Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

У Никитенко также был прекрасный случай покончить с Николаем Николаевичем. Никитенко жил легально, имел некоторые связи в обществе и доступ в Английский клуб, который так же посещал и великий князь. Центральный комитет, к сожалению, наложил veto, заявляя, что Никитенко должен пока беречь себя и постараться открыть доступ в клуб кому-либо другому, но сделать это оказалось не так легко. Мы продержались январь и работу продолжали. Пока развивались события на нас надвинулись черные дни».

Азеф передал Герасимову, что база террористов Зильберберга находится в финской курортной Иматре, в «Отеле туристов». Два агента Петербургского охранного отделения прибыли туда как туристы-молодожены, за несколько дней тайно перефотографировали всех постояльцев. Фото были розданы лучшим филерам, которые стали постоянно дежурить на петербургском Финляндском вокзале. Агенты проследили Зильберберга и Сулятицкого и взяли их в конце января и начале февраля 1907 года, выявив многие их партийно-боевые контакты. Двум террористам предъявили участие в недавнем убийстве петербургского градоначальника Лауница, а подробные сведения об этом дал Герасимову Азеф.

Зильберберга заменил Никитенко, который попытался 13 февраля взорвать Николая Николаевича на Царскосельском вокзале, но царский павильон был плотно оцеплен солдатами Первого железнодорожного полка, и шансов пройти охрану у террористов не было. За членами Боевого отряда было установлено плотное наблюдение. Валентина Попова вспоминала:

«Около Царскосельского вокзала всегда сновало много сыщиков, особенно обильно их было не углу Гороховой. В середине февраля я увидела там знакомого сыщика, который следил за мной еще в Нижнем Новгороде. Отступать было поздно, приходилось прямо идти на него. Сыщик выдвинулся на панель и даже на момент как-то вскинул руками, как будто хотел меня задержать, но посторонился. Я прошла, зная, что теперь начнется преследование.

Желая увести сыщиков от своей квартиры с динамитом, я направилась дальше по Загородному проспекту к Политехническому институту и по Забалканскому проспекту свернула на Садовую улицу. За мной следовали двое.

Мне не раз приходилось попадать под неотступное преследование. В такие моменты мысль начинает лихорадочно работать, просыпается какое-то сильное упорство, побуждающее во что бы то ни стало уйти от погони. Так должен чувствовать себя затравленный зверь. На Садовой я устремилась в первый проходной двор, который я знала, но он оказался закрыт. Наняла извозчика, поехала на Покровскую. Сыщики за мной тоже на извозчике. С площади мне удалось пройти проходным двором на Канонерскую, где я снова взяла извозчика. Погоня как будто прекратилась. Чтобы проверить, я побывала и на Васильевском острове, и на Петербургской стороне, несколько раз вновь прибегая к проходным дворам. До часа явки я оставалась все время на улице. Увы, на явку ни кто не пришел, надо было ждать следующего дня. Я не могла уехать из города, не предупредив товарищей: кто-нибудь из них мог зайти ко мне на квартиру. Я решила вернуться к себе, рассчитав, что за вечер и ночь установить мой адрес не смогут.

В то время наружное наблюдение в Петербурге было поставлено очень широко. Кроме наблюдения за каждым политически неблагонадежным лицом и его квартирой, существовало наблюдение по кварталам. Каждый сыщик своего квартала должен был знать всех, в нем живущих. Таким образом, охранке удавалось быстро устанавливать всех «подозрительных», где живет заинтересовавшее их лицо, или в каком районе оно чаще появляется.

К себе я вернулась благополучно, подле дома никого не было. Утром вышла из квартиры – кругом спокойно. Но опять неудача, никого не видала за день. Я рискнула еще одну ночь провести дома. На следующее утро мой дом был буквально окружен сыщиками.

Я вышла и попыталась пройти проходным двором здесь же на Разумовской, за мной следовали по пятам. Я долго в этот день металась по городу, но мои уловки ни к чему не вели. Наконец, проходной двор на Преображенской спас меня. Убедившись, что я вышла из окружения, и меня более не преследуют, я решила немного изменить костюм: купила себе в одном из модных магазинов меховую шапочку, оставив свою шляпу на хранение «до завтра».

На новой явке я встретилась с Никитенко, переговорила с ним и решила немедленно уехать из Петербурга в Финляндию. На извозчике я выехала из Петербурга, добралась до пригородной станции Удельная и захватила там уже последний поезд, шедший в Териоки.

Большинство моих товарищей погибло тогда же или немного позднее. «Аннушка» Севастьянова в ноябре 1907 года бросила бомбу в С.К.Гершельмана, московского генерал-губернатора, он остался жив, а Севастьянова повешена, как «неизвестная женщина». Рашель Лурье, «Катя», покончила самоубийством в Париже в 1908 году. Мария Беневская по инвалидности вышла на поселение. Лев Иванович Зильберберг и Василий Сулятицкий на суде в Трубецком бастионе Петропавловской крепости 12 июля 1907 года были приговорены к смертной казни. Они казнены вместе 16 июля 1907 года на Лисьем Носу. Накануне казни Лев Иванович подал коменданту тюрьмы для передачи в Петербургский университет решение задачи: «Деление всякого угла на три равные части» и чертеж от руки, исполненный тщательно и искусно. Евгений Кудрявцев погиб при покушении на Лауница. Борис Моисеенко бежал за границу, в октябре 1918 года в Иркутске убит шайкой офицеров, хотевших захватить у него кассу Учредительного собрания. Яковлев в 1906 году ушел на каторгу, во время войны вступил во французскую армию и погиб под Верденом. «Белла» покончила с собой в 1909 году в Ницце. Роза Рабинович в 1907 году ушла на каторгу. Сергей Моисеенко работал с Савинковым.

Судьбы Никитенко была также очень трагична. По процессу «О заговоре на царя» Борис Никитенко, Синявский и Наумов были приговорены к смертной казни и казнены 21 августа 1907 года на Лисьем Носу. Мария Прокофьева была сослана. Жена Зильберберга «Ирина» благодаря предупреждению дворника успела бежать за границу. Петя Иванов был казнен в Пскове, за убийство Бородулина, начальника Алгачинской каторжной тюрьмы, вместе с товарищем из группы «Карла», застрелившим начальника Дерябинской каторжной тюрьмы в петербургской Галерной Гавани.

Все боевики погибли в самом цветущем возрасте, в двадцать два – двадцать семь лет. По своему социальному положению они разночинцы, за исключением дочери генерал-лейтенанта, аристократки Беневской. Всех их без различия объединяли одни и те же убеждения, одни и те же стремления. Из них не было ни одного, который бы даже перед перспективой смерти изменил своим убеждениям. Беззаветное самопожертвование, спокойное сознание неизбежности своей гибели – такова была самая яркая отличительная черта всей этой группы. Идеалом революционного борца в их представлении являлись террористы-народовольцы».

В ночь на 1 апреля 1907 года петербургская охранка взяла почти весь Боевой отряд во главе с Борисом Никитенко, а так же всех сочувствующих и знакомых. 7 мая в Государственной Думе особое заявление по этому поводу сделал председатель Совета министров империи Петр Столыпин:

«В феврале текущего года Отделение по охранению общественного порядка и безопасности в Петрограде получило сведения о том, что в столице образовалось преступное сообщество, постановившее своей ближайшей целью совершение ряда террористических актов. В целях проверки полученных сведений установленное наблюдение, продолжительное и обставленное большими трудностями, обнаружило круг лиц, как вошедших в состав указанного общества, так и имевших с его членами непосредственные связи. Как выяснилось, встречи происходили на конспиративных квартирах, постоянно менявшихся, при условиях строгой таинственности, и были обставлены паролями и условными текстами в тех случаях, когда отношения были письменными. Установленный наблюдением круг лиц, прикосновенных к преступному сообществу, в числе двадцати восьми человек, 31 марта был подвергнут задержанию.

Вслед за этим прокурор судебной палаты, по данным Отделения, 4 апреля усмотрел указания на признаки составления преступного сообщества, поставившего своей целью насильственные посягательства на изменение в России образа правления (статья 102 Уголовного положения), и предложил судебному следователю по особо важным делам при Петербургском окружном суде приступать к производству предварительного следствия.

В настоящее время предварительным следствием установлено, что у числа задержанных лиц значительное число изобличается в том, что они вступили в образовавшиеся в составе Партии социалистов-революционеров сообщество, поставившее своей целью посягательство на священную особу Государя Императора, с совершение террористических актов, направленных против великого князя Николая Николаевича и Председателя Совета Министров, причем членами этого сообщества были предприняты попытки к изысканию способов проникнуть во дворец, в котором имеет пребывание Государь Император, но эти попытки успеха не имели».

Столыпин говорил депутатам Государственной Думы неправду. Покушение на Николая II придумали начальник царской охраны подполковник Спиридович и начальник петербургской охранки полковник Герасимов.

Сын начальника дворцового телеграфа эсер Петр Наумов дал почитать фельдфебелю из казачьего царского конвоя Ратимову листовку со стихами:

 
«Царь испугался, издал манифест:
Мертвым свободу, живых под арест.
Нагаечка, нагаечка, нагаечка моя,
Обернись нагаечка, на дурака царя!
Новые идеи властвуют толпой,
Старые злодеи спят в земле сырой,
Все убрались к черту, побросав посты,
Подожди немного, полетишь и ты!»
 

Листовку обнаружили при обычном негласном обыске и доложили Спиридовичу. На Николая II ни кто не покушался и Спиридович ни как не мог дослужиться до полковника. Нужно было громкое дело, например, лживое покушение на императора, и начальник дворцовой охраны получил от Ратимова показания, что молодой Наумов подбивал его организовать бунт царского конвоя, уговаривал его убить императора, обещая славу народного героя. Спиридович попросил Герасимова найти революционеров, которые на какой-нибудь вечеринке говорили, что было бы славно совершить цареубийство. Герасимов сказал, что об этом как-то говорил студент Петербургского университета Синявский, а за донесением дело не станет. Друзья-жандармы тут же завели агентурное дело «Потенциальные цареубийцы».

За Синявским и Наумовым установили наблюдение и с его помощью вышли на Бориса Никитенко, ставшего во главе Боевого отряда после ареста Зильберберга. Ни каких улик на него, само собой не было, и появилось донесение сексота, что Никитенко дает Наумову нелегальную литературу для распространения среди царских телохранителей. Никитенко встретился с Ратимовым, который сказал ему, что может достать за деньги форму казака царского конвоя и, кажется, получил для этого деньги.

Спиридович арестовал Наумова, отвез в Петропавловскую крепость посмотреть казнь через повешение, и после его колоссального нервного потрясения объявил Наумова главарем шайки цареубийц. Потрясенный Наумов подписал показания о том, что Никитенко с товарищами уговаривал его участвовать в покушении на царя и для этого впустить эсеров во дворец. Можно было выводить взятую эсеровскую группу на суд.

7 августа «Правительственный вестник» напечатал официальное сообщение:

«7 августа в здании судебных установлений, в зале судебной палаты, Петербургский военно-окружной суд приступит к слушанию дела о заговоре на жизнь Государя Императора. Председательствовать на суде будет генерал-майор Мухин, обвинителем со стороны военной прокуратуры выступит помощник прокурора подполковник Ильин.

По этому делу обвиняются:

1. Отставной лейтенант Борис Николаев Никитенко, 22 года; сын коллежского советника Владимир Александров Наумов, 26 лет; именующий себя мещанином Кит Михайлов Пуркин, 27 лет; Мария Алексеева Прокофьева, 22 года; дочь купца Анна Савельева Пигит, 23 года, – в том, что в 1906–1907 годах вступили в преступное сообщество, называвшееся «Боевой Организацией при Центральном комитете Партии социалистов-революционеров», заведомо для них поставившее своей целью насильственное посягательство на жизнь священной особы царствующего императора, на лишение его верховной власти и на изменение в России установлено Основными законами образа правления, и имевшие в своем распоряжении средства для взрыва и склад оружия. Устроив конспиративную квартиру, они сообща заведомо направляли деятельность других членов организации на собирание необходимых сведений, как для совершения цареубийства, так и для задуманного сообществом лишения жизни августейшего главнокомандующего войсками гвардии и петербургского военного округа великого князя Николая Николаевича, – выработали текст условных телеграмм, которыми по указанному адресу следовало извещать членов сообщества о предстоящих проездах августейшего главнокомандующего, подговаривали других лиц лишить жизни Государя Императора посредством кинжала или разрывного снаряда. Они заручились согласием Наумова, принявшего на себя исполнение цареубийства, снабжали его деньгами для обучения пению, на предмет поступления певчим в придворную капеллу, чтобы указанным способом дать ему возможность осуществить цареубийство. С той же целью они приобрели план Баболовского парка, как места обычных прогулок Государя Императора, и план Царскосельского дворца с указание внутреннего пути по нему, где под кабинетом Его Величества предполагали бросить разрывной снаряд. Осуществить задуманное они не успели по обстоятельствам, от их воли не зависевшим, так как 31 марта 1907 года были арестованы. Преступление предусмотрено третьей частью 101 статьи Уголовного уложения.

2. Дворяне: Валентин Викторов Колосовский, 19 лет; присяжный поверенный Михаил Евгеньев Феодосьев, 32 года; София Константинова Феодосьева, 29 лет; присяжный поверенный Борис Фавстов Тарасов, 35 лет; Ольга Петрова Тарасова, 24 года; Антония Магнусова Эмме, 23 года; Вера Александрова Петькова, 22 года; мещанка Лидия Александрова Бибергаль, 27 лет; именующий себя потомственным почетным гражданином Сергей Дмитриев Булгаковский, 29 лет, – в том, что в 1906–1907 годах вступили в вышеупомянутое преступное сообщество, при этом, находясь в постоянных и тесных отношениях с главными руководителями боевой организации, они совместно с ними обсуждали план цареубийства и план лишения жизни августейшего главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, с той же целью исполняли отдельные поручения руководителей организации, предоставляя им свои квартиры для конспиративных свиданий с лицами, доставлявшими сведения о внутреннем расположении Царскосельского дворца, о местах обычных прогулок Государя Императора и получали для сообщества партийную корреспонденцию и условные телеграммы, извещавшие о времени приездов августейшего главнокомандующего, когда именно и предполагалось лишить его жизни. Предаются суду по второй и третьей частям 102 статьи Уголовного уложения.

3. Дворяне: воспитатель Александровского лицея Константин Густавов Эмме, 29 лет; присяжный поверенный Дмитрий Захаров Чиабров, 30 лет; Александр Михайлов Завадский, 28 лет; почетный потомственный гражданин Александр Яковлев Брусов, 28 лет, – в том, что, не принадлежа лично к составу, но зная о вышеупомянутом преступном сообществе, они для подготовления задуманных сообществом указанных тяжких преступлениях в феврале и марте 1907 года, с целью оказать содействия боевой организации предоставляли ее членам свои квартиры, куда можно было проникнуть только по определенным им известным паролям, что предусмотрено параграфом 1 статьи второй и третьей части 102 статьи Уголовного уложения.

За совершенное преступное деяние все вышепоименованные обвиняемые, на основании 23 и 26 статьи и первого пункта 17 статьи приложения XIV тома Свода законов издания 1890 года, об изъятии настоящего дела из общей подсудности распоряжением петербургского градоначальника от 18 июня сего года № 7043, – подлежат предания Петербургскому военно-окружному суду для сужения по законам военного времени.

Возбужденное уголовное преследование в отношении скрывшихся Надежды Филипченко и неизвестных, именовавшихся Сперанским и «товарищем Ириной», – производством приостанавливается впредь до их задержания. Дело в отношении мещанки Валентина Михайловой Картышевой, за недостатком улик прекращено».

21 августа почти все официальные газеты столицы империи опубликовали правительственное сообщение:

«Летом 1906 года сын начальника дворцовой телеграфной конторы в Новом Петергофе Владимир Наумов, двадцатишестилетний молодой человек, не имевший определенных занятий, свел знакомство с одним из казаков лейб-гвардии Собственного Его Величества конвоя, причем в первых же разговорах Наумов стал говорить о непорядках в России, возбуждал казака против существующего правительства, советовал раскрыть глаза на это товарищам, даже рекомендовал убить дворцового коменданта генерала Трепова, обвинял его в установлении крайне тяжелых для конвоя порядков.

О своем знакомстве с Наумовым казак доложил по начальству, которое распорядилось о производстве расследования, а казаку было приказано, не навязываясь на продолжение отношений с Наумовым, вместе с тем и не уклоняться от свиданий с ним, в виду возможности таким образом раскрыть замысел Наумова. В январе 1907 года Наумов вызвал казака к себе запиской. Во время свидания Наумов прямо предложил ему взять на себя, в виду возможности находиться вблизи Государя Императора, выполнение убийства Его Величества, поясняя, что он может это сделать, выстрелив в Государя из ружья или зарубив шашкой. При этом Наумов старался подействовать на его самолюбие, убеждал в том, что он является спасителем отечества, что его имя станет историческим, что Партия социалистов-революционеров немедленно провозгласит его героем. Когда казак решительно отказался от выполнения подобного замысла, Наумов предложил ему содействовать революционной партии доставлением необходимых сведений, и стал подробно расспрашивать об обычных прогулках Государя в Баболовском парке, в местах расположения охраны, о возможности для посторонних лиц проникнуть в парк, причем, узнав, в какой части парка Государь наичаще катается, попросил казака тотчас же набросать план этой местности, а затем подробно изучить все тропинки парка для составления нового более подробного плана.

Во время этого свидания с Наумовым казак обратил внимание на находившийся в квартире рояль. По этому поводу Наумов объяснил, что он учиться пению с той целью, чтобы поступить в придворную капеллу. На прощание Наумов объявил, что хочет познакомить его с другими лицами, с которыми он должен быть вполне откровенен. Было условлено, что он будет вызван письмом, в котором будет указана квартира явки. Кроме того, Наумов сообщил условные пароли, при помощи которых казак мог убедиться, что в конспиративной квартире он встретит именно тех лиц, которые предназначены для переговоров с ним. При входе он должен был заявить: «я от Владимира Александровича», а войдя в квартиру спросить: «здесь ли Ольга Александровна?» и, получив ответ: «я Ольга», разговаривать с этим лицом вполне откровенно. Вместе с этим, Наумов дал казаку для скорейшего разыскивания явочной квартиры чистый бланк визитной карточки, объяснив, что карточка такого же формата будет прибита на дверях помещения, которое укажут ему в письме.

Неделю спустя казак получил записку: «Дорогой мой Коля. Я теперь живу на Садовой улице, дом № 80, квартира 8. Приезжай ко мне, когда можешь, между четырьмя и половиной шестого, но по возможности скорее. Любящая тебя Ольга». Как оказалось, он должен был явиться в квартиру воспитателя Александровского лицея Константина Густавова Эмме, которую легко разыскал по карточке на дверях, где было написано чернилами «Константин Густавович и Антония Магнусовна Эмме». Антония Эмме, по предположению экспертизы, и являлась автором пригласительной записки. Впустил казака, после сказанного пароля, сам Эмме, а на вопрос, здесь ли Ольга Александровна, вышла девица Анна Савельева Пигит, проживавшая в Петербурге под чужим именем Нины Залиниянц. Пигит в разговоре с казаком заявила, что он очень нужен для «их», как человек, близко стоящий к дворцу и могущий давать важные сведения, говорила ему о Перовской и ее значении, но в какие-либо подробные объяснения по поводу своих планов не вступала, поджидая прихода какого-то «нужного человека», которого, однако, казак не дождался и ушел, условившись с Пигит о времени новой встречи.

Спустя несколько дней он зашел в ту же квартиру Эмме, где снова был встречен хозяином и Анной Пигит, которая, оставшись с казаком наедине, стала доказывать ему необходимость убийства великого князя Николая Николаевича и министра Столыпина. Во время разговора пришел Наумов и объявил, что сейчас должен приехать «Капитан» (эту кличку, как выяснилось, носил Борис Николаев Никитенко, отставной лейтенант флота) или его заместитель, прибавив, что если ни кто из них не явится, то казак может быть вполне откровенен и с Пигит. Вскоре пришел «заместитель Капитана» – личность, проживавшая под именем мещанина Кита Михайлова Пуркина и только на суде объявившая, что он в действительности бывший студент Петербургского университета Борис Степанов Синявский, сосланный в административном порядке в Архангельскую губернию и бежавший оттуда. Новый знакомый приступил к казаку с более подробными расспросами – о расположении дворца, о порядках в конвое, особенно живо интересовался, может ли посторонний человек, одевший форму конвойца, проникнуть к Государю, и где можно заказать соответствующее форменное платье, наконец, старался установить, из какого помещения удобнее всего совершить взрыв комнаты, в которой обыкновенно занимается Его Величество. В заключение, по просьбе Синявского, казак набросал план Царскосельского дворца, с обозначением входа, по которому можно проникнуть под видом конвойца.

Следующее свидание состоялось 13 марта на новой указанной Синявским квартире, по Николаевской улице, дом № 14, квартира 33, принадлежавший слушательнице Высших женских курсов Вере Александровой Педьковой, причем паролем служила фраза «дома ли Вера Александровна?» спустя час после прихода сюда казака в отсутствие Педьковой, предупредившей, однако прислугу о предстоящем его приходе, прибыл и Синявский, который объявил, что хочет поговорить о том, как получать сведения о проездах в Царское Село великого князя Николая Николаевича и министра Столыпина. Было решено, что казак будет посылать телеграммы условного содержания, а именно: в депеше должно всегда стоять слово «приезжайте». Слово «захворал» – обозначало утренние часы от 10 до 12, «заболел» – вечерние, от 5 до 10 часов, «Степан» и «Дядя» – великий князь, «Иван» и «Отец» – Столыпин. Таким образом, депеша: «Приезжайте, заболел Иван» означала, что министр приезжает между 5 и 10 часами вечера. Для памяти Синявский, оторвав два листка от лежавшего на столе Педьковой блокнота, дал один казаку, а другой взял себе, и каждый из них на своем листке записал значение условных слов. Телеграммы должно было по указанию Синявского, адресовать: Кирочная улица, дом № 26, квартира 6, Феодосьеву-Никитенко (эта квартира принадлежала присяжному поверенному Михаилу Евгеньеву Феодосьеву).

Свидание казака с членами общества 13 марта было последним. Возвратившись из Петербурга в Царское Село, он доложил обо всем начальству и прекратил дальнейшие отношения со злоумышленниками. Все полученные им письма и другие документы, а именно два пригласительных письма Наумова и Антонии Эмме, визитную карточку, данную Наумовым и оказавшуюся впоследствии совершенно тождественною по форме и материалу с найденной на дверях квартиры супругов Эмме, и листок из блокнота Педьковой с записями об условных телеграммах – он представил к делу.

Одновременно с началом знакомства казака-конвойца с Наумовым розыскные органы стали тщательно следить за лицами, входившими в соприкосновение с ним. При этом было установлено, что Наумов состоит в отношениях с неким Владимиром Штифтаром, членом боевой группы Партии социалистов-революционеров, участвовавшим в организации убийства петербургского градоначальника фон-дер-Лауница, впоследствии казненным. Наблюдение за Штифтаром и его сообщниками в деле убийства фон-дер-Лауница: Гронским, также казненным, и неизвестной особой, именовавшейся «товарищ Ирина», выяснило, что «Ирина» в начале февраля 1907 года поселилась в Петербурге по улице Ярославской, в доме № 1, вместе с отставным лейтенантом Никитенко, а в качестве прислуги у них жила, под именем крестьянки Дарушичевой, интеллигентная особа, оказавшаяся Марией Алексеевой Прокофьевой, родной сестрой Прокофьева, погибшего в декабре 1906 года в Петербурге, в гостинице «Гранд-отель», при сопротивлении полиции, и близко знакомой убийцы министра внутренних дел Плеве – Сазонова, посещавшей последнего в тюрьме под видом его невесты. Как показали результаты дальнейшего наблюдения за Никитенко и «Ириной», они состояли в отношениях со следующими лицами: Наумовым, Синявским, Анной Пигит, а также дворянином Валентином Викторовым Колосовским, привлеченным к дознанию по обвинению и принадлежности к Боевой Организации Партии социалистов-революционеров, и жившим по паспорту Юшкевича, мещанкой Екатериной Александровой Бибергаль, проживавшей по документу Стахович, жившим под именем почетного гражданина Сергея Дмитриева Булгаковского и на суде только открывшим, что он бывший студент Новороссийского университета Моисей Давидов Рогальский, привлеченный в Одессе по делу о преступном сообществе и скрывшийся от следствия и суда, и неизвестным, именовавшимся Валентином Сперанским. Свидания всех вышеперечисленных лиц между собой происходили иногда в квартирах присяжного поверенного Феодосьева и его жены Софии Константиновой, присяжного поверенного Бориса Фавстова Тарасова и его жены Ольги Петровой, и присяжного поверенного Дмитрия Захарова Чиаброва, а так же почетного гражданина Александра Яковлева Брусова.

Начиная с 31 марта все названные лица, за исключением скрывшихся «Ирины» и Сперанского, были постепенно арестованы. Обыски, проведенные у некоторых из них, дали серьезные результаты.

1. У Никитенко оказалось – несколько подложных паспортов, конспиративная переписка, чертеж, указывавший путь, по которому можно было проникнуть внутрь Царскосельского дворца, в помещение под кабинетом Государя Императора, два письма, в одном из которых автор, скрывающийся по инициалами «В.П.», говорит, что «ужасно опечалена инцидентом «с дядей», что означало великого князя Николая Николаевича, на жизнь которого было организованно покушение 13 февраля 1907 года путем положенного на путь Царскосельской железной дороги разрывного снаряда, и спрашивает Никитенко, нужен ли ему тот костюм, что она для него заказывала, и две телеграммы из Царского Села, отправленные 30 марта по адресу Феодосьева-Никитенко и гласящие: одна – «Приезжайте, заболел Степан», а другая – «Приезжайте, захворал Иван».

2. У Феодосьевых найдено большое количество революционной литературы, главным образом для пропаганды в войсках, обширная переписка по организации кронштадского военного мятежа, с указанием причин его неудачи и одной собственноручной заметкой Софии Феодосьевой, списки команд военных судов с кратким обозначением характеристики личного состава в смысле революционного настроения, и много явок различным чинам флота, входящим в состав военно-революционной организации. По этому поводу возбуждено при Петербургском губернском жандармском управлении особое дознание, в порядке 1035 статьи Устава уголовного судопроизводства, к которому София Феодосьева привлечена в качестве обвиняемой.

3. У Педьковой – записные книжки с шифром, рядом зашифрованных адресов, в числе которых указаны квартиры Чиаброва, Тарасова и Брусова, и отметкой о долге в кассу социал-революционной партии.

4. У Ольги Тарасовой – собственноручные записки ее о рассылке революционной литературы во многие местности Российской империи, и письмо, в котором неизвестный автор говорит, что он и его товарищи только в лице Тарасовой и Екатерины Александровны встретили действительных социал-революционеров, людей партийных, даже энтузиастов.

5. У Екатерины Александровой Бибергаль – подложный паспорт на имя Стахович, по которому она жила, паспорта на имя Антона и Мелании Лотоцких, 480 экземпляров седьмого номера «Солдатской газеты» издания Центрально комитета Партии социалистов-революционеров от 4 марта 1907 года, большое количество иногородних адресов, и письмо из Одессы, с просьбой сообщить фамилию военного судьи, который судил двух матросов, казнивших офицера».

Из объяснений, данных по делу обвиняемыми, представляется особенно важным показание Наумова. По его словам, он в ноябре 1906 года познакомился в столовой Технологического института со Штифтаром, который, посещая его и узнав о его нужде в средствах и отсутствии возможности их заработать, пригласил зайти на Зверинскую улицу в квартиру, где в назначенный день соберутся товарищи. В условленное время Наумов пришел в указанный ему дом, где встретил много лиц, которые заходили поодиночке, встречались с кем нужно и расходились, из чего Наумов заключил, что это была явочная квартира революционной организации. На предварительном следствии Наумов объяснил, что эта квартира принадлежала Александру Михайлову Завадскому, но на суде отказался от этого объяснения, заявив, что хозяин помещения ему известен не был.

Здесь он застал Штифтара и Никитенко, которого называли «Капитаном». Никитенко тогда же сказал, что он, как бывший моряк, интересуется революционным движением на форте, а когда Наумов заметил, что такое движение он наблюдал даже в Собственном Его Величества конвое, то Никитенко очень заинтересовался и стал расспрашивать Наумова, часто ли он бывает в Петергофе и Царском селе, а при прощании просил у Наумова разрешения его посещать, на что тот согласился, дав свой адрес. Относительно своих дальнейших соглашений с Никитенко Наумов дал разноречивые показания на предварительном и судебном следствиях. Первоначально он рассказал, что Никитенко во время посещений стал просить его сперва доставлять нужные сведения, не стесняясь расходами, а затем, приходя вместе со Штифтаром, вдвоем стали убеждать его убить Государя Императора в Царском Селе. Когда Наумов заявил им, что к Царскому Селу он никакого отношения не имеет, тогда Никитенко и Штифтар стали уговаривать его совершить цареубийство в Петергофе посредством разрывного снаряда или кинжала, смотря по условиям.