Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

4. Все отношения между Центральным Комитетом и Боевой Организацией ведутся через особого уполномоченного, выбираемого Комитетом Боевой Организации из числа членов последней.

5. Верховным органом Боевой Организации является Комитет, пополняемый через кооптацию из числа его членов.

6. Все права Комитета, кроме ниже перечисленных, передаются избираемому им же из числа его членов, сменяемому по единогласному соглашению всех членов Комитета, члену-распорядителю.

7. Комитет Боевой Организации сохраняет за собой: а) право приема новых и исключения старых членов, как Комитета, так и Организации, во всех случаях по единогласному решению всех членов Комитета; б) право участия в составлении плана действий, с решающим голосом у члена-распорядителя; в) право участия в составлении литературных произведений, издаваемых от имени Боевой Организации.

8. Одновременно с выбором члена-распорядителя, Комитет Боевой Организации производит выборы его заместителя, к которому переходят все права и полномочия члена-распорядителя, в случае его ареста.

9. Число членов Боевой Организации неограниченно, в случае ареста одного из них, все его права переходят к заранее намеченному Комитетом кандидату.

10. Члены Боевой Организации во всех своих действиях подчинены своему Комитету.

11. В случае одновременного ареста всех членов Комитета Боевой Организации, или всех ее членов, кроме одного, заранее намеченного Комитетом кандидата, право кооптации постоянного Комитета Боевой Организации переходит к ее заграничному представителю, а во втором случае также к кандидату в члены Боевой Организации.

12. Этот устав может быть изменен лишь с единственного решения всех членов Комитета Боевой Организации и ее заграничного представителя».

В Швейцарии, активно действовали российские партии социалистов-революционеров и социал-демократов, имевши там типографии и другие технические службы. Эсеры регулярно выпускали «Революционную Россию», социал-демократы – «Искру». Оба издания активно расходились по империи, завоевывая для своих партий все новых и новых борцов. Партии спорили о возможности массового террора. Ленинцы говорили, что террор свое отжил и борьба с самодержавием должна носить массовый политический характер. Эсеры отвечали, что террор всегда будет возникать в ответ на исключительную реакцию и массовые избиения и аресты. Пока самодержавие пользуется правом бить, а народ только правом быть битым, всегда будут появляться люди и организации, защищающие попранные права подданных которые хотят быть гражданами. Убийство Плеве вознесло Азефа в глазах революционеров всех партий на необыкновенную высоту и привело к победе террористического направления в политической борьбе. Азеф, как руководитель Боевой Организации, член-распорядитель, обладал всеми самостоятельными правами террористической организации. Его заместитель Борис Савинков писал: «Впоследствии Организация не применяла ни старого, ни нового устава, и внутреннее ее устройство определялось молчаливым соглашением между ее членами и, особенно, авторитетом Азефа».

Губернские группы партии социалистов-революционеров стали подражать Боевой Организации. В сентябре в Одессе эсеры Поляков и Ильин стреляли в местного градоначальника камергера Нейгардта, промахнулись и были арестованы. В октябре в Белостоке эсеры бросили бомбу в полицейский участок. В декабре в Харькове эсер Иваницкий стрелял в полицмейстера, промахнулся и был арестован. Все социалисты-революционеры при задержании отбивались кинжалами и отстреливались, погибали и убивали полицейских. В империи конца 1904 года начался массовый террор.

Боевая Организация занималась только центральным террором против высших сановников самодержавия. На местах, в губерниях, провинциях, эсеровские дружины создавали эсеровские дружины и летучие отряды, осуществлявшие местные нападения на монархию. Центральный Комитет эсеров сделал вывод, что взрыв Плеве можно считать «одним из самых удачных актов революционной борьбы», очень чувствительным ударом по самодержавному абсолютизму, ярким представителем которого был убитый министр внутренних дел. Партия эсеров праздновала свою большую удачу. Количество ее членов быстро росло, увеличивались размеры пожертвований на свержение монархии. Вокруг имени Азефа стали создаваться легенды, его уже сравнивали с Желябовым и Гершуни, называли его человеком железной воли, неограниченной инициативы, великим организатором террора с исключительно точным, математическим умом, уже не романтиком, а реалистом.

В Департаменте полиции надеялись, что все в надвигающейся революции контролируют. Плеве говорил в Зимнем, что обо всех планах террористов он будет знать заранее. В нарушение законов и правил он сам разрешил Азефу войти в руководство революционной партии и считал, что он его надежно охраняет. Директор Департамента полиции А. Лопухин лукавил, когда говорил: «Время было такое, что не надо было ни каких тайных агентов, чтобы понять, что раз существует группа, проповедующая политический террор, Плеве должен стать его жертвой». После взрыва на Измайловском проспекте Лопухин и весь его Департамент был ошарашен: «Если Азеф ничего не знал, то дело совсем плохо». Сам двойной агент в полицейском отчете заявил, что по его донесениям полиция действовала очень активно, не берегла его, арестовала Серафиму Клитчоглу и ее группу сразу же после с Азефом, поэтому революционеры после массовых арестов стали проявлять исключительную осторожность. Азефу поверили, или сделали вид, что поверили. Раненый Сазонов бредил и его бред постоянно слушали полицейские агенты. В бреду он называл кодовое имя Азефа. Арестованный Сикорский находился в Вильно в одно время с Азефом. Если бы у Департамента полиции было желание, двойная игра Азефа была бы вскрыта очень быстро. Кажется, вся полиция империи сочувствовала эсерам, убившим их высшего начальника, которого активно то ли не любила, то ли ненавидела. По столице вовсю ходили разговоры о том, что всесильный сановник недоплачивал своим любовницам и содержанкам, думая, что они не знают, что он главный имперский министр. Содержанки смеялись на весь Петербург, рассказывая, что столп самодержавия мог бы быть с ними пощедрее.

Азеф окончательно уверился, что Департамент полиции обманывать можно. Ему в охранке платили около тысячи рублей в месяц, но в кассе Боевой Организации он бесконтрольно распоряжался десятками тысяч. Член Центрального Комитета партии уже не раз раздражался, когда полиция постоянно задерживала ему оплату его многочисленных служебных поездок. Если кого бог хочет наказать, то он лишает его разума. Насчет полицейско-монархического ума Азеф иллюзий больше не имел. Своим товарищам по руководству партией он открыто говорил: «Неужели вы верите в социализм? Это нужно, конечно, для молодежи, для рабочих, но не для нас с вами». Хорошо знавшая Азефа Ивановская писала: «Многие считали этого ловкого предателя необычайным честолюбцем, адски самолюбивым чудовищем, с душой, наполненной всеми дьяволами, хотевшим совместить в своих руках всю власть, все могущество, быть «наибольшим» и тут и там, никого не щадя, никого не любя. Нам, вместе работавшим с Азефом, кажется, не без основания, что самым сильным дьяволом в его душе была подлая трусость и корысть. Первая, конечно, играла крупнейшую роль. Ведь ни одна страсть не доводит до той степени падения, как трусость. «Начнет, как бог, а кончит, как свинья», – сказал наш поэт А.К. Толстой. История предателей, ренегатов дает яркие примеры того, до какой степени это подлое чувство помрачает разум человека, доводя его до чудовищного падения и низости».

Руководство эсеров массово распространяло среди новых членов партии письма Егора Сазонова, сначала из Петропавловской крепости, а потом и с каторги, справедливо считая, что они являются сильнейшим пропагандистским оружием. Егор писал своим товарищам на свободе: «Когда меня арестовали, то лицо представляло сплошной кровоподтек, глаза вышли из орбит, был ранен в правый бок почти смертельно, на левой ноге оторваны два пальца и раздроблена ступня. Агенты под видом докторов будили меня, приводили в возбужденное состояние. Это было для меня пыткой. Враг бесконечно подл, и опасно отдаваться ему в руки раненным. Прошу это передать на волю. Привет восходящему солнцу – свободе!

Дорогие братья-товарищи! Моя драма закончилась. Вы дали мне возможность испытать нравственное удовлетворение, с которым ни что в мире несравнимо. Когда взрыв произошел, я потерял сознание. Придя в себя и не зная, насколько серьезно я ранен, я хотел самоубийством избавиться от плена, но моя рука была не в силах достать револьвер. Я попал в плен. В течение нескольких дней у меня был бред, три недели с моих глаз не снимали повязки, два месяца я не мог двинуться на постели. Моим беспомощным состоянием, конечно, воспользовалась полиция. Агенты подслушивали мой бред. Под видом фельдшеров они будили меня, как только я засыпал. Всячески старались уверить меня, что Сикорский выдает. Я, кажется, все помню, о чем говорил в бреду, но это не важно, если примете меры. Будьте ко мне снисходительны, я без того чувствую себя убитым. Я был не в силах помочь себе. Чем? Откусить себе язык, но и для этого нужна была сила, а я ослабел. Потеряв силы владеть собой, я в бреду едва не сделался невольным предателем. Агенты, пользуясь моей беспомощностью и тем, что повязка лишала меня зрения, являлись ко мне под нейтральным флагом медицины, и, как голодные волки, ходили вокруг меня. К счастью, с бредом обошлось благополучно».

Сазонова и Сикорского судили в конце ноября 1904 года. Их судили не обычным для революционеров военным судом, у которого в арсенале приговоров была только виселица, а в петербургской судебной палате. Сазонов писал товарищам: «На суде были невозможные условия для высказывания. Меня обрывали на каждом слове, сбивали, я терял нить речи, измучился, многое проглотил. После суда страшно каялся, что вообще поддерживаю своим участием эту гнусную комедию.

Всякому, обреченному на опасный подвиг, особенно желаю иметь полное обладание всеми силами физическими и духовными, чтобы с честью до конца пронести знамя организации. Привет вам, дорогие товарищи! Бодрости и удач! Будем верить, что скоро прекратиться печальная необходимость бороться путем террора».

Сазонову дали пожизненную каторгу, Сикорскому – двадцать лет каторжных работ. За убийство министра внутренних дел монархия их не казнила, побоявшись усилить презрение и ненависть к себе со стороны общества очередными смертными казнями. Впрочем, революционеры и либералы давно знали, что выжить на каторге в Шлиссельбурге практически невозможно, просто в этом случае смерть быструю заменяли смертью медленною. Сазонов только в Шлиссельбурге узнал, что Прасковья Ивановская была почти Членом исполнительного Комитета «Народной Воли». Он писал ей из тюрьмы: «Когда я оглядываюсь назад, на это бранное поле, усеянное головами тех, кто был дорог бесконечно, за кого тысячу раз готов был бы умереть, с кем неразрывно и тесно связывали самые светлые чувства – тоска гнетет меня. Мне кажется тогда, что я жил какою-то особенною, прекрасною жизнью, среди людей, которые странно не похожи на других людей. Озаренные сиянием, они в моих глазах вырастают в гигантов. Хочется преклоняться перед ними. Я хорошо помню: «умереть за убеждения – значить звать на борьбу», и моя тоска по погибшим претворяется в жгучее чувство мести их палачам и в жажду борьбы против ужасных условий, которые обрекают на гибель прекрасное, доброе, борьбы за идеалы, во имя которых они сложили головы, озаренные сиянием этих идеалов. Дорогая и глубокоуважаемая! Я теперь узнал, кто Вы, знаю Ваше прошлое и с тем большим чувством уважения преклоняюсь перед Вашим прекрасным образом».

Егор Сазонов погиб в ноябре 1910 года, в протесте за своих товарищей по партии, над которыми по Зерентуйской каторжной традиции издевались забайкальские тюремщики. К этому времени десятки тысяч либералов, ставших революционерами, в тысячах экземплярах читали его «Исповедь», написанную на сибирской каторге:

«Что я мог сказать в объяснение своего преступления.

Меня обвиняют в том, что я принял участие в тайном сообществе Б.О.П.С.Р., которое поставило себе целью насильственное посягательство на установленный в России основными законами образ правления и ниспровержение существующего в Империи общественного строя, а также совершение убийств должностных лиц посредством разрывных снарядов, а также в том, что я убил министра внутренних дел Плеве, в видах осуществления указанных выше целей.

На это я могу ответить: да, я имел честь принадлежать к партии социалистов-революционеров и имел честь быть членом ее Боевой Организации, по поручению которой убил господина Плеве. Не признаю ни себя, ни Боевую Организацию виновными.

Задачи нашей партии слишком широки и многочисленны, чтобы их можно было уместить в формулу предъявленного мне обвинения. Одной из задач партии социалистов-революционеров, которую она выполняет террористическими актами своей Боевой Организации, является отвечать должным образом, то есть вооруженной рукой, там где произвол правительственных чиновников доходит до того, что не щадит не жизни, ни чести русских граждан, ни жизни, ни чести русских революционеров.

Наша партия принципиально враждебна всякого рода насилиям. Как идеалы партии, так и приемы борьбы за них отличаются мирным характером. Насколько мирны наши идеалы, это видно из того, что правительством допущены к всеобщему употреблению многие книги социалистического направления. Мы не возбуждаем в обществах междуклассовые раздоры. Они возникают помимо нашего участия, потому что не мы создали классы населения, потому что общество не представляет чего-то целого, связанного одним неделимым интересом. Сколько в обществе групп населения, отличающихся одна от другой способом добывания средств к жизни, столько же разнообразных и враждебных друг другу интересов. У крестьян и рабочих одни интересы, у их эксплуататоров, промышленников и помещиков, иные. Мы, социалисты, поддерживаем интересы трудовых классов населения. Нашей задачей является изучение нужд трудового народа и изучение путей, ведущих к их удовлетворению. Мы, социалисты, находим, что в обществе, не должно существовать эксплуатации одного класса другим. Для этого – все средства производства, фабрики и заводы с машинами, и земля должны принадлежать не отдельным лицам, а обществу, должны находиться под контролем и управлением общества. Таков наш конечный идеал, предвещающий мир на земле и в человеках благоволение. Все остальные наши задачи строго согласованы с ним, как с нашей путеводной звездой. Задачей дня мы ставим – добиваться, чтобы эксплуатация рабочих хозяевами и народа государством была наивозможно самая легкая. Мы идем к народу с нашими мирными идеалами, чтобы сделать его отношение к его собственным интересам сознательным, чтобы научить его наиболее разумным способам борьбы за них.

Без нас возникла на фабриках и заводах стачки и забастовки, сопровождавшиеся порчей машин. Без нас происходили аграрные волнения, во время которых избивали помещиков. Мы стремимся, насколько можем, удержать рабочих и крестьян от насилий, придать их борьбе за профессиональные интересы мирный характер. Насилия происходят не от того, что мы их преподаем народу, а потому что народ находится в совершенно иных условиях по отношению к закону, по сравнению с его хозяевами и эксплуататорами.

Эксплуатация поставлена под защиту закона, борьба с ней преследуется законом. Мы, социалисты, не навязываем народу наших идеалов, мы лишь хотим говорить ему правду о них. Мы ведем проповедь посредством слова и печати. Насилие мы ненавидим и презираем, мы уверены, что насилие бессильно против идеи. Как бы ее ни душили, как бы ни распинали, как бы ни стирали с лица земли ее носителей, – она всегда снова и снова воскреснет еще более обновленной и окрепшей. Наше отношение к государству в сущности безразлично, лишь бы народу было позволено свободно высказаться и бороться за свои интересы, лишь бы у нас, социалистов, не отнимали этого права. Там, где народ и социалисты обладают таким правом наравне с другими классами населения, – мир и благоденствие государства не потрясаются от социалистической пропаганды. Хотя и там, конечно, богачи и собственники вопят о насилиях и внутренних врагах отечества, но законы свободных государств гласят иное.

Наша ли вина, что мы, русские социалисты, силою обстоятельств становимся революционерами? Все наши попытки к мирной деятельности встречают беспощадное гонение со стороны государства. Было время, в 90-х годах, когда некоторые русские социалистические фракции избегали говорить рабочим о какой-либо политике. Эти «экономисты» за свою деятельность также объявлялись государственными преступниками. Русские социалисты каждодневно на опыте убеждались, что свободное высказывание мнения, свободная мирная борьба за интересы – в русском государстве невозможна. Поэтому в число других задач русские социалисты включили еще задачу – добиваться такого порядка в государстве, при котором станет возможно говорить и писать согласно убеждению. Такое право дорого не для одних нас, социалистов, но дорого для всей России.

Нас, социалистов, могло бы и не быть, а потребность свободы слова оставалась бы одинаково насущной. Общественное мнение в России не имеет законных способов для высказывания. Свободно, даже слишком, до нахальства свободно, может говорить только печать одного лагеря. Русское общественное мнение громко кричит по тем вопросам, по которым печати вовсе запрещено высказываться. Оно громко кричит в тех случаях, когда газеты испещряются цензурными чернилами, когда они приостанавливаются, когда подвергаются выговорам и закрытиям. Русское общественное мнение громко кричит, когда председатели земских, городских и других собраний запрещают говорить ораторам, в соответствии с их взглядами и убеждениями. Русское общественное мнение свободно тогда, когда сковано.

Поэтому мы, русские социалисты и революционеры, считаем себя нравственно вправе утверждать, что в России правительство не дает высказываться мнению большинства населения, не знает этого мнения и идет против потребностей и желаний этого большинства населения, не знает этого мнения и идет против потребностей и желаний этого большинства, то есть не исполняет своего назначения. Об этом мы принуждены заявлять народу, мы принуждены распространять идею о необходимости изменения существующего в России порядка.

Мы проповедуем, что народу необходимо: право свободно высказывать свое мнение с помощью печати, собраний и сходок, право участия в обсуждении и издании законов, право контроля над государственными доходами и расходами.

Да, мы, социалисты-революционеры, проповедуем это, и значит, проповедуем строй иной, чем существует теперь в Российской империи. Но ведь пока мы только проповедуем. Наше орудие – слово, печать. Где же тут насильственное ниспровержение существующего режима? Кто оказывает насилие?

Слово наше не успеет раздаться, а нам уже зажимают рот и томят нас за слово в тюрьмах и ссылках. Наша печать считается «нелегальной», авторы наших писаний, даже наши простые типографщики на опыте познают всю сладость жизни в сибирских тундрах. Простое чтение наших брошюр считается государственным преступлением.

Нас преследуют, как государственных преступников и подвергают наказаниям за участие в кружках и сходках, на которых обсуждаются наши задачи. Нас подвергают унизительным телесным наказаниям, бьют нагайками, топчут конями и расстреливают, когда мы решаемся толпой выйти на улицу, чтобы заявить там публично о наших желаниях и требованиях.

Мы лишены покровительства закона, мы объявлены внутренними врагами народа и политическими преступниками, хотя это не одно и то же. Да, тут много насилия, слишком много, даже по горло, так что захлебнуться можно. Но с чьей стороны насилие? С нашей ли? Или уж русский народ такой несчастный, что на его языке понятие «слово» равнозначаще с насилием?

Поэтому пусть не говорят, что Партия социалистов-революционеров стремиться насильственным путем сделать что-то. Ни в задачах партии, ни в ее приемах деятельности и борьбы пока нет ничего похожего на насилие.

Может быть, обвинение партии эсеров в посягательстве на насильственное ниспровержение чего-то означает, что партия произведет когда-нибудь сначала политический переворот в России, а затем социальный? Партия не предрешает вопроса о том, каким путем сменяется тот или другой строй на желанные. О социальной революции замечу, что о переустройстве общественного строя в империи на началах социализма даже говорить серьезно нельзя. Стремление к такому «переустройству» было бы не делом серьезной партии, а ребяческой забавой. Перестроить общественный строй в империи на началах социализма, – этого не могла бы сделать даже наша всесильная бюрократия. Как просто иной раз понимаются задачи нашей партии, и при таком понимании нас, членов партии, отсылают на эшафот.

Россия получит социалистическое переустройство, может быть, тогда, когда самого этого имени «Россия» не останется на земном глобусе. Так, может быть, далеко конечное торжество наших социалистических идеалов. Это торжество произойдет не в одном государстве, а пройдет грозой по всей земле. Но она, несомненно, не наступит ни на одной точке земного шара, пока стоит несокрушимо Российская несокрушимая империя, потому что до сих пор об эту «твердыню» разбивались все самые лучшие прогрессивные стремления всех лучших людей нации. А пока они под знаменем социализма бьются за социальные реформы в современных государствах и идут под этим знаменем дальше всех буржуазных партий. То же делаем и будем делать мы, русские социалисты. Мы требуем серьезных рабочих реформ в пользу народа.

Что касается вопроса о политической революции, то русское правительство должно понять, что оно пляшет на вулкане. Мы, социалисты-революционеры, пока ведем мирную проповедь о том, что неограниченный режим в империи получил смертельную рану еще сорок лет тому назад. Его время ушло вместе с падением крепостного права, соответствовавшего патриархальной системе. Народ вместе со свободой от крепостного ига получил право рассчитывать на самостоятельность мысли и управления своими судьбами. История русского народа все время ждет продолжения. Продолжение должно быть – и будет! Вопрос в том, кто его впишет и поведет, сам ли народ или начнут писать сверху?

Мы, социалисты-революционеры, пока боремся с существующим режимом мирными путями. Нашей задачей является выяснить народу всю неудовлетворительность отжившей и уже стеснительной системы. Нашей задачей является организовать мнение большинства в государстве или, по крайней мере, того меньшинства, которое в данное время составляет руководящую по нравственному значению и по энергии силу в государстве, и стоит дороже и весит больше, чем остальная инертная масса. Задача правительства – идти на встречу желаниям народа.

Все задачи партии социалистов-революционеров не дают и намека на насилие. Все приемы ее борьбы ведутся только посредством слова, доказательства и убеждения. Ими бы партия и удовольствовалась бы, если бы в Росси хоть сколько-нибудь была возможна словесная борьба, свободная, идейная борьба.

Печальная необходимость террористических актов упала на голову парии, всецело занятой мирной борьбой. Программа партии эсеров решительно заявляет, что партия никогда не позволила бы себе прибегать к оружию, если бы к этому ее не вынуждал безграничный произвол чиновников. Только на насилие она отвечает насилием. Лишь в тех случаях, когда министры и чиновники отказывают нам в праве говорить человеческим языком, мы говорим «языком иным». Лишь тогда, все иные средства борьбы исчерпаны, когда преступления сановников вопиют к небу, а небо молчит, мы отвечаем смерть за смерть, за невыносимые муки, за унижение человеческой личности в гражданине и революционере.

Вся деятельность Боевой Организации говорит о том, что она призывается партией лишь в специальных случаях. Ее акции носят рефлекторный характер, соответствующий характеру импульсов. Социалисты-революционеры больше, чем кто-либо, понимают, что идеи на штыки не улавливаются, что не бомбами разбиваются системы. Идея побеждается и уничтожается идеей. Система падает, когда подгнили и разрушились поддерживавшие ее основания.

Наша партия считает «Народную Волю» своей матерью. Теория народовольцев и их детей социалистов-революционеров по взглядам на задачи рабочих и крестьян – одно и то же. Мы, эсеры, дети восходящего ХХ века, за собою чуем народную силу. Система уже падает под давлением народного недовольства. Если мы, по примеру наших духовных отцов народовольцев, снова взялись за оружие, то это лишь потому, что представители отживающей системы, расхитившие самодержавную власть, совершенно выходят из пределов человеческого отношения к нам, революционерам и недовольному народу. С нами обращаются как с гонимым избиваемым зверем. Поэтому, мы оскалили зубы, поэтому мы взялись за оружие.

Против системы – народ, крестьяне, рабочие и присоединяющаяся к ним интеллигенция.

Террор против террора забывшихся в своем произволе сановников, смерть за смерть, раны за раны и за бесчестие. Революционный суд для безответных перед законом и народом олигархов.

Министр Плеве, борясь с народным недовольством, прибегал к самому грубому насилию, он совершил величайшие преступления.

1. Плеве предал казни, заточил в крепости и подвергал всякого рода мукам и наказаниям наших товарищей, которые были вынуждены им же самим восстать против убийц и угнетателей народа. К такого рода фактам мы, социалисты-революционеры, не можем относиться иначе, как к преступлениям и вина за такие преступления падает на человека, заправляющего внутренними судьбами государства.

2. Плеве в свою бытность директором Департамента полиции задушил «Народную Волю» виселицами, крепостями, каторгой, тюрьмами и ссылками. Народ бы не имел права не припомнить своему старому палачу его прежних преступлений, когда тот снова наложил свою руку на народную грудь. Речь о забвении могла бы быть лишь в том случае, если бы Плеве новой деятельностью старался бы искупить старую.

3. Плеве еще до войны с Японией устраивал войну внутри государства. Он смотрел на Россию, как на вражескую страну и заливал ее почву кровью граждан.

В расстреливании рабочих больше всего виновен Плеве, хотя не он сам лично командовал солдатам «пли». Он виновен потому, что расстрел происходил по его инициативе и приказам агентов министерства внутренних дел, которые исполняли волю пославшего их. Не наказывая преступников губернаторов, Плеве этим самым санкционировал их действия и подавал соблазн другим сановникам поступать столь же жестоко.

4. Человеческое достоинство русских граждан в правление Плеве подверглось величайшим унижениям. Крестьяне и рабочие подвергались массовому телесному наказанию – фон Валь и Оболенский повышены и награждены.

Русские революционеры на каждом шагу унижаются и избиваются в участках полицейскими и шпионами. Бьют и унижают их в тюрьмах и часто их положение там становиться до того невыносимым, что заключенные отказываются от пищи и морят себя голодом, чтобы заявить свой протест против угнетения и против оскорблений.

5. Плеве давил голодный народ под бременем тяжелых налогов. Он вместо хлеба подавал камень, с нагого снимал рубаху. Плеве изнурял народ, тратя его трудовые деньги на развитие сыска в России и на охрану своей особы.

6. Плеве допустил, чтобы совершилось ужасное избиение кишиневских евреев. На глазах бездействующей полиции там избивались еврейские старики, женщины, дети, женщины подвергались поруганию, имущество еврейской бедноты истреблялось и подвергалось дневному грабежу.

В правление Плеве свободой слова пользовались продажные и человеконенавистнические газеты, которые в течение долгого времени свободно и открыто раздували междуплеменную вражду в России и свободно науськивали бессознательную чернь на «жидов», поляков и финляндцев. Проповедь всесильной юдофобской печати не могла встретить своевременно надлежащего отпора в русской порядочной печати потому, что таковая, беспощадно преследуемая Плеве, еле дышала и погибала. Плеве поддерживал междуплеменную рознь, чтобы ослабить революционные силы, чтобы обратить революционный пыл масс и народное недовольство с больной головы на здоровую, чтобы застращать еврейских революционеров.

7. Плеве грубо душил всякие попытки к легальной работе на благо народа. Печать задыхалась и гибла под цензурным гнетом. Земство взято под подозрение. Плеве всю Россию держал на особом положении об усиленной охране, всю ее покрыл сетью охранных отделений, наводнил полицией и шпионами так, что в зараженном ими воздухе невозможно дышать.

8. На Плеве падает главная ответственность за то, что на происходящей теперь Японской войне рекою льется русская кровь, гибнет цвет нации, ее трудовые силы, непроизводительно тратятся трудовые народные деньги. Плеве виновен во всем этом потому, что душа русскую печать и русское общественное мнение, он не дал ему высказаться о войне, чтобы отвратить ее.

Вот что делалось в России за два года правления Плеве. Вот какие преступления совершались в ней самим Плеве или его агентами. За это Партия социалистов-революционеров сочла необходимым изъять Плеве из обращения, чтобы таким образом обезопасить Россию от его зверств на будущее время, чтобы показать, что такие многочисленные и ужасающие преступления против русских граждан не могут оставаться безнаказанными. Вот почему Партия социалистов-революционеров вручила Боевой Организации смертный приговор для министра Плеве, и я, Егор Сазонов, член Б.О.П.С.Р., с чувством глубокой благодарности за оказанную мне Организацией честь и доверие, взялся выполнять свой долг революционера и гражданина.

Личных мотивов к убийству министра Плеве у меня не было. Я никогда бы не поднял руки на жизнь человека по личным побуждениям.

Как я, человек мирного характера и самым рождением как бы предназначен для самой спокойной и довольной жизни, мало-помалу превратился в революционера и дошел до решимости убить человека?

По рождению я происхожу из благомыслящей, в высшей степени религиозной и монархически настроенной крестьянской семьи, которая переселилась из деревни в город и там быстро разбогатела эксплуатацией башкирских лесов, сравнительно уже поздно, когда мне было лет десять. Тот дух, которым я был пропитан, пока находился всецело и единственно под влиянием семьи, был в высшей степени враждебен какому либо протесту или недовольству строем русской жизни. Царские портреты наряду с иконами украшают комнаты в доме моего отца. Гимназия моего времени для меня и для всех без исключения моих сверстников и товарищей была учреждением ненавистным. Там систематически истребляли в нас все живое. Вопросы, возникавшие в крепнувших умах, не только не получали никакого ответа, но и грубо подавлялись. Самый живой предмет – история, преподавалась в юдофобском стиле. Да, не вина русской интеллигентной молодежи, что еще на ученической скамье она привыкала видеть ложь в казенной науке потом, предоставленная собственным силам, самостоятельно вырабатывала свои убеждения, враждебные прежним традициям.