Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

Государю Императору принадлежит почин по всем предметам законодательства. Единственно по его почину Основные государственные законы могут подлежать пересмотру в Государственном Совете и Государственной думе.

Государь Император утверждает законы, и без его утверждения никакой закон не может иметь своего совершения.

Власть управления во всем ее объеме принадлежит Государю Императору в пределах всего Государства Российского.

Государь император объявляет войну и заключает мир, а также договоры с иностранными государствами.

Государь Император есть Державный вождь Российской армии и флота. Ему принадлежит верховное начальствование над всеми сухопутными и морскими вооруженными силами Российского государства».

В перерывах между Первой (27 апреля – 7 июля 1906 года) и Второй Государственной думой (20 февраля – 2 июня 1907 года) Зимний дворец принимал все законы, которые ему нравились, а проекты Думы, само собой отвергал. Уже на следующий день после разгона Второй Государственной Думы, 3 июня 1907 года, самодержавие через Петра Столыпина объявило, что Дума – пародия и карикатура на народное представительство, а все законы, связанные с ней – лжеконституция. Самодержавие совсем не понимало, что не может жить так, как ему хочется, и летело в 1917 год.

Во Вторую Государственную Думу Партия социалистов-революционеров смогла провести тридцать семь депутатов, и ее аграрный проект поддержало сто четыре члена Государственной думы. Эсеры предлагали совершенно отменить собственность на землю и установить максимальную трудовую норму надела так, чтобы наделение землей производилось только обрабатывающим ее собственным трудом. Социалисты считали, что социализация земли укрепит крестьянские хозяйства, защит их от атаки капитализма. Этот законопроект, само собой, не прошел. По принятому 3 июня 1907 года Зимним дворцом закону были значительно урезаны избирательные права рабочих, крестьян, жителей Польши, Кавказа и Средней Азии. Третья (1907–1912) и Четвертая (1912–1917) государственные Думы состояли в своем большинстве из представителей буржуазии, дворянства и черносотенцев.

Вера в то, что можно взять власть в империи легальным путем, не дала возможности Партии социалистов-революционеров создать организации, в которых было бы не шестьдесят, а шестьсот и более членов. В партии начались разногласия. Появились правые эсеры, которые с помощью газет «Русское богатство» и «Сын отечества» в сентябре 1906 года создали легальную трудовую Народно-социалистическую партию. Они имели свою фракцию во Второй Думе из шестнадцати депутатов, на третьих выборах их политическая деятельность закончилась.

Народные социалисты, после того, как попали в Думу, стали отстаивать необходимость только легальных методов борьбы, заявили себя противниками подполья и террора, отказались от борьбы за республику, и выступили против любой классовой диктатуры. Как только руководители энесов А.В.Пошехонов, В.А Мякотин, Н.Ф.Анненский, В.Г. Богораз-Тан объявили, что крестьяне должны платить выкуп за отчужденную для них землю, деревня перестала их поддерживать и представительство народных социалистов в Думе закончилось. Лидер партии А.В.Пошехонов пытался привлечь голоса крестьян и интеллигентов, но у него не получилось:

«Трудящимся необходимо объединиться, чтобы сообща выяснить свои нужды, согласовать свои интересы и потом отстаивать их общими силами. Для этого и учреждена наша народно-социалистическая партия.

В том, что одни люди бедны, другие – богаты, одни трудятся до изнеможения и живут впроголодь, другие получают доходы, не работая, и живут в сытой праздности – по нашему мнению заключается главное зло жизни. Наша главная задача – защита интересов трудящихся, всех трудящихся, где бы они ни жили, где бы они не работали. Наша партия стремится объединить весь трудовой народ в борьбе за его право и общее счастье».

После Февральской революции лидеры энесов, за которыми давно никто не стоял, объединились с трудовиками, создав «Трудовую народно-социалистическую партию» и получили в коалиционном Временном правительстве два министерских портфеля продовольствия и юстиции на два месяца. После Октябрьского переворота 1917 года энесы участвовали в заговорах и восстаниях против большевиков и эмигрировали ха границу.

Левое крыло Партии эсеров еще летом 1905 года объявило себя партией социалистического переворота и «Союзом социалистов-революционеров максималистов», учрежденным в октябре 1906 года в Финляндии во главе со знаменитым М.И.Соколовым-Медведем и В.В.Мазуриным. Максималисты требовали социализацию земли, фабрик, заводов, отрицали легальные формы борьбы и приветствовали непрерывную партизанскую войну, которая должна дезорганизовать правительство, предлагали политический и экономический террор, экспроприации. Носителем и движущей силой социалистического переворота максималисты считали крестьянство. Захват власти должен быть осуществлен рабочими и крестьянами не во время буржуазной революции против царизма, а во время революции социалистической против буржуазии. Он говорили, что переход революционным путем земли к крестьянам должен сопровождаться переворотом в городе, захватом рабочими фабрик, заводов, рудников, железных дорог и обязательно банков. После победы должна быть создана Трудовая республика, основанная на государственном и хозяйственном самоуправлении трудящихся. Максималисты не признавали буржуазную Государственную Думу, а только работу в народе, экспроприации и политический и аграрный террор. Герой Декабрьско-Московского восстания М.И.Соколов-Медведь писал в работе «Сущность максимализма»:

«Союз социалистов-революционеров максималистов выступает как авангард социально-революционного движения с лозунгом полного революционного переворота, организуя широкие слои трудящегося народа в могучий союз работников молота, плуга и мысли для решительной и активной революционной борьбы за право на труд, жизнь, полную волю трудового народа.

Союз социалистов-революционеров максималистов признает все формы борьбы, от стачек и бойкота, до террористических актов против наиболее видных представителей политического и экономического гнета и уничтожения политических учреждений. При этом эту борьбу постоянно освящает наша главная цель: поднятие широкого вооруженного восстания для захвата городов и установления в них трудовой республики».

12 августа 1906 года максималисты взорвали дачу нового председателя правительства Петра Столыпина на Аптекарском острове Петербурга, но он сам уцелел. Они не удачно попытались взорвать Государственный совет, провели экспроприации в Московском обществе взаимного кредита, в Петербурге в казначействе в Фонарном переулке, но большой партии им создать не удалось. Многие боевики во главе с Соколовым-Медведевым погибли и были казнены, и к концу 1907 года группы максималистов, понесшие большие потери, начали сворачивать работу. В феврале 1917 года максималисты восстановили свою организацию, и в апреле 1919 года большая их часть вошла в партию большевиков В.Ульянова-Ленина.

Центр партии социалистов-революционеров во главе с Виктором Черновым и распущенной Боевой Организацией Азефа и Савинкова продолжал оставаться в подполье. Раскола эсеров могло и не быть, если бы восстановленная Боевая Организация в январе 1906 года смогла бы выполнить приказ Центрального Комитета о возобновлении центрального террора. К этому времени Азеф понял, что до революции еще очень далеко, и начал срывать террористические акты и выдавать своих товарищей полиции. Партия социалистов-революционеров, имевшая все шансы победить самодержавие во главе революции, к концу 1906 года эти шансы потеряла, а вскоре колоссальный удар по ее престижу нанесло разоблачение Азефа, как провокатора и тайного агента охранки.

Базой восстановленной Боевой Организации из тридцати совершенно отчаянных террористов стала Финляндия. Центральный комитет Партии социалистов-революционеров поручил Боевой Организации провести террористические акты против главных виновников разгрома Декабрьского восстания П.А.Дурново и Ф.В. Дубасова. Шестидесятилетний Дурново много лет служил в Департаменте полиции МВД, был сенатором и заместителем министра внутренних дел. С октября 1905 по апрель 1906 года Дурново, которого император Александр III совершенно справедливо на всю чиновную империю назвал свиньей, проработал министром внутренних дел, запятнав себя человеческой кровью по пояс. В награду за подавление революции его, конечно, сняли с должности и отправили отсыпаться в Государственный совет. Дубасов в 1897–1899 годах командовал Тихоокеанской эскадрой, был не в фаворе и поэтому в 1905 году был призван на подавление революции. Его, само собой, в апреле 1906 года сняли с поста московского генерал-губернаторства и отправили отсыпаться в Государственный совет.

Кроме Дурново и Дубасова Центральный комитет планировал убить председателя Государственного совета Акимова, вице-директора Департамента полиции по политическому розыску Рачковского. У Азефа было много работы, и он успешно сдал полиции исполнителей террористических актов, своих многолетних революционных товарищей и братьев по оружию. Удивительно, но многолетнему предателю-провокатору это сошло с рук и принесло столько денег, что до самой смерти он ни в чем себе не отказывал, кроме, конечно, мыслей о совести, которой у него никогда не было.

В первую очередь Боевая Организация спланировала взрыв главного моста на Николаевской железной дороге, который бы отрезал Москву от Петербурга. Группа боевиков во главе с Соболевым получила вполне исполнимый план, бомбы, динамит, оружие и деньги, и была взята прямо на мосту, где ее давно ждали жандармы.

Планируемый взрыв Петербургского охранного отделения и захват председателя Совета министров Сергея Витте также не удался – боевиков в ролях рассыльных и извозчиков взяли на подходах к объектам. В партии заговорили, что охранка работает так, как будто предупреждена о планируемых террористических актах. В эсеровских организациях массово создавались летучие боевые отряды и боевые дружины, ставившие террор на поток, что значительно суживало возможности центральной провокации.

Борис Савинков организовал в Петербурге две динамитные мастерские – в знаменитом народовольческом Саперном и Свечном переулках. Великолепный заместитель руководителя Боевой Организации смог устроить там на работу дворниками, по должности активно помогавшими полиции, своих товарищей-эсеров. В Териоках большой динамитно-химической лабораторией руководил Зильберберг, в Петербурге десятки бомб изготавливала Дора Бриллиант. Эсеры говорили, что думская болтовня закончилась и надо заниматься прямым революционным делом, а именно, бросанием бомб. Работе боевиков несколько помешал расстриженный поп Георгий Гапон, попытавший от имени охранного отделения купить нескольких террористов из Боевой Организации, но был разоблачен и в апреле 1906 года казнен на даче под Петербургом. Боевики Партии социалистов – революционеров имели совершенно надежные документы, конспиративные квартиры, достаточные финансовые средства и море динамита. Казалось, дни самых одиозных сановников сочтены. По поводу морали и нравственности в отношении нарушения христианских заповедей Борис Савинков специально несколько раз встречался и разговаривал с грозной народоволкой Верой Фигнер, двадцать лет отсидевшей в Петропавловской и Шлиссельбургской тюрьмах-крепостях, затем сосланной на север и сумевшей уйти за границу. На слова Савинкова о ценности любой человеческой жизни, о самопожертвовании и ответственности за убийство, Вера Фигнер – «Топни ножкой» спокойно ответила, что се это надуманно, что революционер, определивший свое отношение к самодержавию и монархии, давно для себя все решил: «Если берешь чужую жизнь – отдавай и свою легко и свободно. Мы о ценности жизни не рассуждали, никогда о ней не говорили, а шли отдавать ее, или всегда были готовы отдать, как-то просто, без всякой оценки того, что отдаем или готовы отдать. Тяжелая политическая и экономическая затушевывала личное, и индивидуальная жизнь была такой несоизмеримо малой величиной в сравнении с жизнью народа, со всеми ее тяготами для него, что как-то не думалось о своем». Савинков в письмах к героине Исполнительного Комитета «Народной Воли» подписывался «Ваш сын», но Вера Фигнер, понимая разницу между пятистами народовольцами и пятидесятью тысячами эсеров, поправила пока еще террориста номер два: «Не сын, а подкидыш».

Две динамитные мастерские Савинкова в Петербурге провалились одна за другой, неожиданно и по непонятным причинам, то есть были выданы полиции Азефом. Эсеры-дворники предупредили Льва Зильбертштейна и многих других товарищей, но филеры смогли взять Дору Бриллиант, которую Савинков справедливо называл одной из самых крупных женщин террора. П. Ивановская писала о конце своей подруге в Петропавловской усыпальнице-тюрьме:

«Физически Дора была слабая, хрупкая, как растение без солнца, которому одно дыхание утренника несет смерть. Тюрьма для Доры была удушливым газом, который не щадит ни чьей жизни. В ней она окончила свою полную горечи и печали жизнь. Сидела она в Петропавловской крепости – этой темной, глубокой могиле, мрачной дыре, проклятой волчьей яме, поглотившей столько молодых сил. В то время там многие за одну ночь лишались рассудка.

Ночью у Доры внезапно потухло электричество – оно должно гореть целую ночь. Неслышно, в одно мгновение что-то звякнуло, дверь с шумом распахнулась. С зажженной свечей ворвались к одинокой заключенной какие-то неясные, дикие фигуры, надвигалась какая-то темная чудовищная масса. Неописуемый ужас охватил все существо, и нечеловеческий крик пронесся в угрюмых стенах Петропавловки. С этой ночи Дора не переставала оглашать отчаянными криками крепостные своды, пока не увезли ее в больницу.

Дора Владимировна в Петропавловской крепости сошла с ума. Эта гордая девушка в безумии умоляла своих врагов дать ей яду для прекращения жгучих страданий».

Азеф, он же «Иван Николаевич», создавал динамитные мастерские, набирал туда молодых специалистов, предавал их для каторги и виселиц и потом создавал новые. Техник в Териоках Валентина Попова писала:

«Техники Боевой Организации находились по сравнению с террористами «Народной Воли» в привилегированном положении. В распоряжении Боевой Организации всегда имелся готовый, фабричный динамит, гремучий студень. Все это получалось от финнов. Не приходилось их готовить кустарным способом. На нашу долю выпадала более легкая, чисто техническая часть: изготовление оболочек для снарядов, умение наполнить и зарядить их.

Всю работу по приготовлению снаряда можно разделить на несколько частей: изготовление запальных трубок, затем – самой оболочки снаряда и начинка ее динамитом. Последнее, это вложить запалы в снаряд, зарядить его. Инструменты для работы были самые примитивные: паяльник, медный молоток, который нагревали на спиртовке, напильник, ножницы для жести, наждачная бумага, пипетка, циркуль. Это были такие же снаряды, какие приготовлял еще Кибальчич, но только значительно усовершенствованные.

Оболочки снаряда отличались разнообразием своей формы. В каждом отдельном случае внешний вид снаряда приходилось приспосабливать к требованиям предполагаемой обстановки покушения. Наиболее удобным обычно являлся снаряд плоской формы, который можно, например, вложить в портфель, или снаряд в виде большой коробки конфет. Количество динамита, употреблявшегося нами, также зависело от покушения. Например, на снаряд для Дубасова я употребила не менее пяти килограмм.

Обычно снаряды вручались метальщикам незадолго, за несколько часов перед покушением. Если снаряд не использовался, его немедленно возвращали технику, который разряжал его.

Жили мы, техники, замкнуто, о существовании динамитной мастерской даже в Боевой Организации знали только Азеф и Савинков. Каждому указывался его узкий специальный круг, за пределы которого он не должен выходить. Направленный в какой-нибудь город боевик жил там в полной изоляции и ждал, иногда целыми месяцами, условного письма или телеграммы для вызова, не смея связаться с кем-либо из общепартийных товарищей, ни оставить своего поста.

Дисциплина у нас царила суровая. Мы не рисковали лишний раз выходить на прогулку, чтобы даже случайно не встретиться со знакомыми. А если выходили, то большей частью когда стемнеет, чтобы не быть узнанными при случайной встрече с сыщиками, которых так много копошилось во всех дачных местах Финляндии. Изредка выходила я одна, или с Беновской.

Запасы динамита и гремучего студня у нас были значительны, всяких других материалов для снарядов имелось тоже достаточно, были и револьверы. Это по тем временам было вполне достаточно, чтобы пойти не только на каторгу, но даже и на виселицу. Когда мы обсуждали вопрос в связи с обысками, произведенными на некоторых дачах в Териоках, все сходились на одном решении – оказать сопротивление и погибнуть с честью. Затем приехал Савинков, остался ночевать с теми же разговорами, но взглянул на возможный взрыв дачи, как на что-то само собой разумеющееся.

Члены Боевой Организации обычно во время своих разъездов не пользовались третьим классом, а брали второй и даже первый. В фешенебельной толпе пассажиров хорошо одетому революционеру было легче укрыться. В третьем классе на таможне тщательно обыскивали, осматривали вещи и даже карманы пальто, «нет ли там контрабанды». Вещи с бомбами во втором классе даже не осматривали. Динамит мы так же возили на себе, и это первое время вызывало сильную головную боль, потом организм привыкал. Особенно от динамита страдал Савинков».

Заместитель Азефа был не только практиком, но и теоретиком партийной борьбы с самодержавием. Он считал, что подчинение террора революционной агитации в народе для подготовки восстания неверно. Нелегальная партия неизбежно захватывает только узкие слои населения, она предназначена для подготовки и проведения заговора, который должен вызвать народное восстание. Савинков говорил, что «что только открытая агитация может дать желательный результат, и только заговор может этот результат использовать технически», и это заколдованный круг для партии, вынужденной раздваиваться, а значит, слабеть.

Савинков справедливо утверждал, что до второй революции в империи должны пройти годы: «я считал, что надежды на всеобщее восстание преждевременны, что только террор является той силой, с которой правительство будет серьезно считаться, и которая может вынудить его на значительные уступки, что партийная тактика, поэтому должна, прежде всего, исходить из пользы террора, что польза террора требует в настоящий момент разделения партии и полулегальную, социалистическую агитационную часть для распространения партийных идей, и массовую террористическую часть».

Боевая Организация и Центральный комитет решили, что Дурново и Дубасов должны были быть взорваны до открытия Первой государственной думы. Одновременно готовились покушения на генерала Мина, полковника Римана, адмирала Чухнина в Севастополе. Боевая Организация начала действовать вновь в феврале 1906 года, но боевики партии социалистов-революционеров без дела не сидели.

Эсеровская террористка Мария Школьник из Летучего боевого отряда вместе с эсером А.Шпайзманом стреляли в черниговского губернатора А.А.Хвостова и ранили его. Шпайзмана повесили, Школьник дали двадцать лет каторги и отправили в Сибирь, оттуда она совершила фантастический побег и ушла за границу. Она писала в своей «»Жизни бывшей террористки»:

«Получив все необходимые сведения и деньги, я наняла дом и устроилась недалеко от губернатора. Хвостов жил в конце города, его дом стоял на пригорке и был окружен садом. Я отослала для прописки в полицейский участок мой паспорт учительницы-польки, и он через несколько дней благополучно вернулся. Товарищ Шпайзман приехал в Чернигов и поселился напротив Благородного Собрания. По имевшимся у нас сведениям, губернатор иногда бывал там.

Сидя у моего окна, я изучала ежедневный порядок жизни губернатора. Я узнала, когда он встает и когда он ложиться спать, знала, когда и кого он принимает у себя, знала даже час, когда он обедал. Губернатор не покидал своего дома, только выходил на прогулку в сад. Одна с моими мыслями, я ходила взад и вперед по пустому дому. Я составляла список жертв губернатора, собирала, как сокровища, имена тех, кто был им убит или засечен на смерть. Я читала и перечитывала тысячу раз простые рассказы крестьян об его ужасных преступлениях. Наконец, нам точно стало известно, что губернатор в день Нового года к двадцати часам выедет в Благородное Собрание, и мы решили убить его на обратном пути.

Был канун Нового года. Я сидела у окна и смотрела на покрытую снегом улицу. Одна только мысль была в моем мозгу: он должен умереть. Все сомнения исчезли. Я знала, я чувствовала, что это случиться.

В полночь я зарядила бомбу, положила почти двухкилограммовый жестяной ящик в хорошенький, специально для этого купленный ручной мешочек. Потом легла спать.

Солнце ярко светило в мое окно. Вдруг мимо дома промчались казаки, за ними карета. Я узнала ее. Я поспешно оделась, взяла свою ручную сумочку и вышла на улицу. Недалеко от моего дома был мост, на котором стоял городовой. Держа в руке мою сумочку, я прошла мимо него. Я вернулась и стала ходить взад и вперед недалеко от моего дома. Издали я увидела товарища Шпайзмана, идущего медленными, размеренными шагами ко мне, с ящиком в руках, перевязанным красной лентой. Это была бомба. Он прошел по мосту и остановился в восьмидесяти шагах от меня.

Улица по-прежнему была пуста. Вдруг показались казаки верхом на лошадях и между ними карета. Товарищ Шпайзман немедленно сошел с тротуара. В этот момент карета поравнялась с ним. Он поднял руку и бросил бомбу к карете.

Бомба упала на снег и не разорвалась. Полицейский чиновник, который ехал впереди губернатора, прыгнул к товарищу Шпайзману, и я услышала револьверный выстрел. Карета на момент остановилась, но, очевидно, поняв положение, кучер начал стегать лошадей и пустил их галопом ко мне навстречу.

Я сошла на середину мостовой и бросила бомбу в окно кареты. Страшный удар оглушил меня. Я почувствовала, что поднимаюсь на воздух».

Через две недели, 14 января член Летучего отряда Северо-Западной области Иван Пулихов бросил бомбу, предварительно разряженную провокатором и тайным агентом охранки Зинаидой Жученко, в минского губернатора П.Г.Курлова. Через месяц Пулихова повесили. В этот же день член Летучего боевого отряда дочь генерала Александра Измайлович промахнулась в минского полицмейстера Д.Норова и пошла на каторгу.

Через две недели ее сестра член Летучего боевого отряда Екатерина Измайлович ранила командующего Черноморским флотом адмирала Г.П.Чухнина и через три минуты расстреляна во дворе его севастопольской дачи. 16 января член боевой дружины конторщица Мария Спиридонова по решению тамбовского комитета партии эсеров, застрелила губернского советника и черносотенца Г.Н.Луженовского, приговорена к смертной казни, изнасилована на допросе следователями-жандармами и отправлена на двадцатилетнюю каторгу. Насилие над будущей руководительницей левых эсеров Марией Спиридоновой вызвало колоссальный резонанс в обществе, возбудило новый виток ненависти к монархии. Эсеровские боевики быстро пристрелили садистов-следователей и взорвали казанское охранное отделение. В империи во всю шли выборы в Первую Государственную Думу и действовал Манифест 17 октября, обещавший свободу и неприкосновенность личности, гласность и все то, чего после Петра и Екатерины Великих никогда не было и уже не будет в умиравшей монархии.

Азеф выдал информацию своему полицейскому начальству о подготовленных им покушениях на семеновцев генерала Мина и полковника Римана. Два студента, переодетые офицерами, должны были застрелить карателей у них дома и были взяты перед убийствами. Руководившего акцией Боевой Организации В.М.Зензинова Азеф не назвал, понимая, что этот арест скомпрометирует его в глазах партии. В связи с возникшими подозрениями о центральной провокации также было решено установить демонстративную охрану для Дурново, чтобы избежать ареста боевиков, что бросило бы тень на Азефа. Террористов взяли по одному в разных местах Петербурга. О готовящемся в Москве покушении на адмирала Дубасова секретный агент охранки не рассказал.

Дубасов жил в генерал-губернаторском доме на Тверской площади и очень редко выезжал в Кремль, с эскортом драгун, иногда в другие места, только с адъютантом. Выезды всегда были не регулярны. Руководивший московским покушением Борис Савинков решил взрывать адмирала-губернатора по дороге с Николаевского вокзала на Тверскую – Дубасов часто ездил в Петербург с докладами. В Териоки был послан приказ Льву Зильбербергу привезти бомбы. Валентина Попова вспоминала:

«Уже в Териоках я села во второй класс утреннего поезда, шедшего из Гельсингфорса. Мои вещи в Белоострове таможенный чиновник совсем не осматривал. Остаток дня я провела в Петербурге, в каком-то скромном отеле на Невском.

Скорые поезда в Москву отправлялись в девять и десять вечера. В одном из них я заняла место в дамском купе второго класса. Дорога для меня оказалась тяжелой. Динамит я везла на себе и у меня к вечеру началась мигрень.

По приезду в Москву, я отправилась в гостиницу «Боярский двор», одну из самых больших и дорогих в Москве. Гостиницами «Боярский двор» и «Деловой двор» боевики охотно пользовались. В этот же день часов в двенадцать утра я явилась в условленное кафе на свидание с «Павлом Ивановичем», Савинковым. Он сказал мне, что завтра в девять часов утра я должна приготовить снаряд, сдать его, покинуть отель и снова отправиться в Гельсингфорс. К «Ивану Николаевичу», Азефу. Миссия моя, не отличавшаяся, таким образом, никакой сложностью, однако, вызвала много затруднений.

Приступить к работе днем, в номере гостиницы, было крайне неудобно. То лакей зайдет за паспортом, то является горничная с предложением что-нибудь прибрать или подать. Развернуть при таких условиях мастерскую невозможно. Я ждала вечера, часа, когда утихнет дневная сутолока. Днем, тщательно себя проверив, я закупила все необходимое, чтобы ночью ничто не могло остановить моей спешной работы.

Часов с одиннадцати, когда все стихло, я принялась за снаряд. Все меня настраивало тревожно. Как ни старайся работать осторожно, все-таки выходит чересчур шумно. Я нарочно выбрала номер с маленькой передней, отделявшей комнату от коридора: все же не так слышен шум. Жесть при резке и сгибании позвякивает и трещит, спиртовка, которую пришлось жечь буквально до света, по временам угрожающе шипит. Парафиновая бумага поднимает шум, так и кажется – он слышен в коридоре. Я оставила ключ в замочной скважине, чтобы не могли подсматривать из коридора, несколько раз осторожно подкрадывалась к двери, прислушивалась.

Только перед утром снаряд был закончен. Он имел вид толстой книги. Я упаковала его наподобие коробки конфет в красивую оберточную бумагу и перевязала крепкой узкой ленточкой.

Только побывав сама в такой нервной обстановке, я поняла, каким случайностям подвергались техники в самые острые моменты работы, при спешной сборке уже готового снаряда, и как легко было тут, в нервном напряжении, прислушиваясь к каждому шороху, сделать неосторожное движение, погубив все дело и самого себя. Мне потом часто приходило на память, что так, очевидно, и погибли даже такие опытные техники, как Швейцер и Покотилов, один – в «Северной гостинице» против Николаевского вокзала, а другой – в «Бристоле» на Морской.

Утром в номер ко мне пришел «Семен Семенович» и взял снаряд».

Савинков хотел взорвать Дубасова 1 марта 1906 года – в день двадцатипятилетия Александра II, но адмирал накануне вечером был вызван в Петербург, на правительственную панихиду по убитому императору в Петропавловской крепости. Боевики встречали его на обратном пути из столицы, Шилеров на Каланчевской, Вноровский на Домниковской улицах, но Дубасов на Тверскую проехал другим маршрутом. Следующий раз Дубасов был вызван в Петербург в конце марта и боевики Савинкова 24,25 и 26 марта ждали его возвращения на Домниковской, Мясницкой, Каланчевской, Большой Спасской улицах и Уланском переулке. Адмирал неожиданно задержался в столице надолго, и террористов на четвертый день пришлось снять с маршрутов, чтобы они не примелькались полиции. Савинков в 1909 году вспоминал: «Борису Вноровскому принадлежала наиболее трудная и ответственная роль. Он становился на самые опасные места, именно на те, где по всем вероятиям должен был проехать Дубасов. Для него было бесповоротно решено, что именно он убьет генерал-губернатора, и, конечно, у него не могло быть сомнения, что смерть Дубасова неизбежно будет и его смертью. Каждое утро 24,25, и 26 марта он прощался со мною, брал с собой тяжелую почти трехкилограммовую бомбу, завернутую в бумагу из-под конфет, и шел своей легкой походкой к назначенному месту, обычно на Домниковскую улицу. Часа через два он возвращался так же спокойна, как уходил. Я видел хладнокровие Швейцера, знал сосредоточенную решимость Зильберберга, убедился в холодной отваге Назарова, но полное отсутствие аффектации, чрезвычайная простота Бориса Вноровского, даже после этих примеров, удивляли меня. Кто не участвовал в терроре, тому трудно представить себе ту тревогу и напряженность, которые овладели нами после ряда наших неудачных попыток. Тем значительнее были неизменное спокойствие и решимость Бориса Вноровского».

Филеры все-таки обратили внимание на боевиков Савинкова, три дня ходивших по одним и тем же улицам. Если у агентов наружного наблюдения не было конкретных заданий от охранного отделения, они просто целый день ходили по улицам, подслушивали, подглядывали, опознавали революционеров по приметам. Савинков обнаружил наблюдение, и вся его группа на своих извозчиках ушла от погони, бросив вещи, паспорта и динамит в гостиницах и квартирах.

На совещании в Гельсингфорсе Азеф и Савинков решили закончить дело и взорвать Дубасова в конце апреля, в страстную субботу, когда адмирал-губернатор обязательно должен был присутствовать на торжественном богослужении в Кремле. Террористы должны были встретить его у Никольских, Троицких и Боровицких ворот и у дома на Тверской. В середине апреля группа боевиков во главе с Азефом и Савинковым уехали в Москву.

Утром 23 апреля 1906 года Борис Вноровский с бомбой в форме флотского лейтенанта вышел на Тверскую улицу от Никольских ворот Кремля до Тверской площади. Его брат Владимир Вноровский встал у Троицких ворот, на углу Воздвиженки и Неглинной улицы, Шиллеров – у Боровицких ворот, на Знаменке. Свободным только остался невероятный маршрут от Спасских ворот на Никольскую, Большую Дмитровку и Козьмодемьянский переулок к дому генерал-губернатора. У Бориса Савинкова, по настоянию Азефа, лично руководившего покушением из кафе-булочной Филиппова на тверской улице, удаленного из Москвы, находились прощальные бумаги Бориса Вноровского к родителям и товарищам по партии: