Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

Ее имя стало знаменем, объединившим под своею сенью всех, кипевших святым недовольством: социалистов-революционеров, социал-демократов, кадетов, просто граждан. Она принадлежала не только к партии социалистов-революционеров, но и всем им, носившим ее в своей душе, как знамя своего протеста. Как люди приветствовали ее – нет у меня красок описать это. Каждая остановка днем, вечером, ночью – люди стучали в окна и будили нас – восторг толпы до самозабвения. Десятки и сотни тысяч людей везде выражали свою любовь к ней, осыпали ее и нас цветами. Рабочие протягивали в окна пятаки, дамы снимали с себя кольца, солидные господа часы: «Для них, для барышень, для их товарищей на каторге». Помню монашку, которая принесла дивный букет цветов с трогательной запиской: «Страдалице-пташке от монахинь».

Между нами и конвойными быстро устанавливались простые непринужденные отношения старших товарищей к младшим. Полковник быстро убедился, что ни ему с двенадцатью солдатами бороться против тысячных толп. Конвойные просили встречающих пропускать вперед эсеров: «Потому барышни больше уважают социалистов-революционеров». А они вообще старательно соблюдали наши интересы. Мы им читали вслух газеты и революционные брошюры, беседовали с ними. В дороге мы узнали об убийстве адмирала Чухнина и отпраздновали его вместе с конвоем, везшим нас на каторгу.

Полковник усиленно хлопотал о смене конвоев. Мы часто ходили к новым конвойным в их отделение и разговаривали часами: о том, за что каждая из нас идет на каторгу, о том, что делается в России, о Думе, о терроре, о социалистах-революционерах, о социализации земли, с этими мужиками в шинелях.

На полустанках обычно устраивались для нас прогулки. Мы бродили по лесу в сопровождении конвоя и возвращались в свой вагон с полными руками цветов. Мы ими украшали вагон внутри и решетки снаружи. Впоследствии конвойные писали нам на каторгу, что стали «партийными людьми». По России летел наш каторжный вагон в цветах, а на остановках перед окнами вырастало волнующееся море голов – все лица направлены в нашу сторону, все глаза горят одним огнем, во всех голосах звенит и переливается одно чувство. А внутри клетки-вагона – мы, шестеро барышень, спаянные одной идеей, идущие одной дорогой к одной цели. На станции грандиозные митинги, демонстрации, теплые товарищеские беседы, полные молчанья скорбные рыданья. Мы были у окон и днем и ночью, по первому зову встречающих.

В Сретенске, в конечном пункте железной дороги, нас навещала местная интеллигенция и окружала самыми трогательными заботами. Мы узнали, что нас везут в Акатуй.

Сретенцы дали нам в дорогу две вместительных повозки и весь Сретенск высыпал на улицу, когда мы торжественно, в тарантасах, двигались в сопровождении моря солдат. Нам махали шапками, поминутно через конвойных передавали цветы, консервы, конфеты, деньги. Рабочих не было, преобладали солидные господа, нарядные барыни, гимназисты.

С этапа отправлялись часов в пять утра. Около полудня располагались в каком-нибудь хорошем местечке, обыкновенно около речки, и здесь часа три валялись на траве, купались, разводили огонь, готовили чай, наслаждались диким привольем бесконечных сопок и цветущих степей. Конвойные без боязни отпускали нас далеко.

Акатуй открылся перед нами неожиданно, как по знаку волшебника. Вот мы у ворот тюрьмы. Здесь нас подхватила живая шумная толпа, увлекла за собой, оглушила криками приветствия и громом революционных песен, осыпала цветами. Как сквозь сон, глядели мы на завесу в заборе, украшенную цветами и громадной надписью: «Добро пожаловать дорогие товарищи». Она раздвинулась и мы очутились в каком-то дворике среди десятков мужчин, женщин, детей, около двухсот человек, которые пели и бросали в нас цветами. На большой гирлянде наши шесть фамилий и слова: «Слава погибшим – живущим свобода», «Да здравствует социализм», «Да здравствует Пария социалистов-революционеров», «В борьбе обретешь ты право свое». Мы стояли под звуками Марсельезы и дождем цветов, смущенные и растерянные.

Как сон прошел этот день. Жены наших каторжан повели нас в баню, кормили обедом, фотографировали. Гершуни, Сазонов и Карпович водили нас по общим камерам и знакомили со всеми товарищами. Потом в каторжном дворике с длинными столами среди цветов и флагов все вместе пили чай. Подходил к нам начальник каторги, расшаркивался, пожимал руки и все спрашивал, удобно ли нам в отведенных нам камерах.

Очень скоро всему этому был положен конец. После разгрома революции началась тяжелая полоса каторжной жизни, продолжавшаяся до 1917 года».

Лобастый мыслитель закончил читать и надолго задумался, он знал, что делать с узурпаторами и эксплуататорами. В обществе давно говорили: «Самодержавие всегда гуманно к приговоренным к казни». Эти пусть получат все, что им причитается за век издевательств над народом. А вот что делать с десятками тысяч этих пламенных революционеров с их лозунгами «Слава погибшим – живущим свобода» и «Смерть вам, тираны»?

Мыслитель вспомнил, как в тюрьмах эсеры ходили с арестантскими тузами на спине с надписью «Да здравствует революция» и тюремщики делали вид, что все в порядке. Он вспомнил, как над знаменитой петроградской тюрьмой «Кресты» среди бела дня вдруг взвился огромный красный воздушный змей с четко видимой со всех сторон имперской столицы надписью «да здравствует свобода – долой самодержавие!», и что даже после приказа самодержавия уничтожить змея, это сделано не было и гордый девиз просто улетел в небеса на глазах тысяч подданных. Он вспомнил листовки боевых террористических отрядов Партии социалистов-революционеров, которые читала вся империя: «Не плачьте о нас, мы сами идем на смерть, чтобы другим дать свободу жить. Плачьте по народу, по его великим безмерным страданиям, по его беспомощности, бессилию восстать и стряхнуть с себя палачей. Нет у народа сил постоять за себя, еще требуются иные люди, кто бы защищал его!» Он еще ничего не решил для себя, этот большелобый мыслитель, понимая, что эти романтики революции никогда не примут судьбу, которую он готовит бывшей империи. Мыслитель пододвинул к себе стопу материалов об эсеровских побегах и опять углубился в чтение:

«Пытались на каторге мы скверно, казенная пища была по-настоящему не свежей, невкусной и не сытной. Кроме ржаного хлеба, казенная порция к обеду сводилась к щам из гнилой капусты с микроскопическим кусочком супного мяса с душком. На ужин была гречневая кашица, скорее похожая на густой суп, а в холодном виде на кисель. Только по большим праздникам кашица заменялась пшенной кашей. В постные дни нам полагался постный суп или рыбная баланда, в которой плавали кости и жабры. Выдаваемый нам несъедобный черный хлеб, несмотря на постоянный голод, мы отдавали уголовным, которые так же его не ели, а выменивали на что-нибудь другое. Жилось голодно и самым большим лакомством для нас была картошка. Мы слабели и было очевидно, что надо бежать».

«Жандармы так и не узнали, как именно сбежал из здания суда эсер Петр Тарасов.

А ушел он очень просто. К концу суда, а он длился месяц и нас, подсудимых, было сто человек, когда судьи и стража устали, а надзор ослабел, во время перерыва, в тесной комнате для подсудимых Тарасов надел, специально принесенный с улицы фрак защитника со значком, и в толпе адвокатов, в нарочно устроенной сутолоке, вышел в коридор, а затем на улицу. Его хватились только поздно вечером, пересчитывая мужчин перед уводом из суда. Но так как оставленный пиджак Тарасова я поддела под широкое пальто и увезла в Бутырки, то тайна его исчезновения так и повисла в воздухе и о ней долго гадали судьи, адвокаты и следствие».

«Летом у нас товарищи часто занимались подкопами, так как это – путь массового освобождения, и все отдавались этому занятию с особым ражем. Третья эсеровская камера, отличавшаяся благонравием, так искусно взламывала половицы и затушевывала их, что самый тщательный обыск полов, производимый по всей тюрьме два раза в неделю, не мог сыскать ни щелочки, ни царапинки. В другой камере внутри небольшой печки вынимались кирпичи, туда через взрезанный пол пролезали подкопщики, за ними кирпичи закладывались обратно, печь топилась, и ни при каком обыске место взлома не вскрывалось».

«Я решила бежать, во что бы то ни стало. Я заметила, что тюремные ворота имели подворотню и охранялись часовыми. Уголовная Маша, которая служила уборщицей во дворе, подкопала доску под воротами, пока другие уголовные женщины разговаривали и отвлекали внимание часового. Через два дня Маша сообщила мне, что доска подкопана и только слегка засыпана землей.

В подушке у меня была спрятана мужская одежда и парик, присланные мне товарищами. Я послала им записку, чтобы в субботу с девяти до десяти часов, время моей прогулки на тюремном дворе, меня ждал извозчик. Я знала, что успех зависит от моего самообладания. Я должна была бесшумно отодвинуть доску и пролезть под воротами, не производя ни малейшего шороха. Хватит ли у меня мужества всунуть голову прямо под ноги часовому?

Была полночь с пятницы на субботу. Тихо, под мерные шаги часового под моим окном, не поднимаясь с постели, я распорола свою подушку и вынула мужское платье. Я надела на голову платок, а поверх мужской одежды натянула тюремный халат и улеглась. Я предпочитала умереть от пули солдата, чем вернуться в тюрьму.

Когда я вышла на двор на свою последнюю прогулку, мерный звук топора достиг до моего слуха. Два арестанта строили лестницу к вышке часового, за ними наблюдал надзиратель. При виде этого я потеряла всякую надежду.

Вдруг в моем мозгу зародилась мысль. Я попросила надзирательницу, которая была со мной, сходить за книгой в мою камеру. Надзиратель ушел на минутку, и я обратилась к двум арестантам: «Братцы, с вами говорит вечница, сейчас я убегу, не выдавайте меня». Они недоверчиво ответили: «Беги, беги».

Одним прыжком я очутилась возле ворот, сбросила арестантский халат, вытащила доску из-под ворот, не произведя ни малейшего шума, и пролезла под воротами. Я поднялась с земли как раз в тот момент, когда часовой, пройдя до конца своего поста, повернулся ко мне лицом. Я увидела пролетку, стоявшую на углу, и знала, что мне нужно идти медленно, скоро я была уже в пролетке, и мы скрылись из виду завернув в один из переулков».

«Арестанток в Новинской тюрьме содержали более четырехсот человек. Политические, семнадцать женщин, были все в одной камере. Состав камеры был пестрый, но крепкий: четыре социал-демократки, три по делам военной организации и одна за типографию, девять эсерок, две по военным и семеро по боевым организациям, две анархистки и две беспартийных. Всем двадцать три – двадцать пять лет.

Побег! Это яркое слово всегда трепещет в затхлом воздухе тюрьмы. О нем много не говорят, но думают упорно, до одержимости, до галлюцинаций. На третьей неделе после моего прихода, моя соседка сказала, что побег из «Новинки» возможен, что могут уйти несколько человек, что связь с волей надежная, а там помогает группа товарищей.

Лишь бы выскочить за ворота! В революционных организациях и тюрьмах мы привыкли плести путаные нити подпольной интриги, высчитывать, угадывать, обходить всевозможные помехи и ловить удачу за хвост. В самом процессе напряженной борьбы была полнота жизни, и упоение победой в достижении. Мы смотрели на свой побег, как на революционный акт.

Выработанный план сводился к следующему: воспользоваться тем, что тюрьма сообщается под нашей камерой нижним коридором непосредственно с конторой, которая имеет выход на улицу; подобранными ключами отворить дверь камеры, выйти в коридор, оттуда на площадку лестницы, вниз на первый этаж, затем в нижний коридор; связывая встречных надзирательниц, при помощи нашей подруги-надзирательницы проникнуть в контору, а оттуда на улицу, где будут в условленном месте ждать товарищи-партийцы с воли.

Обязательно придется иметь дело с несколькими надзирателями и надзирательницами, и мы начали тренироваться. Мы готовились нападать и связывать. Самые смелые и отчаянные практиковались на остальных. По утрам, после проверки, в ее различных углах происходили молчаливые и яростные схватки. Активистки наваливались на «надзирательницу» по строгой системе: одна на ноги, двое на руки и еще одна хватала за глотку, чтобы заставить открыть рот и запихнуть в него кляп. Все мы уже были, как бы помешаны на побеге. Атмосфера в камере накалялась.

Слепки с замков были сняты. Нужны были три ключа, вольная одежда, адреса, деньги, маршруты. Все мы превратились в маньяков, которые уже не в состоянии отказаться от своей мечты. Товарищи на воле, как легендарные рыцари, отдавали себя в наше распоряжение, готовили ключи, адреса, одежду.

Спешно шьются платья и днем и ночью и через нашу надзирательницу, на теле, передаются в тюрьму. Передаются деньги, адреса и все необходимое для побега, а в самый последний день тюремные ключи. Провожатые должны были стоять и дожидаться беглянок у Новинского бульвара и Горбатого моста.

Верили ли мы в удачу? Нет! Полная удача была бы чудом, а чудеса на земле не живут. Кто-нибудь да уйдет, а для остальных на миру и смерть красна. Все равно ни кто не надеялся дотянуть до конца срока, все равно уморят. Хоть несколько минут прожить по своей воле, ярко и полно, а там пусть убивают.

Понеслись сумасшедшие дни. Наконец, все было готово, закончена долгая и сложная организационная работа, проделанная в невозможных условиях завинченной тюрьмы. Торжеством стратегического искусства можно назвать побег, задуманный, разработанный и проведенный случайно оказавшимися в камере четырнадцатью революционерками.

Семеро товарищей на воле собрались 30 июня в семь часов вечера на явке. Организация побега велась так конспиративно, что пятеро узнали о побеге только в его день. Боясь провокации, ни кто из конспиративной квартиры уже не выходил.

Первым делом двое товарищей пошли встретить старшего надзирателя в пивной, чтобы напоить его снотворным веществом, репетиции выпивки уже проделывались не раз, и надзиратель, любитель дарового пива, так набрался, что еле ушел к себе в тюрьму. Два наших товарища были тоже сильно пьяны и их пришлось откачивать нашатырным спиртом.

Ночью вольные товарищи подошли к Новинской тюрьме и стали по своим местам. Мастер по кошачьему мяуканью из густых кустов акации дал сигнал каторжанам, чтобы они начинали действовать и получил ответ, что сигнал услышан. В двенадцать ночи наша надзирательница сообщила, что выходим и под дверь поползли деньги, одежда, ножницы, нитки, иголки. Терпеливо одевались, шили веревки для вязки. Надзирательница подпоила двух своих товарок по коридору и они тихо дремали. Сотни случайностей могли повернуть все вверх дном.

Вдруг, резко прерывая тишину, зазвенел отчаянный кошачий вопль. Один, другой, третий. Готово! Камера зашевелилась. Быстро и молча заняли свои места в колоне побега «сильная группа», «слабая группа» и «обоз». Я замыкала шествие, нагрузив подруг из обоза наволочками со связанными попарно и надписанными туфлями – все мы шли в чулках. У «слабой группы» были наготове кляпы и вязки. Мы три раза притушили лампу, ее хорошо было видно в окне. Вот снова мяучит кошка. Дверь камеры приоткрылась и один за другим легкие силуэты выскользнули в коридор.

Там было тихо, очень светло и непривычно просторно. Вереница выстроилась и колеблющейся линией двинулась вдоль стены. Открылась коридорная дверь – все уже на ярко освещенной верхней площадке лестницы. Мы погасили лампу. Стараясь слиться со стеной, бесшумной цепью замелькали тени и одна за другой соскользнули на первый этаж.

Все стояли уже в две шеренги на пяти ступеньках, которые вели к железной двери, соединявшей коридор со следовательской комнатой. Дверь открыта. В следовательской комнате мы пересчитали друг друга возбужденными глазами. Все. Уже половина пути пройдена и за нами железная дверь, которую я запру в случае погони.

Любой, подошедший к решетчатой двери, соединявшей следственную комнату с конторой, был хорошо виден постовой надзирательнице, сидевшей у стола посреди конторы. Мы это знали. Наша надзирательница, а за ней одна из нас, загримированная под начальницу, отперли дверь и схватили женщину. Дикий заглушенный вопль, мычание, полетел стул, клубок тел завертелся по полу. Надзирательницу успокаивали, просили, грозили, но, охваченная бессмысленным страхом, она не могла молчать. Ее связали и забинтовали рот.

В конторе мы деловито распределили туфли из наволочек. Товарищи с воли, увидев по прикрученной лампе в конторе нашу удачу, фонариком через окно дали знать, что можно выходить. Щелкнул американский замок и мы вышли. Проходя через сени, я почти наступила на дежурного старшего надзирателя. Он спал богатырским сном, его толстое лицо было налито кровью, а воздух вокруг кругом полон сивушного духа. Дверь открылась и захлопнулась за нами. Мы были на свободе.

На улице около тюрьмы всегда стоял городовой. Перед выходом каторжанок наш товарищ с воли с бутылкой водки торопливо направился к нему, рассыпая золотые и серебряные монеты так, чтобы, собирая их, городовому не было видно вход конторы. Товарищ налил городовому водки и попросил помочь собрать монеты, обещая отдать ему половину. Городовой с жадностью бросился собирать деньги и совать их в свои карманы. Ему был уже не виден выход из тюрьмы, и оттуда за две минуты вышла вся группа каторжанок.

Была ужасно темная ночь, шел дождь и мы с приключениями, но все же доехали через Рогожскую заставу к даче в Чухлинке, где нас ждали самовар, вино и сладости.

Для поимки беглянок была поставлена на ноги не только Москва, но вся полицейско-жандармская Россия, взбудораженная массовым побегом в ночь на 1 июля 1909 года. За поимку каждой беглянки, которых мы переправили за границу, была обещана огромная награда в пять тысяч рублей. Охранка и полиция совсем потеряли голову, а империя читала составленный начальником московского охранного отделения «Список лиц, бежавших в ночь на 1 июля из Московской губернской женской тюрьмы»: Вильгельмина Гельмс, дворянка 25 лет, пятнадцать лет каторги; Анна Гервасий, казачка, восемь лет каторги; Прасковья Иванова, крестьянка, смертная казнь через повешение, замененная вечной каторгой; Фрида Иткинд, мещанка, восемь лет каторги; Александра Карташева, дворянка, восемь лет каторги; Наталья Климова, смертная казнь через повешение, замененная вечной каторгой; Хана Корсунская, поселенка, шесть лет каторги; Елизавета Матье, мещанка, четыре года каторги; Анна Морозова, дворянка, пять лет каторги; Мария Никифорова, крестьянка, двадцать лет каторги; Юля Клапина, десять лет каторги; Мария Шишкарева, крестьянка, двадцать лет каторги; Екатерина Никитина, шесть лет каторги; Александра Тарасова, мещанка, надзирательница тюрьмы, бежавшая вместе с заключенными».

Лысоватый мыслитель закончил чтение документа. Он отлично понимал, что популярность социалистов-революционеров и их количество в разы больше, чем его большевиков, но их герои погибли в борьбе за победу революции и власть в империи взял он, единоличный диктатор всея Великия и Малыя и Белыя России. Он вспомнил слова гения «Народной Воли» Александра Михайлова о том, что диктатура в стране не страшна, если не погибли революционные герои. Он, мыслитель, погибать не собирался, а значит, возможно, впереди дружная работа всей революционеров на благо народа. Вдруг, почему-то, ему вспомнились жирные, казавшиеся червивыми, пальцы своего старого товарища по партии, которого он назначил народным комиссаром национальностей. Глупцы считали этот пост пустым и неважным, но он был вторым после него, диктаторского. Мыслитель видел своими глазами, как наркомнац пообещал сорока имперским взбунтовавшимся окраинам, столько суверенитета, сколько смогут взять, если окраины помогут свергнуть самодержавие и разбить белую гвардию. Окраины помогли, почти спасли Советскую власть, а потом их вожди вдруг погибли и с суверенитетом ничего не вышло.

Мыслитель решил окоротить червивого наркомнаца и сделать это не откладывая, завтра, сразу после поездки на завод Михельсона. Он вспомнил эсеровский гимн «Террор, террор, террор вам, тираны!». Он вспомнил их лозунги: «Пролетарии всех стран и народов – объединяйтесь, чтобы в борьбе обрести право свое» и «Прочь с дороги – революция идет!». Коренастый мыслитель взял ручку, обмакнул в чернила, вычеркнул что-то в первом лозунге и дописал во втором. Пусть пока будет так, а там будет видно.

«Пролетарии всех стран – объединяйтесь!»

«Прочь с дороги, самодержавная сволочь, революция идет!»

Борис Савинков. Избранное.

«То, чего не было»: 1904–1907 годы?

«Огромная, разбросанная по всей России партия, со своими динамитными мастерскими, тайными типографиями, боевыми дружинами, областными и губернскими комитетами, крестьянскими братствами, рабочими группами, студенческими кружками, офицерскими и солдатскими союзами, со своими удачами, поражениями, стачками, демонстрациями, интригами и арестами, была большим и сложным хозяйством, требующим всегда прилежного глаза. Она давала силу работать и жить нелегально, работать и жить без семьи, без угла и без имени, и безбоязненно ожидать тюрьмы или смерти. Затаенная уверенность, что партия – мать революции, и что он, Борис Савинков, самый верный, самый послушный, самый самоотверженный ее член, давала ему эту силу.

Он уверенно знал, что товарищи раздают запрещенные книги, печатают воззвания, устраивают забастовки и изготавливают бомбы. Он знал, что те люди, которые по самым разнообразным причинам собрались вместе и создали живое и многосложное целое, партию, делают, как муравьи в муравейнике, свою незаметную и необходимую им работу».

«Всякую войну он считал преступлением, в любой войне видел бойню, всегда вредную и жестокую».

Цусима: немецкий корреспондент в газете:

«Как только дым рассеялся, бой возобновился с удвоенной силой. Все японские корабли сосредоточили огонь на броненосце «Ослябя», и скоро он, весь в пламени, вышел из строя. Пожары начались и на «Суворове», и на следовавшем за ним «Александром». Потом загорелось «Бородино» и другие суда. Все японские суда были в полном составе, и бой продолжался до половины третьего дня, когда «Ослябя» пошел ко дну.

Когда вышли из строя «Суворов» и «Александр» русские корабли повел броненосец «Бородино», ставший головным. «Суворов», охваченный пламенем, продолжал бой, но вскоре под японским огнем потерял переднюю мачту и обе трубы. Находившийся на «Суворове» главнокомандующий адмирал Рожественский еще в начале боя был ранен осколком и передан на миноносец «Буйный». Командование перешло к адмиралу Небогатову. В семь часов вечера начался сильный пожар на «Бородино», и он, весь в пламени и дыму, пошел ко дну.

Адмирал Небогатов поднял сигнал о сдаче, и четыре русских броненосца «Николай I», «Орел», «Апраксин» и «Синявин» 16 мая в 10 часов 30 минут утра сдались японской эскадре».

«Наши партийные люди везде пройдут – где прыжком, где бочком, где ползком, а где и на карачках».

Обстановка в обществе начала XX века и в Боевой Организации, члены.

«Молодые люди еще с гимназии и университета читали запрещенные книги, в которых жизнь революционеров казалась доблестным подвигом и нелицемерной жертвой. Они не очень хорошо понимали, чего именно добиваются социалисты, но верили, что все, что они требуют, справедливо и хорошо. Они часто слышали, что только социалисты честные люди, и что уважающий себя человек в России не может не быть революционером. Еще не зная хорошо ни партии, ни социализма, ни революции, ни террора, они вдохновенно, по-юношески решали, что обязаны служить народу. Когда они так решали, незнакомая и далекая партия становилась близкой, родной и любимой, и уже не только за народ, а за партию и за таинственный Центральный комитет они искренне были готовы отдать свою жизнь».

«Газеты постоянно приносили тревожные вести об политических убийствах, расстрелах, забастовках, крестьянских волнениях, о заговорщицкой партии, о военных судах и бомбах. Эти вести волновали общество».

1. «Никакими постановлениями партии нельзя заставить людей бунтовать, если они этого не хотят».

1905 год.

«Бесчисленные партийные товарищи каждый день ждали революции, верили в ее неотвратимую близость и надеялись на ее обновляющую победу. Они озабочено делали сое тайное партийное дело, спорили в комитетах, готовили бомбы, организовывали крестьян, рабочих, солдат, писали воззвания, печатали их, говорили пылкие речи. Хлопотливо жужжало прочно налаженное, огромное партийное веретено и революция стучалась в ворота.

Революция застала врасплох Зимний дворец. И жандармы, и сыщики, и чиновники, и министры, хотя и боялись ее, чувствовали ее приближение, не верили, что-то небывалое, что происходило у них на глазах, и есть та страшная революция, которую они тщетно пытались предотвратить. И вот сверкнула молния, наяву свершился сказочный сон».

2. «Говорить об убийстве имеет право только тот, кто сам убивает, а о смерти – только тот, кто сам готов умереть!»

3. «Нет таких слов, которые могут заставить людей убивать, если они этого не хотят, и нет той власти, которая может запретить умереть, если человек бесповоротно решил отдать свою жизнь».

Разгром, 1907–1908 годы.

«Огромная, разбросанная по всей России партия, вчера еще грозная, внушавшая доверие и страх, слабела и истекала кровью, как слабеет и истекает кровью израненный, обессиленный, затравленный собаками зверь. Всюду шныряли жандармы и арестовывали без повода и разбора. Бесчисленные аресты стали часты, как осенний, неугомонный дождь».

«Провокация Азефа подрезала партию, как коса подрезает траву. Истощенная арестами партия, потерявшая лучших людей, разочарованная в собственных силах, уже не могла рассчитывать на победу».

После разгрома стали раздаваться голоса: «Нужно сделать генеральную чистку. Нужен террор массовый, всеобъемлющий, беспощадный, универсальный.

Есть две расы людей – эксплуататоры и эксплуатируемые. Эксплуататоры злы, хищны и жадны наследственно. Жизнь рядом с ними немыслима. Их нужно истребить, всех до единого, до последнего. Если их сто тысяч – надо истребить сто тысяч, если их миллион – миллион, если сто миллионов – сто миллионов. Стесняться нечего, надо спасать революцию».

«Конь вороной»: набег на Беларусь, 1920 год

 
«Полюбили сгоряча
Русские рабочие
Троцкого да Ильича,
И все такое прочее…»
 

Что значит победа большевиков? Итог революции.

«Мне все равно, кто именно ездит к Яру, – пьяный великий князь или пьяный матрос с серьгой. Мне все равно, кто именно «обогащается», то есть ворует, – царский чиновник или коммунист. Мне все равно, чья именно власть владеет страной – Лубянка или Охранное отделение. Кто сеет плохо – плохо и жнет. Изменились только слова. Разве для суеты поднимают меч?

Но я ненавижу большевиков. Для них Родина – предрассудок. Я хочу драться – даже если нельзя победить».

Крестьянин:

«Я поверил большевикам, как дурак. А они все наврали. Никому жить не дают, подлецы, в свой карман только норовят».

Почему народ не поддержал белых:

«Я гол, как сокол, зато сам себе барин. А придут генералы, и я стану не хозяином в своей хате, а холопом на барском дворе».

Большевики:

«Мы перестроим мир, все равно какой ценой».