Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

Так обстояло дело в первые месяцы революции. Но скоро картина начала меняться.

Большой революционный прилив занес в нашу партию много случайных, чуждых ей элементов. Ряды стойких борцов за дело трудового народа пополнились обывателями, мещанами, связанными прочными узами со старым буржуазным строем, не способными беззаветно и решительно идти войной на буржуазию и дворянскую знать. Да и среди старых работников Партии нашлись люди, которые не выдержали великого испытания и в последние минуты дрогнули.

Вместо того чтобы использовать победу трудового народа, закрепить за ним все завоевания и окончательно взять власть и силу у буржуазии и помещиков, эти обывательские элементы под руководством группы, не устоявшей на славных постах, старых партийных работников – правых социалистов-революционеров, – начали политику соглашательства с буржуями и помещиками, начали с ними полюбовно править Россией. На деле это сказалось на том, что ни одно требование крестьян и рабочих не получило осуществления.

Первый Всероссийский Съезд Крестьянских Депутатов постановил всю землю с живым и мертвым инвентарем перевести в ведение земельных комитетов, а Исполнительный Комитет Совета Крестьянских Депутатов, руководимый правыми эсерами Авксентьевым, Гуревичем, Мартюшиным и другими, не только не осуществил этого крестьянского веления, но все время сознательно мешал проводить это постановление на местах, так как это не по вкусу буржуазной кадетской партии, с которой душа в душу жили правые социалисты-революционеры и их собратья меньшевики.

Когда местные советы крестьянских депутатов, руководимые настоящими социалистами-революционерами, которых назвали в отличие от правых левыми, все же начали прибирать землю к рукам, теснить господ помещиков, тогда Временное правительство, в котором были и правые социалисты-революционеры и меньшевики, начало излавливать наших товарищей и, как при царском режиме, пополнять ими тюрьмы.

Получилось так, что одни социалисты-революционеры, левые, берут у помещиков землю, а другие, правые, вместе с кадетами сажают первых в тюрьму. Ту между нами сказались различия по-настоящему.

Помещики уже сами не имели силы тащить социалистов-революционеров в тюрьму за то, что они честно служат народу, и для этого дела они стали пользоваться правыми социалистами, которые, войдя с ними в коалицию, на деле выполняли их барскую, помещичью волю. В.М.Чернов первое время пытался противиться этому, но на «селянского министра» скоро цикнули и он притих и стал тише воды и ниже травы. Селянский министр «и пикнуть не смел». Дело кончилось тем, что, в конце концов, буржуазия с ее верным другом Керенским, почуяв силу, выставила В.М.Чернова из министерства.

Еще задолго до революции крестьяне и рабочие сообразили, что война навязана им буржуазией, что богачи разных стран дерутся из-за наживы, а у мужиков чубы трещат. Трудовой народ понял, что враг ему не немецкий или австрийский рабочий и крестьянин, а богачи, как собственные, так и чужеземные, которые вызвали кровавую человеческую бойню. Наш народ требовал мира, конечно, мира честного, без аннексий и контрибуций, с правом народов на самоопределение. Правительство Керенского, которое поддерживали правые эсеры и меньшевики, продолжало империалистическую войну и слепо, как царское правительство, выполняло волю французских, английских и американских богачей.

Мы заявили, что хотим мира без побежденных и победителей, а «союзники» нам нагло заявляли, что будут воевать до победного конца, то есть без конца, и, тем не менее, мы с ними не порвали, а плелись за ними, связанные царскими договорами.

Левые социалисты-революционеры требовали разрыва с союзниками, если те не присоединятся к нашей платформе мира, требовали немедленного перемирия на всех фронтах с тем, чтобы сейчас же попытаться установить мир. Вместо этого правительство Керенского – Церетели – Чернова начало 17 июля наступление по приказанию английских и французских генералов и этим затянуло войну и помешало рабочим и крестьянам Австрии и Германии бороться за мир в своих странах.

Тогда левые социалисты-революционеры подняли вместе с большевиками компанию против наступления, называя его преступлением перед народом, но за это Керенский приказал их арестовать.

Левые социалисты-революционеры, желая совершенно освободить фабрики и заводы из-под власти буржуазии требовали в виде первой меры введение рабочего контроля над производством. Правые эсеры боролись с этим требованием, говоря, что рабочие не справятся с таким сложным делом, чем фактически помогали фабрикантам и заводчикам в их злом эксплуататорском деле.

По всем вопросам левые социалисты-революционеры стойко защищали интересы трудящихся масс, рабочих и трудовых крестьян. Правые же эсеры говорили о трудовом народе, но по существо творили дело буржуазии. Октябрьский переворот окончательно выяснил положение. Левые социалисты-революционеры вместе с большевиками оказались на одной стороне баррикад, там, где были рабочие, солдаты и крестьяне. Правые же эсеры оказались по другую сторону баррикад, там, где были юнкера, офицеры и контрреволюционная буржуазия. Так было в Петрограде, где мы шли против казаков, которых вел Керенский на усмирение, а правые помогали Керенскому и слали телеграммы в армию, чтобы она ему помогала. Так было в Москве, где командующим советскими войсками был левый социалист-революционер Саблин, а организатором юнкеров и белой гвардии, которые расстреливали советские войска, – правый эсер Руднев.

Чем это объяснить?

По-нашему, дело было в том, что правые социалисты-революционеры изменили своей программе. Они были способны свергнуть самодержавие, они были готовы принять участие в той программе – минимум, где положение рабочих и крестьян улучшается за счет помещиков и капиталистов, но они оказались совершенно не способными осуществить вторую часть программы – максимум, то есть в корне уничтожить всякий гнет и эксплуатацию, уничтожить классовое общество, установить царство труда и социализма.

Вот почему, когда рабочие и крестьяне устроили вторую революцию уже во имя полного раскрепощения труда, правые социалисты-революционеры отвернулись от народа, а, следовательно, и от левых социалистов-революционеров, которые всегда были с народом, честно выполняя не на словах, а на деле программу Партии социалистов-революционеров.

Мы, левые социалисты-революционеры, объявили смертельную войну буржуазии, и в этой схватке столкнулись и с теми, кто называл себя социалистами-революционерами. Товарищи рабочие и крестьяне поняли наши расхождения, наши разногласия, и во всех трудовых коллективах, в советах рабочих, крестьянских и солдатских депутатов все те, кто раньше называли себя просто социалистами-революционерами, сейчас называют себя левыми социалистами-революционерами, и на вопрос кто они, отвечают: все истинные сторонники социализма и революции настоящие социалисты-революционеры, те, кто стойко защищают интересы трудового крестьянства и пролетариата.

Кто сейчас стоит за правых социалистов-революционеров? В городе – мещане, чиновники, обыватели, в деревне – крестьянские кулаки.

Кто стоит за левых социалистов-революционеров? Часть пролетариата, которая считает трудовое крестьянство своими родными братьями, и почти все трудовое, социалистическое крестьянство.

Все, кому дороги интересы трудящихся, все кто за социализацию земли, все кто за социализм, все, кто верит не только в пролетариат, но и в трудовое крестьянство – все в ряды Партии левых социалистов-революционеров!»

К лету 1918 года большевики поняли, что власть в бывшей Российской империи удержат. Количество белогвардейцев, пытавшихся у них отнять верховную власть, было в разы меньше, чем красноармейцев Ленина и проблема окончания Гражданской войны, кровавой и беспощадной, была чисто технической. К лету 1918 года большевикам больше не нужны были соратники, а только безгласные исполнители, готовые умереть по любому, даже невменяемому зову родной партии. Из всех революционно-оппозиционных партий соратниками большевиков были только левые эсеры.

11 июля 1918 года Совет Народный Комисаров во главе с Владимиром Лениным выпустил Декрет «Об организации деревенской бедноты и снабжении ее хлебом, предметами первой необходимости и сельскохозяйственными орудиями». Созданные по всей России комитеты деревенской бедноты, комбеды, начали борьбу с работящими и зажиточными крестьянами, которых стали называть кулаками. Комбеды забирали у них инвентарь, хлеб, даже землю и перераспределяли среди всех деревенских жителей, ссоря их на десятилетия. По всей стране проводилась политика продразверстки, обоснованная Гражданской войной, и грабежи крестьян, у которых хоть что-то было, шли повсеместно. Верные ленинцы объявили главной фигурой в деревне крестьянина-середняка с наделом в десять гектаров, и начали антикапиталистическую и противокулацкую социалистическую революцию в деревне, сопровождавшуюся миллионами трупов и законченную только в 1930 году. С 1918 года большевики стали называть свои колоссальные жертвы «ошибками» и «перегибами», называя, как и Зимний дворец до них зло добром, а черное белым.

Подробности уничтожения большевиками левых эсеров достоверно неизвестно, поскольку документы массово фальсифицированы, а свидетели еще более массово уничтожены. Партия социал-демократов-большевиков, без всяких комплексов называвшая себя партией победившего пролетариата, распространяли и распространяли по бывшей империи, ставшей Российской Советской Федеративной социалистической Республикой документы и материалы о своих бывших соратниках, оттачивая ставшие лицом ленинской партии приемы провокации, информационно-психологической борьбы и искусства политической интриги:

«Буржуазно-демократическая фракция социалистов-революционеров противодействовала теоретически и практически усилиям социал-демократов сплотить рабочих в самостоятельную политическую партию, стараясь, наоборот, удержать их в состоянии политически бесформенной массы, способной служить лишь орудием либеральной буржуазии. Они, социалисты-революционеры, особенно вредны тем, что под маской социализма преследуют буржуазные тенденции. В ходе Великой Октябрьской социалистической революции они выродились в буржуазных контрреволюционеров.

Последыши народников, левые эсеры, вместе с левыми коммунистами и изменником, шпионом и обер-бандитом Троцким и его группой подняли мятеж против Советской власти. Но массы за ними нет пошли. Потерпев поражение в своей авантюристской тактике захвата власти, эсера, как правые, так и левые, скатились в лагерь буржуазно-помещичьей революции. Они организовали контрреволюционные кулацкие восстания, заговоры, активно помогали интервентам и контрреволюции вести борьбу с Советской властью, проводили вредительскую и шпионскую работу.

Необходимо решительно и окончательно разорвать со всеми мещанскими идеями и теориями, с идеями старого русского крестьянского социализма вообще, потому что они так выдохлись, что потеряли всякую цельную теоретическую основу, опустившись до жалкого эклектизма, до самой дюжинной культурническо-оппортунической программы».

Посчитав, что с такой аргументацией они разгромили эсеровские теории, большевистские идеологи на всякий случай объявили Чернышевского меньшевиком, а Желябова большевиком, потом все пересмотрели и объявили, что все оппозиционеры, или те совершенно не виновные ни в какой политической деятельности граждане, они же обычные люди, связывавшие большевизм с народниками и их наследниками эсерами, совершали антипартийные вылазки:

«Злейшие враги народа, партии и Советской власти, правотроцкистские реставраторы капитализма, фашистско-националистические организации, вступившие на путь измены и предательства родины, эти презренные банды заимствовали из арсенала народничества террористические и заговорщицкие средства и методы борьбы, использовали индивидуальный террор в контрреволюционных целях. Агенты фашизма, презренные предатели родины, потеряв всякую почву под ногами, не имея ни какой поддержки трудящихся масс, объединились в единую банду шпионов, диверсантов и убийц, поставив своей целью свержение Советской власти и реставрацию капитализма. Жалкие эпигоны народничества, именовавшиеся социалистами-революционерами, разгромленные партией Ленина-Сталина в ходе борьбы за утверждение диктатуры пролетариата и построения социалистического общества, закончили свой бесславный путь в поганой яме контрреволюции, и сошли с исторической сцены».

Точно такие же слова, но не огульно, а заслуженно, верные ленинцы могли бы сказать о себе в 1991 году, когда позорно и кроваво, навалив горы и горы трупов, закончили свой путь в поганой яме истории. Дорога в никуда для них шла и через июль 1918 года.

Конфликт-восстание левых эсеров и большевиков, вызванный комбедами и Брестским миром, продолжался в Москве два дня, 6–7 июля 1918 года, во время заседания V Съезда Советов. Поняв, что на съезде, где преобладали большевики, не пройдет ни одна левоэсеровская резолюция, товарищи Марии Спиридоновой их центрального телеграфа отправили по России воззвание с призывом их поддержать. Это было квалифицировано большевиками, как захват телефонной и телеграфной станций. То ли эсер, то ли большевик Яков Блюмкин неизвестно по чьему приказу обманом проник в немецкое посольство и застрелил германского посла Мирбаха. Большевики квалифицировали это как провоцирование новой войны с Германией, которая, впрочем, не началась. По приказу Ленина, все руководство партии левых эсеров, находившееся на Съезде, было арестовано, а контролировавшиеся ними войска были расстреляны орудийным огнем интербригад, в основном латышей, так как другие воинские части убивать товарищей не стали. Все руководство левых эсеров судили, приписали им организацию восстаний почти в тридцати городах, во главе, конечно, с Борисом Савинковым, действовавшим по заданию, естественно, интервентов. Впоследствии, видный большевик В.Д.Бонч-Бруевич написал, постоянно проговариваясь как большевики представляли себе Левоэсеровский мятеж:

«Левые эсера на Съезде Советов, точно сорвавшись с резьбы, метались за кулисами сцены Большого театра, были нервно настроены и доходили почти до истерики. Левый эсер Камков, взял слово и стал, подобно расквасившееся истеричке, изрыгать бессмысленные ругательства по адресу немцев. Атмосфера за кулисами до того нагрелась, что каждую минуту можно было ожидать схватки (эсеров было в десять раз меньше большевиков – авт.). Эсеры, не стесняясь, ругательски ругали Советскую власть и ее представителей, и коммунистическую партию. Наши рабочие, в свою очередь, крыли эсеров, отмечая их авантюризм, словоизвержение, фразерство и мелкобуржуазные стремления.

Я обратился к Ленину, тот написал записку Спиридоновой, которая, жеманно улыбаясь, пошла за кулисы, долго там вела разговоры, и часть шумевших, с ругательствами по адресу большевиков, ушла из театра. В воздухе пахло порохом, возбужденность царила всюду, конфликт назревал.

Эсеры, конечно, просчитались и понесли возмездие в недалеком будущем. Мы тот час привели Кремль в боевое положение, везде усилили охрану, проверку пропусков, назначили две тройки коммунистов из гарнизона и членов ВЧК, которым поручили проверить всех жителей Кремля по их партийной принадлежности. В гарнизоне оказалась небольшая группа левых эсеров. Мы их интернировали внутри Кремля и установили за ними надзор.

Я тот час же телефонировал Подвойскому о желании Владимира Ильича, чтобы войска Московского гарнизона были бы наготове, и просил выслать по городу патрули и немедленно организовать разведку, хорошенько прощупав настроение красноармейцев.

Я сказал Владимиру Ильичу, что Дзержинский арестован в отряде войск ВЧК. Владимир Ильич, нельзя сказать побледнел, а побелел. Это бывало с ним тогда, когда его охватывал гнев или нервное потрясение, при весьма неожиданных обстоятельствах. Он распорядился вызвать всех наркомов на экстренное заседание Совнаркома, а я передал телефонограммой приказ Владимира Ильича атаковать взбунтовавшийся полк ВЧК Попова, добившись или его сдачи, ил полного уничтожения с применением беспощадного пулеметного или артиллерийского огня.

В городе настроение становилось напряженным, в некоторых местах патрули враждебных сторон стояли друг против друга. Улицы опустели, почти ни кто не решался выходить. Наступила ночь. Я отправился по поручению Ленина проверять караул, осматривать и проверять весь Кремль. Усиленные караулы все были на местах, весьма бдительны и крайне придирчивы во всем. Утомленные комиссары дремали в креслах и на диванах. Начало светать. Мы все пошли по Кремлю и поднялись на стены. Владимир Ильич пристально вглядывался туда, где, как можно было предполагать, засели эсеры, точно хотел разглядеть и их, и наши войска, уже подступавшие к этому району. Наконец, что-то грохнуло и пропало в предрассветной тишине и больше не звука. Владимиру Ильичу было вручено донесение о том, что эсеры в беспорядке бегут, что мы занимаем дома, где они было укрепились.

Необходимо было немедленно принять меры к окончательному уничтожению этих новоявленных контрреволюционеров, к полному их разгрому и задержанию всех, кого только будет возможно. Прежде всего, я передал в ВЧК телефонограмму Владимира Ильича бросить все возможные силы по следам бежавшего отряда Попова, немедленно разоружая задержанных и доставляя на грузовых автомобилях во внутреннюю тюрьму ВЧК, а оружие сдавать в цейхгауз ВЧК. Лучшие силы ВЧК были направлены на обыски всех квартир, где только можно было предположить, что эсеры могли ночевать. Войскам, конечно, был отдан приказ преследовать по пятам бежавших, значительное количество которых было задержано.

Фарс, перешедший в трагикомедию, заканчивался. Наши войска вскоре были отозваны в казармы. Милиция и ВЧК довершали разгром новоявленных бунтарей. Левые эсеры были совершенно раздавлены как мятежники».

Создав на пустом месте заговор, большевики, используя богатейший опыт охранных отделений империй, за несколько дней стерли с лица земли своих многолетних соратников по революции. Одно за другим выходили из печати правительственные сообщения: «Контрреволюционное восстание левых эсеров в Москве ликвидировано. Левоэсеровские отряды обращаются в самое постыдное бегство. Отдано распоряжение об аресте и разоружении всех левоэсеровских отрядов и, прежде всего, об аресте всех членов Центрального комитета партии левых эсеров. Оказывающих вооруженное сопротивление при аресте – расстреливать на месте. Арестовано несколько сот участников контрреволюционного мятежа. Все до единого члены левоэсеровских отрядов должны быть обезврежены».

Владимир Ульянов-Ленин, само собой, заявил, что «капля крови рабочих и крестьян нам должна быть дороже десятков тысяч голов членов буржуазно-дворянских правительств и их классовых союзников». Сотни тысяч человек, в основном виновных только в факте своего рождения. Историки утверждают, что после первой мировой и гражданской войн, в которых полегло почти двадцать миллионов человек, верные ленинцы с 1918 по 1924 год убивали по миллиону человек ежегодно.

В июне 1922 года в Верховном трибунале, в Москве состоялся процесс социалистов-революционеров, ставший предвестником убийственных сталинских процессов тридцатых годов. В лице тридцати трех социалистов-революционеров большевики судили всю эсеровскую партию. Обвинение содержало «организацию вооруженной борьбы против советской власти в течение всей гражданской войны, изменнические отношения и вооруженную помощь враждебным советской республике державам, находившимся с ней в состоянии войны, убийства и покушения на ряд представителей Советской власти, экспроприации и подрывную работу».

В защиту социалистов-революционеров выступили все демократические страны и организации Европы. Второй Интернационал прислал защищать эсеров видных идеологов революции К. Либкнехта, Э.Вэндервельде и К.Розенфельда. Большевики инспирировали выступления рабочих, требовавших «сурового наказания для врагов Советской власти». Двенадцать выдающихся членов ЦК Партии социалистов-революционеров были приговорены к расстрелу. После нескольких томительных дней Всесоюзный Центральный Исполнительный комитет в лучших традициях Зимнего дворца, приостановил исполнение приговора на неопределенный срок. Большевики провели свой первый преступный процесс в ставшей для них обычной манере отсутствия морали. Двадцать лет руководители Партии социалистов-революционеров во главе с Марией Спиридоновой продержали в застенках, и в начале Великой Отечественной войны, летом 1941 года, расстреляли.

Летом 1918 года в Партии левых социалистов-революционеров находилось более шестидесяти тысяч активных членов, их газеты «Земля и воля» и «Знамя труда» читали сотни тысяч человек. Поддержка левыми эсерами большевиков сорвала реальную попытку Партии социалистов-революционеров повести за собой имперской крестьянство, десятки миллионов человек. Левые эсеры вместе с большевиками во ВЦИК и Совет Народных Комиссаров, получив посты наркомов земледелия, юстиции, почты и телеграфа, городского и местного управления, по делам республики, без портфелей. Левые эсеры активно и очень эффективно строили Красную Армию, подавляли антибольшевистские восстания, поддержали большевиков на Учредительном собрании и на Третьем Всероссийском Съезде Советов. За все это большевики их убили.

Часть рядовых членов Партии социалистов-революционеров, в виде «народников-коммунистов» и «революционных коммунистов», перешли к большевикам, за что позднее были, конечно, расстреляны. Часть левых эсеров-террористов ушла в подполье, на нелегальное положение. Именно они массовым тиражом в 1922 году выпустили брошюру «Кто такие социалисты-революционеры и за что их судили коммунисты»:

«Ни в коммунистическом рае, что раньше устраивали большевики, ни в том, что они устраивают сейчас, нет ничего похожего на то, за что ты, трудовой народ, боролся все долгие годы.

Нет воли и свободы, а без них и земля не в радость, не впрок, вместо хлеба – нищета и кабала, вместо царства труда – власть разбоя, вместо счастья – море крови и слез.

Снова громко звучит голос Партии социалистов-революционеров:

«Не милостью белых или красных царей-благодетелей, а только в борьбе обретешь ты право свое. Вперед же! За землю и волю, за Учредительное собрание!

Лицом к лицу стоят большевики-коммунисты и Партия социалистов-революционеров. Разные у них цели, разные пути.

Социалисты-революционеры борются за власть народа, за его свободу, за равенство, за социалистическое устройство жизни. Большевики идут против, против интересов труда, за кабалу рабочего люда. Они стремятся, во что бы то ни стало удержать власть для себя. На разных путях стоят большевики-коммунисты и социалисты-революционеры – вот почему неизбежна война между ними. В большевистских тюрьмах уже долгие годы томятся члены Центрального комитета Партии социалистов-революционеров, люди, всю свою жизнь проведшие в борьбе за счастье трудящихся, долгие годы страдавшие на царской каторге, не раз глядевшие смерти в глаза. Над ними-то и устроили народные палачи и грабители комедию суда. Их судили за то, что они не изменили трудовому народу, за то, что не захотели вместе с большевиками обманывать и грабить его.

Большевики грозили расстрелом старым борцам социалистам-революционерам, но обещали даровать им жизнь, отпустить на свободу, если они откажутся от борьбы за свободу и счастье трудового народа. С презрением и гневом наши товарищи отказались от подлого предложения палачей и были приговорены к расстрелу.

Но не привели коммунистические палачи в исполнение своего приговора – Советская власть объявила приговоренных к смерти борцов за народное дело своими заложниками. Большевики обещают пощадить их и отпустить на свободу, если Партия социалистов-революционеров прекратит свою деятельность. И их угрожают расстрелять, если Партия будет ее продолжать.

Народ! Только в борьбе обретешь ты право свое. Но не отдельными выступлениями, налетами, убийствами, а общим и дружным натиском ты добьешься лучших, справедливых порядков. Объединяйся вокруг Партии социалистов-революционеров, вступай в ее ряды для дальнейшей борьбы за лучшую светлую жизнь без гнета и крови, без слез и насилия – за свободу, за власть народа, за Учредительное собрание, за счастье, за социализм!

Прочитай и передай другому».

Большая часть Партии социалистов-революционеров во главе с Виктором Черновым и Владимиром Зензиновым успели уйти за границу. Очевидно, они почти закрыли собой первую войну эмиграции из большевистской России – массовое, двухмиллионное переселение, отъезд, вызванное политическими, религиозными, экономическими, социальными, культурными причинами.

Первым русским политическим эмигрантом был князь Андрей Курбский, ушедший в 1564 году в Литву, спасая свою жизнь геройского воина от маньяка на царском троне Ивана Ужасного, введшего в стране убийственную опричнину. Иван Тургенев, знавший и не донесший на своих товарищей-декабристов, за это в 1825 году был приговорен к вечной каторге, но поскольку во время суда находился за границей, то остался навсегда в Европе. Во время правления Николая I, «человека с оловянными глазами», эмиграция значительно увеличилась. К А.Герцену и Н.Огареву быстро присоединились П.Лавров, Г.Плеханов, П.Ткачев, П.Кропоткин и еще сотни и тысячи народников, оппозиционеров, народовольцев. После Первой русской революции 1905 года за границу эмигрировали уже десятки тысяч ее участников. Главными эмигрантскими центрами с начала XIX века стали Лондон, Париж и Женева.

Эмигрантская жизнь была тяжела всегда и, прежде всего, зависела от отыскания работы, особенно при плохом знании иностранных языков. Русские эмигранты организовывали кассы взаимопомощи – партийные, внепартийные, межпартийные, фракционные, организовывали библиотеки, лучшей из которых стала знаменитая Тургеневская, читали лекции во многих европейских и американских городах. Огромную роль в победе революции в России сыграла эмигрантская литература – «Полярная звезда», «Колокол», «Вперед», «Набат», «Знамя труда», «Искра», «Социалист», «Пролетарии», тысячи и тысячи брошюр, десятки тысяч листовок и прокламаций, в миллионах экземплярах читавшихся в империи.

Знаменитая белая эмиграция началась после Февральской революции 1917 года, когда за границей остались многие царские дипломаты, уехали члены императорской фамилии, чины полиции и охраны, жандармерии, боявшиеся справедливого народного возмездия за свои преступления, многие богатые люди, понимавшие, что за февралем неизбежно последует октябрь.

После Октябрьской революции эмиграция из России приняла массовый, миллионный характер. Страну покидали офицеры Краснова, Алексеева, Корнилова, Деникина, Юденича, Колчака, Врангеля, Скоропадского, сотни тысяч богатых интеллигентов, большая часть дворянства, богатых землевладельцев, промышленников, торговцев, специалистов по бюджетному воровству, аристократов, монархистов, членов оппозиционных партий. Эмигранты оседали в Европе, на Балканах, в Чехии, Германии, Франции, в Китае.

Социалисты-революционеры осели, в основном, в Париже и Праге, где издавали газету «Дни» и журнал «Воля России». Чернов с товарищами организовали «Административный центр с Военным отделом, целью и назначением которого стала подготовка комбинированного выступления против большевиков извне и изнутри, с помощью повстанческого движения. «Административный центр» имел отделения в Хельсинки, Таллинне, Риге, Варшаве, Праге и Стамбуле. Эсеры активно участвовали в отчаянном Кронштадском восстании 1921 года, но перебросить туда свои вооруженные формирования не успели. Благодаря деятельности возглавляемых выдающимся революционером Феликсом Дзержинским карательных Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и Государственного Политического Управления белая эмиграция была развалена изнутри. Многолетний, но не справившийся с управлением руководитель Партии социалистов-революционеров Виктор Чернов писал в Россию из эмигрантского далека:

«Бывают эпохи, близкие кануны мировых драм, когда их предчувствием полна вся атмосфера. Еще нет ослепительного фейерверка событий, когда еще много времени для того, чтобы подготовиться к встрече грозы. Но уже волна неслышного внутреннего подъема народной и общественной энергии властно завладевает своим течением всех и вся. Это эпоха когда все революции стягиваются на сторону народной пословицы: «Резвенький и сам набежит, а на тихонького бог нанесет».

«Рекрутский набор» революции в такие эпохи идет успешнее всего, но зато количеству, может быть, не так соответствует качество. Там, где на стороне нового движения стоит и могучая в человечестве стихия стадности и поверхностного люда, и даже заглядующий вдаль авантюристический карьеризм, там стан «чарующих движения воды» получается слишком пестрый. Будущие перемены и превратности судьбы произведут в нем свой «отбор».

До конца боролся с верными ленинцами Борис Савинков, мастер ужасного спорта – охоты на людей. Проработав всю Первую мировую войну военным корреспондентом, в феврале 1917 года он вернулся в Россию, пытаясь повернуть историю Партии социалистов-революционеров, которую совершенно справедливо назвали «неразрешимой загадкой русской революции». Он быстро увидел, что руководство эсеров, количество которых в 1917 году теоретически колебалось в пределах миллиона человек, аморфно, вяло, и непоследовательно в выполнении даже собственной программы. Смелый и деятельный Савинков печатал в эсеровской газете «Голос народа»: «На десять человек, которые делают, в Петрограде есть сотни и тысячи, которые говорят и говорят всегда: утром, вечером, в три часа ночи, и от этих разговоров болит и кружится голова, расшатывается и теряется вера. В России хорошо умеют заговаривать любую, самую плодотворную идею до абсурда. Не взбунтовавшиеся ли мы, на самом деле, рабы? Достойны ли мы свободы?»

Савинков почти в одиночку организовал Корниловщину, пытаясь унять бесконечную правительственную говорильню, понимая, что вслед за ней очень быстро придет Ленин, которого уже называли «думающая гильотина»: «Сложно и нелегко, но все-таки я пришел к своей заветной цели – очистительной русской революции, у которой сейчас есть только один недостаток – это Керенский». Позднее начальник Белой гвардии Антон Деникин писал: «Савинков мог идти с Керенским против Корнилова и с Корниловым против Керенского, холодно взвешивая соотношение сил и степень соответствия их той цели, которую преследовал. Он называл эту цель спасением родины». Сам Савинков говорил: «Временное правительство стало перед двумя опасностями: большевики с подготовленным взрывом анархии и оставшаяся от царского времени живая и деятельная реакция. Керенский надеялся, что эти «дети монархии» понимают, что большевистская монархия – это гибель для всех. А она, эта анархия, уже ломилась в двери России. Все мы босиком ходили по битому стеклу, не чувствуя боли своих окровавленных ног. Это были дни всеобщего безумия, когда взбесившаяся обезьяна играла на рояле, вырывая из него клавиши и струны. Было страшно, потому что никто не знал, куда бросится обезьяна, покончив с роялем».