Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

Гапон подавал в инстанции проекты о реформе рабочих домов, о предоставлении рабочим кооперативам подрядов на общественные работы, о создании земледельческих колоний для бесприютных детей. Петербургский генерал-губернатор и управляющий Собственной Его Величества канцелярией передали священнику, что его проекты получены и даже, может быть, когда-нибудь будут прочитаны.

Очевидно, Гапон самодержавию надоел, и с четвертого курса его выгнали из академии. С помощью всесильного тогда Сергея Зубатова, считавшего, что деятельность Гапона среди бедных полезна империи, священник окончил духовную академию. Его назначили в церковный приход, а Зубатов привлек Гапона к работе в создаваемых начальником Особого отдела Департамента полиции обществах русских фабрично-заводских рабочих. Зубатов помощью рабочим хотел отвлечь их от участия в политической борьбе. Гапон с жаром занялся проповедями в рабочих кварталах, но Зубатову сказал, что общества должны быть освобождены от полицейской мелочной опеки и стать более самостоятельными. Деньги из московского охранного отделения на Преображенской улице Гапон продолжал получать исправно.

К концу 1903 года у гапоновского общества в Петербурге уже было семнадцать отделений. Еженедельно на многочисленных собраниях проходили молебствия, чтения и беседы с чаепитиями. Гапон был назначен священником в одну их московских тюрем. Его активно поддерживал сменивший петербургского градоначальника Клейгельса жандармский генерал И. Фулон, лично присутствовавший на гапоновских собраниях, куда рабочие приходили уже с семьями.

Гапон пытался проповедовать в Москве, Киеве и Харькове, но его быстро одернули жандармы, не желавшие делиться с ним деньгами, выделяемыми на легализацию рабочего движения из бюджета МВД. То, что Гапон пользовался уважением и почти любовью рабочих, охранников не интересовало. К концу 1904 года в гапоновских собраниях участвовали уже десятки тысяч рабочих и Петербург ничего подобного никогда не видел, хотя отношение гапоновских рабочих к монархии было самое лояльное и доброжелательное.

В конце декабря 1904 года социал-демократы начали забастовку на громадном Путиловском заводе, которая быстро распространилась по рабочему Петербургу. Гапоновцы приняли активное участие в стачках и их руководитель для решения не решавшихся никогда рабочих проблем стал призывать обратиться к Николаю II за помощью. Рабочие были необыкновенно воодушевлены, на окраинах имперской столицы с разрешения полиции были расклеены объявления о подаче петиции императору 9 января 1905 года.

На рабочих совещаниях Гапон собрал их просьбы и требования для царской петиции. Десятки тысяч тружеников поверили в императорскую справедливость и готовились к торжественному шествию. 8 января Гапон явился к министру юстиции империи с сообщением о завтрашнем шествии текстом петиции, но министр уклонился от встречи, от страха принять неправильное решение, которое может быть использовано его конкурентами для доноса самодержавию и отправил Гапона к министру внутренних дел. Князь Святополк-Мирский тоже не захотел рисковать казенным жалованьем, квартирой и дровами, и не принял рабочего священника. Министр направил Гапона в Департамент полиции к Лопухину, но сопровождавшие Гапона рабочие, наконец, возмутились от властного хамства и священник попросил передать князю, что завтра он будет действовать самостоятельно.

А. Лопухин, как умный человек, сразу же понял, что высшие сановники опять поколебали империю. Лопухин безнадежно пытался реформировать невменяемую полицейскую систему в стране, понимая, что это невозможно, и чтение его работы «Из итогов служебного опыта» о ситуации в тогдашней имперской полиции вызывает оторопь от самодержавного скудоумия. Лопухин пытался найти и переговорить с Гапоном, но было уже поздно. 8 января большая депутация петербургской общественности во главе с Н. Анненским, Н. Семевским и М. Горьким пришла прямо к председателю Комитета министров Сергею Витте с предложением обратиться к Николаю II, чтобы «государь вышел к рабочим и принял их петицию, иначе произойдут кровопролития». Витте, естественно, в события вмешиваться не стал, только позвонил князю Святополк-Мирскому, который тоже не принял уважаемую делегацию от столичной общественности. Увешенные наградами, чинами и вензелями императора на своих расшитым золотом погонах высшие имперские сановники губили престиж назначившего их монарха, а вместе с ним династию и империю. Впрочем, Зимний дворец хорошо понимал, что назначал руководить ста сорока миллионами подданных никчемных людей, но так ему было удобно. В 1917 году удобства для династии все-таки кончились, но исправить уже ничего было нельзя. Умные современники, которые все-таки иногда попадались в самодержавной иерархии, писали, что руководство государства ничего не понимали в происходящем 8 января, хотя для этого не требовалось ничего сверхъестественного. Высшие представители власти, назначенные для решения именно таких проблем, для своего удобства скопом объявили всех рабочих и общественность империи революционерами и, само собой, бунтовщиками, а значит, против них все средства хороши. Главные сановники державы успешно и кроваво превращали сотни тысяч верноподданный рабочих в активных противников самодержавия.

Бастовавшие рабочие вечером 8 января выключили в столице империи свет и Петербург погрузился в мрачную тревожную тьму. В девять часов вечера Святополк-Мирский при свечах собрал у себя, наконец, совещание, на которое СОБРам министра финансов В. Коковцева, которому подчинялась фабричная инспекция, министра юстиции Н. Муравьева, судившего еще Желябова и Перовскую, специалиста по превращению имперского суда в орудие расправы над обществом, заместителя министра внутренних дел П. Дурново, любителя расправ над революционерами и сторонника черносотенцев губернатора Фулона, и начальника штаба гвардейского корпуса генерала Мешетича. Николаю II, находившемуся в Царском селе, никто ничего не докладывал, опасаясь за казенное место. Дельные предложения на собрание принес А. Лопухин, но его слушать не стали.

Фулон сказал, что рабочих к Зимнему допускать нельзя, не то будет новая Ходынская катастрофа. Дурново на всякий случай сказал, что рабочие вооружены, но забыл уточнить, что это не револьверы, а иконы и портреты императора. Высокое совещание приняло судьбоносное решение Гапона арестовать, а рабочих к Зимнему не допускать и при необходимости расстрелять. Почти ночью Святополк-Мирский, на всякий случай взяв с собой понимающего, что происходить, Лопухина, поехал на доклад к Николаю II, у которого хотел взять санкцию на объявление Петербурга на военном положении. Лопухина в Царском Селе не спрашивали, а как докладывал малокомпетентный министр внутренних дел самодержцу о завтрашнем шествии, точно не известно. Царь писал в дневнике: «Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Их окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Их количество определяется в сто двадцать тысяч. Во главе союза какой-то священник-социалист Гапон. Мирский приезжал вечером с докладом о принятых мерах».

Ранним утром 9 января 1905 года с окраин Петербурга к Зимнему дворцу организованными колоннами с хоругвями, иконами и царскими портретами двинулись двести тысяч с женами и детьми. В колоннах пели «Отче наш», впереди шли районные околоточные и приставы. Партия социалистов-революционеров участия в шествии не принимала, но многие эсеры шли в рабочих колоннах. Рядом с Гапоном шел двадцатипятилетний эсер Петр Рутенберг, окончивший Петербургский технологический институт купеческий сын и ставший инженером Путиловского завода. С пением «Спаси господи люди твоя» и «Дай победы благоверному императору» Гапон вел свою колонну от Нарвской заставы.

На повороте от Невского проспекта к Зимнему дворцу, в котором даже не было императора, выстроившиеся войска встретили верноподданническую демонстрацию ружейными залпами и свинцовый дождь залил рабочие колонны, их жен и детей. Целый день по Петербургу казаки били рабочих и количество убитых и раненных измерялось тысячами. Рутенберг спас Гапона, которого спрятали у Максима Горького и затем переправили за границу. Рутенберг ввел Гапона, скинувшего рясу, в партию эсеров. Весной 1906 года Гапон вернулся в Россию, запутался между революцией и охранкой, предложил Рутенбергу за сумасшедшие деньги рассказать полиции о Боевой Организации, Рутенберг об этом сообщил в Центральный Комитет, дал послушать предложения Гапона о доносе в Департамент полиции, спрятанным в соседней комнате его рабочим, и бывший священник был повешен на даче в Озерках под Петербургом.

Днем 9 января 1905 года залитый кровью Петербург был в шоке и ступоре. Первоначальное недоумение быстро сменилось недовольством, возмущением и ненавистью. Никто не понимал, зачем солдаты стреляли в иконы и царские портреты в руках законопослушных рабочих. Волна негодования самодержавием быстро катилась по взбудораженной японской войной империи. Против монархических убийств протестовала вся держава, читавшая десятки тысяч революционных листовок о том, что 9 января «офицеры хладнокровно резали детей и женщин своего народа». Революционные газеты писали, что «гигантская рука русского пролетариата, несущего свои жертвы на алтарь цивилизации, свободы и мира, схватила за горло самодержавного зверя». Петр Струве в кадетской газете «Освобождение» назвал Николая II, «палачом народа»: «Царь Николай открыто стал врагом и палачом народа. Сегодня у русского освободительного движения должны быть единое тело и един дух, одна двуединая мысль: возмездие и свобода во что бы то ни стало. Ни о чем другом, кроме возмездия и свободы ни думать, ни писать нельзя. Возмездием мы освободимся, свободою мы отомстим».

«Кровавое воскресенье» вызвало ненависть и неприятие самодержавия во всех слоях общества, и даже монархисты назвали рабочий расстрел 9 января «величайшим по своей трагичности и последствиям событием, вызванных глупостью и бездействием подлежащих властей». «Кровавое воскресенье 9 января 1905 года» свинцовыми залпами убило у народа веру в царя любого, доброго или злого, справедливого и беззаконного, умного и глупого. Народную императорскую любовь сменили жгучие осколки обманутой и разбитой царской надежды.

Николай II перевел на другую работу министра внутренних дел Святополка-Мирского и петербургского градоначальника Фулона. Новым столичным генерал-губернатором стал Дмитрий Трепов, вскоре превратившийся во всесильного дворцового коменданта и вошедший в кровавую историю словами, сказанными в октябре 1905 года во время всеобщей всероссийской забастовки: «Холостых залпов не давать и патронов не жалеть». В первую очередь Трепов 19 января послал к царю фальшивую делегацию из конторщиков разных петербургских фабрик и заводов, которые высказали самодержцу написанные в Департаменте полиции просьбы пожелания от якобы имперских рабочих. Вся держава пересказывала и комментировала слова Николая II рабочим, которые рабочими не являлись: «Знаю, что не легка жизнь рабочих. Многое надо улучшить и упорядочить, но имейте терпение. Вы сами по совести понимаете, что следует быть справедливыми к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности. Но мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах преступно. Я верю в честное чувство рабочих людей и непоколебимую преданность их мне и потому прощаю их вину им».

Верноподданных объявили преступниками и простили им их вину, которой не было. Ряды имперских революционных партий быстро росли и на державу также неостановимо накатывалась первая революция.

С начала 1905 года державу начала охватывать протестная горячка. А Спиридович писал: «то там, то здесь совершались террористические акты против представителей власти. Стреляли члены разных революционных партий, говорили и у нас в Киеве, что надо бы подстрелить кого-нибудь, надо бы бросить куда-либо бомбу». Революционеры-эмигранты возвращались в империю и атаковали самодержавие. Все ждали, что сделает уже знаменитая Боевая Организация Партии социалистов-революционеров и она не заставила себя долго ждать.

Азеф предложил Центральному Комитету ударить по вождям придворной реакционной партии, двум старшим дядям Николая II, ближайшим и наиболее влиятельным его советникам, всегда принимавшим в штыки любые реформы и нововведения. Великий князь Владимир Александрович командовал войсками, расстреливавшими рабочих у Зимнего дворца 9 января, великий князь Сергей Александрович реакционерствовал генерал-губернатором в Москве. Их революционная казнь должна была стать предостережением действовавшему царю. К Владимиру в Петербурге был добавлен еще и Трепов, в Киеве боевики собирались атаковать Клейгельса. Все три террористических акта в главных имперских городах должны были быть совершены одновременно, что колоссально бы увеличило их значение и державный резонанс.

Азеф разделил Боевую Организацию на три группы. В Петербург должны была ехать группа сына смоленского купца и хладнокровного взрывника Михаила Швейцера, в составе Дулебова, Ивановской, Леонтьева, Барыкова и других десяти товарищей. Три боевика во главе с Давидом Боришанским поехали в Киев убивать Клейгельса. Савинков с Каляевым, Моисеенко и Дорой Бриллиант отправился в Москву на охоту за Великим князем Сергеем Александровичем. Предполагалось установить за всеми тремя целями наружное наблюдение, установить маршруты и привычки, определить удобное место и взорвать на улице. Все планы покушений разрабатывали Азеф, Савинков и Швейцер. Азеф подготовил паспорта всем своим любимым боевикам и продумал доставку бомб в империю из динамитной парижской лаборатории. К началу декабря 1904 года все три отряда благополучно прибыли в Петербург, Москву и Киев, Савинков и Швейцер с английскими паспортами. Многие террористы, ехавшие дорогим первым классом, благополучно провезли много динамита просто под одеждой. В империи начиналась зима и боевики были тепло одеты.

Азеф остался за границей, договорившись с боевиками, что приедет к ним на завершающем этапе подготовки убийства. Он с товарищами проанализирует собранные сведения и утвердит планы покушений. Все террористы осень берегли своего любимого командира и старались уберечь его от опасности. Одновременно с этим Азеф писал множество докладов-отчетов своему полицейскому начальству, которые оно признало особо ценными. Азеф подробно писал обо всех событиях революционной жизни в Европе и в империи, обо всех акциях революционных партий, кроме партии социалистов-революционеров. Данные о подготовке террористических актов Азеф, конечно давал, но наводил ими полицию на ложный след, в сторону от своей Боевой Организации. Ему всегда нужно было много денег, и он сообщил в Департамент полиции, что Центральный Комитет партии эсеров утвердил главным покушением атаку Николая II: «Покушение на Его Величество готовится, для меня это не подлежит никакому сомнению. Центр тяжести Боевой Организации находится в Одессе».

Никакого штаба террористов в Одессе, конечно, не было, как не планировалось и покушение на царя. Во главе Боевой Организации Азеф поставил своих критиков Степана Слетова и Марию Селюк, назвав их членами Центрального Комитета, ответственными за террор. На все запросы Департамента полиции о действительных членах Боевой Организации он дает уклончивые и ложные ответы. Только когда ему прислали фотографию Савинкова, Азеф сквозь зубы признал очевидное, что его заместитель-террорист, но контактов с ним никаких нет и не было и, конечно, не будет. Все боевики без единого провала с динамитом благополучно перешли границу и добрались до Киева, Москвы и Петербурга.

В разгар подготовки покушений случился расстрел рабочих и их семей 9 января, усиленный поражениями в японской войне. Вся империя знала, что в Петербурге бастовали более ста тысяч рабочих, требовавших возврата на работу уволенных товарищей, работы в три смены и восьмичасового рабочего дня, установления гарантированного минимума заработной платы, бесплатной медицинской помощи. Гапону было хорошо известно, что в его колонны будут стрелять сорок тысяч солдат, согнанных в Петербург. Во время расстрела было убито более тысячи манифестантов и почти две тысячи ранено. Через три дня после 9 января в рабочих кварталах имперских городов пели: «Побежденный на Востоке, Победительна Руси, Будь ты проклят, царь жестокий, Царь, запятнанный в крови!» даже Гапон воззвал: «У нас нет больше царя. Берите бомбы и динамит – все разрешаю!» революционные газеты писали в тысячах экземплярах, как 19 января к Николаю II организовали рабочую депутацию:

«В квартире конторщика одной из петербургских фабрик раздался сильный звонок, испугавший стариков. Вошли помощник пристава, жандармский офицер, два городовых и дворник: «Вы такой-то. Прошу одеться и следовать за нами». Конторщика доставили к коменданту у Зимнего дворца, в зал, где стоял Трепов со свитой. «Обыскать и раздеть!» – скомандовал Трепов. «Наденьте на него это платье», – дальше издевался полномочный генерал-губернатор. В сопровождении сыщиков конторщика доставили в императорский павильон Царскосельского вокзала, всех «депутатов» провели в вагон. В купе вагона помещалось по два депутата, при каждом сыщик, объявивший: «Здесь не полагается разговаривать!» Таким образом, к царю были доставлены «рабочие депутаты», которым царь по бумажке сказал речь, в которой простил их вину. Царский «прием» рабочие Петербурга назвали «подлой комедией во дворце».

Народ империи массово читал листовки, направленные против царя: «Кто начал царствовать Ходынкой, Тот кончит, став на эшафот». Везде рабочие говорили: «царь нам всыпал, но и мы ему всыпем». Владимир Ульянов-Ленин на всю державу заявил: «Как царь с нами, так и мы с царем», и его хорошо расслышали. Даже богатые предприниматели заявили, что после 9 января 1905 года революция в империи неизбежна, и намного увеличили свои взносы – пожертвования в кассы революционных партий, которые после расстрела у Зимнего располагали десятками тысяч рублей. Деньги пошли в народ, революционное движение размашисто охватило державу. Царь дал петербургскому генерал-губернатору диктаторские полномочия для борьбы с революцией и, она, конечно, начала разгораться как пожар в сухом лесу.

К Азефу в Париж из многих городов, в которых действовали его боевики, летели десятки донесений о готовящемся революционном взрыве, и он добросовестно передавал их в Департамент полиции, прекрасно понимая, что не в коня корм. «Суровый революционер, непреклонный террорист и азартный игрок человеческими головами» прекрасно понимал, что происходит в империи. Донесения его террористов из всех сфер общества были точны и всеобъемлющи, а потому ужасали.

В обществе уже совершенно открыто говорили, что Николай II с трудом терпит людей, которых он считает выше себя в умственном и нравственном отношении, и использует их только в случаях крайней необходимости. Ему нравятся только люди, менее даровитые, чем царь. Император молчаливо всем говорил: «Моему нраву не препятствуй!», а в обществе мог вслух заявить: «А мне какое дело до общественного мнения». Везде говорили, что «царь, не имеющий царского характера, не может дать счастья стране», а «императрица Александра Федоровна руководит волей и склонностями государя и больше всего виновата в том, что царствование Николая II так несчастно для него и для России». Даже министры говорили, что правительство и общество находятся в противоположных лагерях, и это давно произошло по вине самодержавия, которое с размаху и со всей дури влетело в позорно проигрываемую войну с маленькой Японией, и, конечно, государство в таком несусветном положении существовать не может. Либералы, инакомыслящие и столпы самодержавия говорили, что ближайшим последствием «ребяческого» правления многомиллионной революцией будет революция, давно «подготовленная полицейско-дворянским режимом, или, вернее, полицейско-дворцово-камарильным режимом».

Председатель Комитета министров Сергей Витте писал о Николае II, который страстно хотел получить эти бумаги и навсегда оставить их в одном экземпляре: «Бедный и несчастный государь! Что он получил и что оставит? И ведь хороший и неглупый человек, но безвольный, и на этой черте его характера развивались его государственные пороки, да еще какого самодержавного и неограниченного». Николай II на государственных советах мог легко сказать, что «я никогда, ни в каком случае не соглашусь на представительный образ правления, ибо я его считаю вредным для вверенного мне богом народа». В обществе сразу же заговорили, что тот государь, который царствует неограниченно, не должен допускать безумных ошибок, и в любом случае должен их признавать, а не прощать своему народу несуществующие вину. О Николае II говорили, что когда он совершает очередную глупость, то тут же заявляет, что он неограниченный государь и отвечает только перед богом, а когда его глупости убивали его подданных, то все его сотрудники-сановники вдруг оказывались в этом виноваты, конечно, все, кроме самодержавного величества, которого подвели и обманули. В империи начала ХХ века эти благоглупости в крови уже не воспринимались обществом, которое в десятках газет заявляло: «Неограниченный монарх сам и лично отвечает за все, происходящее в империи, а его сановники ответственны только за неисполнение царских приказаний. Если императору нравится перекладывать свой отрицательный профессионализм на своих министров, то его власть должна стать ограниченной.

Дворцовая камарилья почему-то думала, что все в империи должно делаться только через нее, и, само собой, для нее. Политические невежды, заботящиеся только о набитии собственных карманов бюджетными деньгами, не понимали, что когда весь народ требует экономических и социальных реформ, а самодержавие ему в этом грубо-хамски отказывает, то народ выставляет уже политические требования, с помощью которых сам добьется экономических и социальных преобразований. Когда монархия начинает упираться, то начинается революция, в империи традиционно чрезвычайно кровавая. Если напряженная монархия душит революцию и продолжает вести себя в том же духе, в державе водворяется анархия. Зимнему дворцу было все равно, что революции происходили оттого, что монархия не удовлетворяет народные потребности, и из-за этого происходят революции, всегда сменяющиеся анархиями. Царю десятки раз говорили даже люди из ближайшего окружения, что он губит себя, свой дом и ранит империю, но царь продолжал качаться на политических качелях, забывая, что активно раскачивает всю империю, и это было совершенное проявление его натуры. В 1907 году Святополк-Мирский сказал Витте, что произошедшая кровавая революция, эти несчастья основаны на характере государя, которому ни в чем нельзя верить, ибо то, что сегодня он одобряет, завтра от этого отказывался и поэтому установить в империи спокойствие невозможно. Три отряда террористов в Киеве, Москве и Петербурге активно готовились на практике подтвердить эти высказывания.

У посланных в Киев трех боевиков, включая женщину, была очень трудная задача. Давид Боришанский, рабочий из Белостока и метальщик в убийстве Плеве, вынужденно обратился за помощью в местную эсеровскую группу и тут же попал в сферу наблюдения Киевского охранного отделения во главе с ротмистром Спиридовичем. Боришанский докладывал Азефу, что с самого начала работы в Киеве его группу преследовала неудача за неудачей. Все его попытки наладить политическое убийство раз за разом наталкивались на непредвиденные препятствия. Он высказал Азефу предположение, что полиция была предупреждена. Азеф здесь был не причем, это была работа местного провокатора. Спиридович вспоминал:

«Так как Боришанский обратился к некоторым из местных деятелей, то это дошло и до меня. Надо было расстроить предприятие и уберечь генерал-губернатора. Начали действовать. В комитет была брошена мысль, что убийство генерала Клейгельса явится абсурдом. Приводились доказательства, что поведение генерал-губернатора не подает никакого повода к его убийству. Эта агитация была пущена в киевский комитет эсеров и на тех, кого Боришанский мог привлечь в качестве исполнителей.

В то же время мы приняли меры наружной охраны генерал-губернатора. Наше наблюдение установило, что с Печерска за генералом ведется проследка двумя рабочими. Эту проследку мы демонстративно спугнули, показав этим усиленную охрану генерал-губернатора.

Все это я донес Департаменту полиции и сообщил ему, что если только в подготовке покушения будет участвовать местная организация, то я гарантирую его предупреждение. Если же за дело возьмется центр и будет действовать без участия местных сил, то тогда моя агентура окажется в стороне и покушение может легко совершиться. В этом случае мерой предупреждения может служить лишь учреждение личной охраны генерал-губернатора, на которую у отделения нет денег.

Департамент полиции в средствах на охрану отказал и лишь порекомендовал усилить агентурное освещение, разъяснив, что в нем вся сила. Директор Макаров вторично открыл Америку. Наша агитация против убийства и филерство на Печерске сделали свое дело. Те, кого подговаривал Боришанский, не согласились идти на убийство, отказался от него и сам Боришанский».

Азеф перевел Боришанского в Петербург, в отряд Швейцера, готовивший убийства Великого князя Владимира Александровича и Трепова. Поведение киевской охранки трудно объяснимо с точки зрения здравого смысла, но совершенно понятно, если смотреть со стороны его выгоды. Спиридович с помощью провокации легко мог арестовать всех киевских эсеров и очистить город от самых опасных для самодержавия революционеров-террористов. То, что улик не хватало, монархию не волновало со времен Павла I и по административной ссылке в Сибирь ежегодно отправлялись сотни и тысячи людей. Просто, если бы Спиридович арестовал всех эсеров сразу, он и награду бы получил одну, а потом жди год, когда Центральный Комитет восстановит свою киевскую группу. Охранке было выгодно арестовывать революционеров несколько раз в год, чтобы несколько раз в год получать чины, премии и ордена. То, что революционеры подтачивали устои империи, полицию интересовало лишь с точки зрения получения прибыли. Арест представителя эсеровского Центрального Комитета по каким-то причинам не заинтересовал Спиридовича, возможно он хотел дождаться более крупной революционной фигуры. Спиридович любил революционный размах, и за позднейшее липовое покушение на Николая II получил вне очереди полковника, а его подельник и по совместительству начальник Петербургского охранного отделения полковник Герасимов – даже генерала. Впрочем, активно приближали кровавую революцию все охранные отделения и жандармские управления империи. В конце апреля 1905 года киевская охранка арестовала на квартире студента Политехнического института Константина Скляренко «мастерскую взрывчатых снарядов» и, само собой, было награждено.

В Петербурге эсеровскому боевому отряду было также очень сложно работать. Двадцатипятилетний Михаил Швейцер, сын смоленского купца, входивший в тройку руководителей Боевой Организации, вскоре после приезда нарвался на провокатора, местного эсера Табарова, агента Центрального Комитета, пользовавшегося его полным доверием. Михаил Швейцер, он же Артур – генри Мак-Кулон, он же «Павел», мастер-взрывник с холодным и острым умом даже среди членов Боевой Организации отличался удивительным бесстрашием, особенно в самых опасных ситуациях. Эти черты характера внушали к нему у товарищей по партии «чувство почтительного удивления и нежной бережливости». Работавшая с ним в Петербурге П. Ивановская вспоминала: «Красивая, английского типа наружность, чистое безусое лицо, ясные синие детской чистоты глаза, сильно молодившие его лицо, разлитая интеллигентность во всех чертах его наружности резко выделяли его везде. Но в его движениях, словах, в манере передавать свою мысль, в обсуждении исполнения работы сразу чувствовался человек большой деловитости и характера. Твердая походка, твердое пожатие руки, спокойная, неторопливая речь, без многословия, глубокая обдуманность в мыслях старили его на много лет. Из немногих слов становилось ясным, что слабость, слюнтяйство он выносил с трудом. Работникам-новичкам его отношения были полны бережности и внимания, но пощады от него было ждать трудно».

Через день статского советника Татьяну Леонтьеву, вращавшуюся в высшем свете и принятую в доме петербургского генерал-губернатора Д. Трепова, Швейцер узнал, что 1 марта 1905 года на панихиду по взорванному «Народной волей» императора Александра II в Петропавловскую крепость приедут Великий князь Владимир, Трепов, министр внутренних дел А. Булыгин и его заместитель П. Дурново. Швейцер решил взорвать их на улице при подъезде к крепости. Все сановники вроде бы должны были приехать на панихиду по Троицкому мосту. Проблема была в том, что больше двух метальщиков мост визуально не выдерживал, а Швейцер хотел, чтобы их было двадцать. Нужно было изучать весь маршрут к Петропавловской крепости от штаба гвардии, дома губернатора и МВД. В террористах нехватки не было. Ивановская писала: «Успешно оконченное дело Плеве вызвало общий подъем, сразу принесший много новых работников, вошедших и желавших вступить в Боевую Организацию. Эти малоизвестные искренние люди, девушки и юноши, в огромном строительстве будущего желали быть, в лучшем случае, простыми каменотесами для возведения свободного и нового царства любви и братства. Они по силе своих способностей стремились ускорить выход вольный, правдой и любовью обвеянный свет, сдвинуть общими дружными усилиями давящую каменную глыбу, так долго и беспощадно приглушавшую в стране все яркое. Правительство, как желтая лихорадка или чума, сотни лет опустошало нашу скорчившуюся страну. При виде этого чудовищного людоедства, глумления над совестью, чье сердце не дрожало мстительной злобой против этой шайки убийц, укрепленных законом и человеческой глупостью. Казалось, еще небольшое усилие, еще удар, сильный, громовой, – и народ проснется и выпрямится, как растение в лучах солнца».

Десять боевиков под видом посыльных, извозчиков, уличных торговцев занимались выслеживанием сановных маршрутов весь световой и несветовой день. Наружным наблюдением руководил старый эсер Сергей Барыков, впервые арестованный еще в 1901 году в томской типографии. Швейцер в меблированных комнатах «Бристоль» готовил почти двадцать бомб и анализировал поступавшую информацию, бесперебойно поступавшую на угол Большой Морской улицы и Вознесенского проспекта. Татьяна Леонтьева забирала и хранила уже готовые бомбы и всю конспиративную переписку. Она докладывала Швейцеру все новости о заседаниях Комитета и Совета Министров, привычках Зимнего дворца, маршрутах сановников. Боевики жили в ужасных условиях петербургской бедноты, что вызывалось жестокими условиями конспирации. Ивановская писала об убийце уфимского губернатора Богдановича и участника убийства Плеве, своем старом товарище Егоре Дулебове, в январе 1905 года извозчике Петре Агапове: