и ходили смотреть его в увеселительный сад Очкина. Он казался очень солидным человеком, прекрасно одетым, с видом богатого коммерсанта или вообще человека больших средств.

Он стоял в Северной гостинице, угол Московской и Александровской и был прописан под именем Сергея Мелитоновича. Фамилия была нам источником сообщена, но мы ее, к сожалению, забыли. Он был окружен особым надзором для контроля правильности его показаний. В Саратов его провожали из Нижнего Новгорода через Москву два особых агента, звавших его в своих дневниках кличкой «Филипповский».

Оба письма мгновенно были переданы в Женеву Михаилу Гоцу и Центральный комитет партии эсеров создал комиссию для расследования, в которую вошли Чернов, Тютчев и Савинков. Азеф, действительно, был с филерами в Саратове, где обещал выдать находившуюся там Брешковскую, которую перед этим успел предупредить о слежке, и она благополучно скрылась. Выдал он и местонахождение Савинкова, предупредив того, что за ним следят, и этот великолепный мастер конспирации выкрутился сам, правда с помощью чуда и тупости наружного наблюдения, арестовавшего его товарища, надевшего дорогое пальто Савинкова. Анонимка не вызвала ни тени сомнения в честности Азефа, поскольку глава успешной Боевой Организации был выше подозрений. Центральный комитет решил, что Департамент полиции пытается скомпрометировать Азефа, выдавая для достоверности вместе с ним действительного агента Татарова. Михаил Гоц попытался выяснить, кто была дама под вуалью, принесшая эсерам знаменитую анонимку. Только через год удалось узнать, что это был соратник Сергея Зубова, многолетний и многоопытный руководящий сотрудник Особого отдела Департамента полиции МВД тридцатипятилетний Леонид Меньщиков.

Студент-народоволец Меньщиков в 1887 году был арестован с грудой нелегальной литературы по доносу такого же молодого полуреволюционера Сергея Зубатова. Увидел, что со всех сторон он опутан сетями провокации и предательства, Меньщиков рассказал охранникам все, что знал и вместе с Зубатовым стал секретным сотрудником, а затем и штатным агентом московского охранного отделения, высоким специалистом, отвечающим за информационно-аналитическую работу. Зубатов взял его с собой на работу в особый отдел, где Меньщиков дослужился до старшего помощника политического сыска империи, отвечавшего за сохранность и секретность списков всех тайных полицейских агентов. Новый вице-директор Департамента полиции П. Рачковский попытался его уволить и Меньщиков в августе 1905 года послал свою анонимку в Центральный Комитет партии эсеров и даже, переодетый женщиной, отнес ее сам. Позднее, в 1909 году, он сбежал за границу, разоблачил для революционеров более трехсот провокаторов, чем парализовал работу охранных отделений империи. Именно он назвал революционерам имена Льва Гартинга и Зинаиды Жученко. Меньщиков напечатал в европейских газетах открытое письмо председателю Совета Министров Петру Столыпину, в котором очень убедительно показал, что политическим сыском империи руководят авантюристы и провокаторы, с помощью набивания своих всегда бездонных карманов активно приближающие кровавую революцию: «Я видел десятки охранный отделений и жандармских управлений, близко знал сотни лиц этого черного легиона, от рядовых до сановников, держал в своих руках тысячи секретнейших документов. Я пригвоздил к позорному столбу многих из них, которые бесстыдно меняли помыслы своих друзей на рубли, их дела – на чины, головы – на ордена. Эти сытые и довольные люди, эти огромные полчища пожирают миллионы рублей, выбитых из обнищавшего народа и нагло распоряжаются судьбой своих ближних, притесняют, гонят и давят их. Хищники, льстецы и невежды – вот преобладающие охранные типы, а их свойственные черты – пошлость и бессердечие, трусость и лицемерие. Их поступками руководили нужда в хлебе насущном, мысль о легкой наживе, мечта о почестях и жажда славы, но я никогда не встречал среди них убежденных людей, бессребреников, стоявших на своем посту во имя долга и служивших делу ради высших интересов. Сотни тайных агентов и жандармских офицеров на казенные деньги оборудуют тайные типографии, чтобы потом их раскрывать, и месяцами эти типографии печатают преступные газеты и листовки, которые распространяются по империи, покупают оружие, организовывают экспроприации, закупают химические припасы для динамитных мастерских, хранят транспорты нелегальной литературы, снабжают революционеров деньгами и подложными документами. В любом политическом деле я берусь найти несомненные признаки провокации».

Разоблачения Меньщикова произвели колоссальное впечатление в Европе и в России, приблизив крах самодержавия, но революционеры так и не приняли в свою среду большого полицейского начальника. В 1920-х годах Меньщиков выпустил две большие книги о работе охранных отделений. Он писал в своей работе «Охрана и революция: к истории тайных политических организаций, существовавших во время самодержавия»:

«Азефовская эпопея, загадочная, причудливая, ужасающая, не имеет прецедентов в истории. Азеф поступал так, что полиция не имела права сказать, что им не было доложено о новой конспиративной затее, а революционеры не могли его обвинить в провале их предприятий. Химические лаборатории, переодетые заговорщики, разрывные снаряды – это настоящая атмосфера Азефа. Здесь он является во всем своем адском великолепии.

Взрывались бомбы, падали верные слуги «царя-батюшки», а бдительная охрана удовлетворялась сведениями о «первостепенном значении» некоторых революционеров и ограничивалась тем, что искала их, почти с завязанными глазами. Филерское счастье более всякого другого переменчиво. Оно непостоянно настолько, что строить план длительного розыска, опирающийся только на внешнее наблюдение, никак нельзя. Еще более является рискованной такая постановка сыска в том случае, когда объектом исследования является террорист с бомбами. Оставлять для путешествий взрывчатые вещества, которые при малейшей неосторожности могли поднять на воздух целые дома – было преступлением охраны. Она, полагаясь на свое всеведение, веря в непогрешимость своей агентуры, вела безумную шахматную игру и теряла одну фигуру за другой. Еще немного такого азарта, и она бы получила мат своему королю.

Благодаря Татарову выяснилось, что до 1906 года Азеф делал более в пользу революции, чем для полиции. Ему предъявили ультиматум, и он принялся служить верой и правдой. Он стал выдавать все, и конец Азефа как агента был не за горами. Услуги, оказанные Азефом в 1906–1908 годах отличаются нечеловеческой жестокостью. В числе арестованных по его выдачам, были люди им же завербованные в Боевую Организацию, в том числе девушки, совсем еще юные. Он знал, что их ждем смертная казнь, и сознательно толкал молодых энтузиастов на дорогу к эшафоту. Раньше Азеф спокойно смотрел, как от рук, им направленных, падали столпы самодержавия. Теперь же он любовался на качавшиеся в петлях трупы своих товарищей. Правой рукой он служил полиции, левой помогал революционерам и обеими забирал обильную мзду там и здесь. Страдало ли при этом самодержавие или терпела революция – ему было совершенно безразлично.

Азеф обещал то, что сам находил нужным сообщить. Он делал так, как хотел. Медников говорил, что он прохвост, Зубатов называл его сукиным сыном, Ратаев – мошенником, а позднее и «зверем». И все они жали ему руку, ловили его каждое слово. Он был для них незаменим.

Мне известно, что Герасимов обещал Азефу пять тысяч рублей пенсии, если он предупредить покушение на царя. Несомненно, что Азеф мог и организовать такое дело и выдать его, для того, чтобы получить обещанную мзду, организовать покушение, что бы его выдать. Суть азефщины – для того, чтобы иметь возможность предупреждать преступления – надо и можно совершать их.

Русское революционное движение имело свои теневые стороны. Наряду с идеалистическими устремлениями, самопожертвованием, иногда доходившим до геройства, выступали и малодушие и эгоизм и предательство, иногда бессознательное, чаще – злостное.

Корысть была главной причиной, толкавшей на провокацию. Нужда, легкость наживы, иногда желание пожить всласть, чаще всего приводили в стены охранок людей, потерявших совесть. Предателей, которые отказывались бы от вознаграждения, я не знаю. Точно так же мне известны агенты охраны, которые служили бы ей по идейным причинам.

Второй побудительной причиной измены и предательства было малодушие, боязнь ответственности, страх за будущее. Измученные в тюремных одиночках тоской по воле, запуганные на допросах жандармами, многие, чтобы скорее добиться свободы, не только выдавали товарищей по делу, но соглашались выдавать их и потом, в качестве «сотрудников охраны». Меняли они при этом свои убеждения? Нисколько, они просто спасали свою шкуру.

Были, наконец, предатели, которые руководствовались узколичными побуждениями, чувством мести, даже ревности.

Кроме жалких сребреников, которые скупо выплачивали им охранники, за редким исключением, предатели никакой особой выгоды не имели. Надежды некоторых из них сделать себе карьеру оставались тщетными. Из моря предателей на административном поприще выдвинулись очень немногие. Но сколько предателей пострадали от руки революционной Немезиды! Некоторые находят эти расправы без суда, без разбирательства и всегда с применением высшей меры наказания несправедливыми и жестокими. Но что не могли делать со своими злейшими врагами революционеры, в условиях своего нелегального существования, при отсутствии нормального судебного аппарата? Устранение предателя являлось единственным действительным средством сделать его безопасным для организации, так как провокаторы, проваливаясь в одном месте, переселялись в другое и продолжали там свою разрушительную работу. Правда, ошибки революционной юстиции были весьма редки.

Было очевидно, что корабль старой бюрократии тонет, но на помощь к ней спешили только люди отжившие и ничтожные, нечестные, бездарные и некультурные. Это результат естественного отбора, так как самодержавие уже многие десятилетия отметало от общественной и государственной деятельности все наиболее добросовестное, искреннее, талантливое, губило в тюрьмах, ссылках и каторгах бесчисленное множество молодых сил».

После отчаянных откровений и писем Меньщикова правительство Столыпина сделало вид, что ничего нового не произошло, а бывший полицейский начальник был объявлен лжецом, а заодно и сумасшедшим. Тут же вспомнили, что среди выданных Меньщиковым в 1887 году революционеров был знаменитый Степан Халтурин, который, правда, погиб за пять лет до этого. Революционеры назвали его кающимся грешником, понимая, что он нанес страшный удар политическому сыску империи, угробив создававшуюся десятки лет лучшими полицейскими и жандармами. Революционеры освободились от множества предателей, а сам Меньщиков уехал в Америку, где попытался начать новую жизнь. Его откровения вызвали сильную реакцию среди охранников и жандармов. Они знали, что Меньщиков исчерпывающе разбирался в революционно-провокаторской среде и не понимали, зачем и за что его выгнали с государственной службы и толкнули к революционерам. Впрочем, многие полицейские чиновники не строили иллюзий по поводу умственных способностей сановников. Они сами постоянно подвергались опасности покушений не только от революционеров, но и от своих сексотов. Раненый в грудь собственным агентом А. Спиридович позднее писал: «Деятели различных революционных организаций шли в сотрудники чаще всего, конечно, из-за денег. Получать несколько десятков рублей в месяц за сообщение два раза в неделю каких-либо сведений о своей организации – дело нетрудное, если совесть позволяет. Среди рабочих часто играла роль месть. Один такой раз явился ко мне, протащил кипу прокламаций и рассказал, что он более двух месяцев разносил по районам партийную литературу, что ему обещали купить калоши, но не купили. Пусть же теперь знают. Его обозленность на обман с калошами была так велика, что я, прежде всего, подарил ему именно резиновые калоши. И проваливал же он потом своих товарищей, с каким-то остервенением. Вот что наделали калоши! Из-за чего бы ни работал обычный рядовой секретный сотрудник, у него, в конце концов, наступал кризис. Нервы были и у него. Постепенные выдачи товарищей, живших с ними одной жизнью, их тюрьмы, высылки, постоянная агитация против властей и обвинения правительства во всех злодеяниях, мало-помалу действовали на сотрудника и приводило к сознанию своего предательства, к сознанию вины перед товарищами, к желанию покаяться и искупить свою вину. Это был момент очень опасный для заведующего розыском. Так стреляли в полковника фон-Котена, начальника московского охранного отделения, так предательски был убит начальник нижегородской охраны Грешнер, так был убит, взорван адской машиной начальник петербургской охраны полковник Карпов. Всех не пересчитаешь».

Многие полицейско-жандармские ротмистры и полковники прекрасно понимали, что самодержавие самозабвенно и причудливо добивает себя, а значит и построенную на нем империю, и своими многочисленными и объективными докладами сообщали ему об этом, указывая и возможные пути выхода из кризиса, обещавшего быть чрезвычайно кровавым, но это был не в коня корм. Начальник московского охранного отделения полковник Петерсон в докладе градоначальнику и Департаменту полиции МВД 14 февраля 1905 года предупреждал об ужасах всенародного бунта, когда все еще можно было предотвратить:

«После смерти министра внутренних дел В.К. фон Плеве, за время управления которого министерством степень напряжения деятельности всех функционировавших революционных и оппозиционных групп достигала своего апогея, – в либеральной части русского общества, главным образом среди земцев и интеллигентов пролетариата, совершенно открыто стали слышаться выражения радости по поводу взрыва 15 июля. Покойного министра считали самым властным и трудноодолимым сторонником бюрократического режима, единственным оружием сохранения существующего строя признающим репрессии.

Когда новый министр князь Святополк-Мирский высказался о доверии правительства к обществу, приглашая его помочь советом и делом, изголодавшаяся за два с половиной года общественная мысль заработала с небывалой энергией, выразившейся в целом ряде сочувственных адресов и петиций в адрес нового министра. На первых порах почувствовалось умиротворение и надежда на возможность полюбовного устранения накопившихся за последнее время недоразумений между властью и обществом.

В течение каких-нибудь двух месяцев содержание бесчисленных петиций и адресов в министерство внутренних дел, резко изменилось, и большинство из них заключало в себе в более или менее категорической форме пожелания или требования о замене существующего государственного строя – конституционным. Настроение это не преминуло также передаться земским и городским организациям.

Радикальные элементы повели агитацию среди молодежи, со значительной помощью профессуры, принимавшей самое живое и непосредственное участие в организации конституционного движения. Совершенно сбитая с толку молодежь, устроив ряд сходок и демонстраций, постановила забастовать, до получения коренных политических реформ.

Всему этому усердно способствовала периодическая печать, которая, сначала робко и исподтишка, а затем, не встречая репрессий, стала до наглости откровенно подчеркивать все недочеты нашей политической жизни, чтобы внушить широким кругам читающей и мыслящей публики полную, по мнению авторов, нежизнеспособность и несостоятельность нашего государственного строя.

Газеты, ставшие официальными выразителями мнения подпольных организаций – партии социалистов-революционеров и социал-демократов, хотя и вызвали некоторые запрещения со стороны правительства, тем не менее, успели сделать свое дело и сильно пошатнули доверие сознательных подданный к правительству, от которого ждали решающего слова.

Радикалы истолковали уход в отставку князя Святополк-Мирского, как решение правительства вернуться на исключительный путь репрессий. Революционные организации, сами не ожидавшие достигнутых ими блестящих результатов, решили не останавливаться ни перед чем, чтобы использовать данный момент для немедленного свержения самодержавия.

Настроение достигало такого напряжения, что даже партия народной свободы, кадеты, являвшиеся до сих пор сравнительно умеренными конституционистами, из своей среды выделила сильную и многочисленную группу крайнего направления, в состав которой вошли многие известные представители рядовой аристократии, земств, науки и адвокатуры. Эта группа, центр которой сейчас находится в Москве, решила немедленно объединиться с революционными организациями для интенсивной и упорной борьбы с общим врагом – самодержавием.

Ближайшей по духу и приемам борьбы для этой группы оказалась партия социалистов-революционеров, с которой уже заключен тесный союз, а за самое последнее время сюда же решила присоединиться и часть российской социал-демократической рабочей партии.

Эти объединенные организации стараются привести в массы сознание, что никакие ходатайства и мирные заявления не заставляет нынешнее правительство отказаться хотя бы и от части своих прав, и что единственный способ добиться освобождения от «самодержавного гнета», признающего лишь одно насилие.

Ближайшей своей задачей революционеры считают вооружение населения, при деятельной и широкой агитации за всеобщую забастовку, которая, по мнению партий, сослужит верную службу для воспитания масс в духе революции и явится прочным залогом успеха будущих организованных массовых волнений.

С целью окончательно подорвать уверенность в правительственной власти, революционеры решили широко применять террор по отношению к членам императорского дома, до священной особы государя император включительно, и устранять тех стоящих у власти лиц, которые, по их мнению, особенно тормозят проведение в жизнь желательных реформ.

Для осуществления своих планов революционеры не жалеют денег, которые в значительном количестве жертвуются на покупку оружия, на организацию террора и в стачечный фонд. В средствах революционеры также не нуждаются, так как в числе кадетов и социалистов-революционеров имеется много лиц с крупным состоянием.

Одним из главных побуждений к объединению отрицающих в принципе террор социал-демократов с социалистами-революционерами и кадетами – послужило событие 9 января в Петербурге, когда правительство, расстреляв безоружных рабочих, явившихся к своему царю с мирными заявлениями своих насущных нужд, – само и окончательно порвало духовную связь между самодержавной властью и народом, и первое бросило вызов для вооружения.

К настоящему времени настроение общества таково:

1. Земства, дворянство, интеллигенция и значительная часть крупной промышленной буржуазии, за очень малыми исключениями, готовы на борьбу за освободительные реформы.

2. Учащаяся молодежь, частью под влиянием пропаганды и агитации, частью же из-за ложного стыда за свою, якобы, отсталость, совершенно бросила науку и исключительно посвятила себя политиканству, и, в свою очередь, агитирует за необходимость немедленного получения коренных реформ.

3. Рабочие, находясь под постоянным воздействием революционной среды и современных газет, а их читают все грамотные рабочие, а также видя примеры интеллигенции и учащейся молодежи, не могут оставаться равнодушными зрителями происходящих событий. Кроме того, промышленный кризис, являющийся результатом войны с Японией, создает безработицу, которой к тому же злоупотребляют многие владельцы промышленных заведений. Наличие этих условий создает готовую почву для агитации и достаточно хотя бы и незначительного, но понятного для рабочего повода для того, чтобы использовать рабочую массу в революционных целях.

4. Крестьянская среда, как менее распропагандированная, более инертна. Поэтому революционные организации намерены повести среди сельского населения усиленную агитацию и образовать крестьянские боевые дружины для поджогов помещичьих усадеб и уничтожения их владельцев.