Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

«Он был еще молод, силен физически, смел и упрямо настойчив в принятой на себя обязанности тянуть лямку извозчика. Коренастый, плотно сбитый, со «смекалистым» лицом крестьянина, прямой и бесхитростный, Петр как-то болезненно переживал потерю старых друзей-братьев, спаянных верой и единой опасностью.

Жил он, подобно всем нелегальным извозчикам того времени, тревожно. Мы ехали куда-нибудь далеко на окраину города, в пустынное место. Он оборачивался ко мне и делился своими переживаниями, всеми сомнениями, наблюдениями, успехами, конфликтами с полицейскими, указывал чересчур «шпиковские» районы: «Вот тут как будто черт их тащил в решете, да и рассыпал в изобилии».

Петр работал дольше других, но никогда не жаловался на действительно пакостную, прямо собачью жизнь, полную скверноты. Извозчичьи квартиры грязные, тесные, за много десятков лет отложившие на полу и стенах всю нечисть, вносимую ногами, одеждой и потными телами. Жилища эти неописуемы, их надо видеть. Спя на голом полу вповалку, не раздетые, они вынуждены порой тут же просушивать мокрые принадлежности своего туалета. Ночные извозчики, находя дневных еще спящими, одолеваемые сном, усталостью, валятся без разбору на спящих, сдавливая их, как поленья дров, толкая, давя. Дневной подымается, ночной торопится во всем своем одеянии втиснуться в свободную трещину. Для полноты этой «проклятущей жизни» надо прибавить еще неумолкаемый гомон, сутолоку, ругань раздраженных теснотой, ночные вставанья, чтобы задать корм лошадям и другие прелести бытия.

Совершенно в таких же условиях жили и наши извозчики, с прибавлением еще тревоги выдать себя невзначай высказанным мнением или поступком, несвойственным этой среде. Под конец стало заметно, что силы крепкого Петра падают. Несколько раз, проездивши с заряженными бомбами в экипаже, при любом толчке могшими взорваться, Петр возвращался неузнаваем, с осунувшимся лицом, с глубоко запавшими глазами.

Совсем накануне ареста он сказал: «Мы в кольце шпиков, нас, видимо, выследили, нужно как можно скорее кончать, или же я один со всем этим управлюсь». Арестованный 17 марта, Петр сидел в Петропавловской крепости и там сошел с ума. И в больнице святого Николая в 1908 году потухла эта молодая, хорошая, на редкость чистая жизнь».

Все было готово к взрыву на Троицком мосту утром 1 марта 1905 года. Всю ночь Швейцер вставлял запалы в двадцать бомб в гостиничном номере и думал, не упустил ли он чего-нибудь в расстановке террористов, на пути сановников к Петропавловской крепости. Это совмещение было свыше сил обычного и даже революционного человека. На какой-то бомбе Швейцер сломал хрупкую стеклянную трубочку взрывателя и взорвался. Номер 27 и все номера вокруг разнесло, включая нижний этаж с рестораном. В гостинице и доме напротив вылетели все стекла в тридцати шести окнах, тротуар и мостовая Вознесенского проспекта у «Бристоля» были завалены досками, обломками перекрытий и мебели. В сквере перед Исаакиевским собором вырвало решетку на расстоянии в двадцать метров, там же в нескольких местах лежал труп Швейцера.

Слух в взрыве мгновенно облетел Петербург. Полицейские эксперты без труда установили, что взорвалось огромное количество динамита. Департаменту полиции стало ясно, что в имперской столице готовился крупнейший террористический акт, и он бросил на расследование случившегося лучших сыщиков. Руководство петербургским боевым отрядом перешло к Борису Моисеенко, который решил ждать приезда в Петербург Бориса Савинкова, приходившего в себя после удачного взрыва в Москве Великого князя Сергея Александровича. Петербургское охранное отделение потребовало у местных провокаторов выдать боевиков, но после смерти Швейцера все связи оказались потерянными, а террористы успели сменить адреса. Фамилии в паспортах, по которым они жили, были известны только их обладателям.

Департамент полиции срочно вызвал в Петербург из Иркутска Николая Татарова, за участие в студенческих беспорядках давно высланного в Восточную Сибирь. В ссылке Татаров быстро сошелся со многими народовольцами и там же вступил в партию социалистов-революционеров. На первых порах он даже организовал в Иркутске тайную типографию, не раскрытую полицией и стал известен в революционных кругах как опытный конспиратор и идейный борец с монархией.

Ссыльно-безнадежная и бесперспективная жизнь на задворках империи за несколько лет сломала Татарова и генерал-губернатор Восточной Сибири жандармский генерал Кутайсов, хорошо знавший отца ссыльного, легко сделал его секретным сотрудником охранки с очень большим жалованьем. С конца февраля 1905 года Татаров, отпущенный из Сибири проведать больного отца, появился в Петербурге с массой писем и приветов от ссыльных народовольцев. Эсеры и бывшие народовольцы Г. Фриденсон и Н. Тютчев ввели его в курс партийных дел и дали адрес Ивановской, для которой было много писем, прекрасно зная, что она член Боевой Организации. За ней после взрыва Швейцера в «Бристоле» стали следить десятки лучших филеров Медникова. Вскоре весь петербургский отряд, безнадежно ждавший так и не приехавшего Савинкова, за две недели был выслежен. Ивановская писала: «В последние предарестные дни темной, подавляющей тучей опустилась над нами какая-то сила, обволакивающая паутина, и невидимый, смутно ощущаемый туман замыкал все вокруг, а из всего этого выдвигались порой скользкие, неясные типы, про которых покойный Щедрин говорил: «Скажи, скажи, гадина, сколько тебе дадено?» образовалось тягостное окружение, вырваться из которого не представлялось возможным. Бросить все и кинуться всем врассыпную – мы не могли и не имели права. Мы ждали, должны были ждать, в кое-кто из нас продолжал надеяться окончить то, на что было ухлопано изрядно сил и средств. Боевая Организация осталась без испытанного кормчего, терялась сплоченность, единство действия, приобретенное столькими жертвами. Надо было ждать. Каждый день мы ожидали возвращения уехавших за границу Савинкова и Азефа. Вопрос о ликвидации поднимался всеми, но большинство говорило, что мы сами решить его не можем, не имеем права снять с мест наблюдателей. Более твердые настаивали на более быстром окончании с выслеженными уже Треповым и Булыгиным. Было и в самом деле жаль бросить доведенную до конца работу, а главное – не было полномочий на ликвидацию. Большую дезорганизацию внесло то, что начал прибывать из разных мест народ, предлагавший свои силы на активную борьбу. Из Киева приехала целая группа, следившая за Клейгельсом. Приходилось со всеми иметь свидания, объясняться, давать советы. Сохранение всей организации стало трудной задачей. Татаров через Фриденсона знал мой и других адреса в Столярном переулке и в Петербурге. С ним Фриденсон вел конспиративного характера разговоры о доставке партии динамита. С 15 на 16 марта поздно вечером, за полночь, жившей со мной на одном этаже акушерке Ф. Кац, намеревавшейся стать хозяйкой конспиративной квартиры, явилась незнакомая дама и торопливо передала ей, что по телефону получено предупреждение о повальном «заражении» «Столярных номеров». По запоздалости оно для Боевой Организации уже не имело ни какого значения. Всюду уже появились юркие типы и доносился едкий запах охранки.

17 марта все члены Боевой Организации в Петербурге, а также многие лица, с которыми они просто хоть раз разговаривали, были арестованы. Всю ночь в главном городе империи шли десятки обысков. У Леонтьевой нашли бомбы, гремучий студень, динамит, порох, запалы, и она гордо объявила себя членом Боевой Организации партии социалистов-революционеров. У нее в квартире в хитроумном тайнике охранники обнаружили два десятка чистых паспортных бланков, пятнадцать паспортных книжек, три фальшивых паспорта, множество нелегальной литературы и квитанцию на банковскую ячейку в московский банкирский дом братьев Джамгаровых. В Москве ячейку тут же обыскали и нашли в ней шесть бомб, шесть запалов и ведро гремучего студня.

При аресте оказал сопротивление сын полковника Трофимова, которого жандармы смогли взять только тогда, когда у него кончились патроны. Он также назвал себя членом Боевой Организации. В четыре часа утра полицейские пришли к Ивановской:

«Когда Петербург окутывается мраком, в незапертую дверь ко мне постучались, и в один миг комната наполнилась шумной ордой, начавшей беспорядочно метаться по моей маленькой комнате, подобно спущенным голодным псам, все нюхавшей, всюду совавшей свои грязные лапы. В жизни мне не приходилось встречать людей, кто бы ни ощущал к процессу обыска и обшаривания, и к исполнителям этой гнуснейшей работы неимоверной гадливости. В помещении ничего преступного не оказалось. Часа через два меня везли уже в карете в узилище».

Из всего петербургского отряда в несколько десятков боевиков на свободе смогла остаться только Дора Бриллиант, незадолго до этого приехавшая из Москвы помогать товарищам. Официальные газеты от своего большого ума назвали революционно-полицейскую ночь «Мукденом русской революции», наивно думая, что самодержавие, наконец, победило. Департамент полиции передал в прессу списки арестованных, в которых Ивановская, взятая с чужим, но настоящим паспортом, была названа по своей реальной фамилии. В этот же день в партии эсеров поняли, что у них имеется серьезный провокатор и он находится в самом центре эсеровской борьбы. Делом нескольких дней для Центрального Комитета было обнаружить Татарова. Сановники и жандармско-полицейские генералы напрасно радовались своей пирровой победе. Террористы Боевой Организации, готовые навеки сгинуть в петропавловско-шлиссельбургских казематах, попали в них только на полгода и в октябре 1905 года уже вышли на свободу, потому что двери их тюрем пинком открыла русская революция, которую наряду с большевиками и меньшевиками Российской социал-демократической рабочей партии готовила и партия социалистов-революционеров. В ночь на 17 марта 1905 года совершенно напрасно радовались всякие и разные имперские столпы самодержавия, потому что совсем через немного дней начался их массовый отстрел. Эхо московского взрыва 4 февраля 1905 года вовсю гуляло по громадной державе. Уже не две тысячи социалистов-революционеров, а семьдесят тысяч эсеров атаковали самодержавие летом 1905 года. Давай, империя, арестовывай революцию. Кажется, у тебя что-то не получается? Кто бы мог подумать? Нечем думать? Ну тогда извини и прощай.

В начале 1905 года центром подготовки революции стала Москва. Сорокавосьмилетний великий князь Сергей Александрович, четвертый сын взорванного императора Александра II, участвовал в русско-турецкой войне 1877–1878 годов, командовал лейб-гвардии Преображенским полком, с февраля 1891 года стал московским генерал-губернатором и командующим Московского военного округа. Революционеры называли его революционно-черносотенным фанатиком и главой реакционной придворной партии. Сергей Александрович, женатый на сестре императрицы, оказывал сильное влияние на своего племянника-императора, особенно на внутреннюю политику империи. Когда революционеры активизировались, Сергей Александрович, как почти и все представители правящего дома, не любившие ежедневной практической работы, пожелал оставить пост московского генерал-губернатора, назначив вместо себя своего помощника Булыгина, но военным округом управлять продолжал. Великий князь являлся почти главным столпом самодержавия и решение эсеров его взорвать было безошибочным. Прибывшие в Москву с полной свободой действий Савинков, Каляев, Моисеенко, Куликовский и Бриллиант, чтобы не попасть под наблюдение охранного отделения, стали действовать автономно, не контактируя с местным эсеровским комитетом. Это было правильное решение.

У Сергея Александровича в Москве было несколько дворцов, Николаевский, Нескучный и генерал-губернаторский дом на Тверской улице, который он продолжал занимать. Моисеенко со сторожем в Кремле поднялся на колокольню Ивана Великого и осмотрел достопримечательности Москвы с птичьего полета. Получивший на водку сторож все показал, включая губернаторский дом на Тверской и сказал, что великий князь живет именно там, в самом, конечно, престижном месте древней столицы. Моисеенко и Каляев купили сани, лошадей и зарегистрировались в качестве извозчиков. Хранением и зарядкой бомб занималась Дора Бриллиант. Метальщиками Савинков определил Каляева и Куликовского.

Наблюдение за великим князем все пятеро боевиков вели весь световой день, встречались в цирке, манеже, трактире у Сухаревой башни. Каляев по паспорту был украинцем Осипом Ковалем, и в библиотеке изучил все о своей мнимой родине. Это спасло его, когда хозяин постоялого двора, где ночевал Каляев-Коваль, оказался его украинским земляком. Вскоре все боевики знали в лицо великокняжеских кучеров, управлявших эффектными рысаками только белыми вожжами. Три раза в неделю в одно и то же время Сергей Александрович ездил в Кремль. К новому году наблюдение за ним было закончено, все маршруты выяснены, но великий князь вдруг переехал во дворец в Нескучном саду. Савинков перевел всех своих боевиков на новые места наблюдения в Нескучном саду, у Калужских ворот, Москве-реке, Пятницкой, Большой Якиманке, Полянке и Ордынке. Великий князь три раза в неделю продолжал ездить в Кремль, в разное время, но всегда по Большой Полянке.

У Савинкова кончились деньги, Азеф не присылал, и после встречи с членом Центрального Комитета Н. Тютчевым Савинков решил установить контакты с московскими эсерами. Заместитель Азефа встретился с Владимиром Зензиновым и тут же попал под филерское наблюдение. Через два дня Зензинов был взят, но с Савинковым московские филеры, конечно, совладать не смогли. Английский барин очень элегантно и непостижимо исчез от кучи наружных агентов.

Бывший студент, а ныне московский уличный торговец в очках Петр Куликовский обсудил с Савинковым выезды Сергея Александровича, по средам и пятницам с двух до пяти часов дня ездившего в Кремль через Калужские ворота и по Большой Полянке. Покушение было назначено на 10 января, но после Кровавого воскресенья великий князь неожиданно переехал в Николаевский дворец. Наблюдение пришлось начинать сначала. Савинков не знал, что после ареста Зензинова, у которого нашли бумаги об эсеровском терроре, московская охранка обратилась в Департамент полиции за деньгами на личную охрану великого князя. Он уже не был генерал-губернатором, и А. Лопухин отказал в средствах, за что был потом с шумом и клеймом убийцы уволен. Это увольнение впоследствии и подтолкнуло его выдать Азефа Бурцеву и эсерам.

Николаевский дворец находился в Кремле, и террористы начали наблюдение в Кремле, из которого было несколько ворот-выездов, наблюдать за которыми людей не хватало. Извозчик Петр Моисеенко нагло встал с санями прямо у Царь-пушки, где извозчики никогда не стояли, но зато был хороший обзор. Кремль был набит охраной, но у них лень вперед них родилась и Моисеенко не трогали. После этого Савинковцы вместе с городовыми и филерами стали вести наблюдение прямо у ворот Николаевского дворца в Кремле. Великий князь в разные дни с разных выездов, но всегда с двух до пяти часов дня выезжал из своего дворца в дом генерал-губернатора на Тверскую улицу. Террористы не могли по несколько часов ежедневно с бомбами в руках караулить Сергея Александровича то ли в Кремле, то ли на Тверской, и стали читать все московские газеты, которые часто писали, что великий князь, например, завтра посетит богослужение, театр, больницу или богоугодное заведение. Савинков быстро выяснил, что газеты пишут не то, что будет на самом деле, а то, что им придет в голову. Савинков решил получить сведения из придворных кругов, и привлек к этому Татьяну Лебедеву, а также через журналистов и писателей стал знакомиться с князьями и графами, легко общавшимися с холеным и богатым англичанином, всегда говорившим, правда, по-русски, или по-французски. Савинков совсем не знал английского языка, но ему удавалось не показывать этого, и это было фантастическим везением для заместителя главного террориста империи. В Москву из Петербурга приехала Ивановская и познакомила Савинкова через писателя Леонида Андреева с одним придворным князем-либералом, занимавшем высокое положение в Москве, и одновременно бывшим одним из руководителей кадетской партии. Все обещали дать точные сведения о поездах Сергея Александровича, но не давали ничего. Савинков решил больше не тратить времени на чужих Боевой Организации людей и все сделать самому. В конце января он прочитал в официальной газете, что 2 февраля вечером великий князь посетит в Большом театре спектакль в пользу Красного Креста. Дора Бриллиант привезла из Юрьева в Москву динамит и 1 февраля пятеро савинковцев были полностью готовы к политическому убийству.

В «Славянском базаре» на Никольской утром 2 февраля Дора Бриллиант зарядила две бомбы для Каляева и Куликовского. В семь часов вечера Савинков встретил Дору на Никольской улице у «Славянского базара», в Богоявленском переулке переложил их из Дориного пледа в свой портфель, в Большом Черкасском переулке сел в сани к извозчику Моисеенко, на Ильинке аккуратно и передал бомбу ждавшему его Каляеву, а затем передал бомбу на Варварке ждавшему его Куликовскому. В восемь часов вечера Каляев встал с бомбой в узелке на Воскресенской площади у городской думы, а Куликовский у проезда Александровского сада, где находился и Савинков. Два крестьянина в поддевках, картузах и высоких сапогах держали бомбы в ситцевых платочках, и только мимо них мог проехать из Никольских ворот в Большой театр великий князь Сергей Александрович. Увидев медленно приближавшуюся карету, Каляев быстро пошел наперерез, увидел внутри кроме объекта еще и его жену Елизавету Федоровну и двух ее маленьких племянников, бомбу бросать не стал и быстро свернул в сторону. Карета с великим князем проехала к Большому театру, а Каляев подошел к Савинкову в Александровский сад, и сказал, что с детьми Сергея Александровича убивать было нельзя. Савинков ответил, что Каляев поступил правильно, потому что партия не считает возможным подобное убийство. Савинков, Каляев и Куликовский с бомбами пошли к Большому театру, надеясь перехватить Сергея Александровича после спектакля одного.

Великий князь уехал из театра с семьей и Савинков вернул обе бомбы Доре Бриллиант. Моисеенко сказал товарищам, что 4 февраля, в пятницу, Сергей Александрович должен поехать на Тверскую, в генерал-губернаторский дом. Каляев и Куликовский на день выехали из Москвы, чтобы вернуться в город 4 февраля утром. В час дня этого дня Савинков у «Славянского базара» опять взял у Доры две заряженные бомбы. Каляев ждал Савинкова в Юшковом переулке. У Куликовского не выдержали нервы и он отказался от участия в покушении. Времени на раздумье уже не было, Савинков, Моисеенко и Каляев быстро переговорили и решили нападать с одной бомбой. По техническо-конспиративным причинам ни Савинков, ни Моисеенко в тот же день не могли стать вторыми метальщиками. Каляев шел в атаку на великого князя один: «если он поедет, я убью его».

Сергей Александрович всегда около двух часов дня выезжал из Кремля через Никольские и Иверские ворота и по Тверской ехал к генерал-губернаторскому дому. Около двух часов дня Савинков и Каляев по Ильинке вышли на Красную площадь, поцеловались и один с бомбой к Никольским воротам, а второй вошел через Спасские ворота в Кремль и остановился у памятника Александру II. Карета великого князя уже стояла у дворцового подъезда. Каляев тоже вошел в Кремль и находился на половине дороги от дворца к воротам. Савинков быстро пошел на Кузнецкий мост, встретился там с Бриллиант и вместе с ней двинулся назад в Кремль. В половине третьего часа дня 4 февраля 1905 года Каляев в поддевке, высоких сапогах и барашковой шапке увидел карету Сергея Александровича. Он дал карете приблизиться, внезапно рванулся с места и с разбега швырнул бомбу в платочном узелке точно под дверцу с расстояния менее трех метров.

Сергей Александрович был разорван, кучер убит, карету разнесло. Звук взрыва был слышен по всему центру древней столицы. К Кремлю бежали люди. Савинков и Бриллиант у булочной Филиппова на Тверской сели в сани к извозчику Моисеенко и уехали от Кремля. Дело было кончено.

Оглушенного и раненного, но оставшегося в живых Каляева схватили очнувшиеся, на удивление, кремлевские полицейские. Посаженный в Бутырскую тюрьму, в камеру, где держали Пугачева, он писал своим товарищам, уже знавшим, как и вся империя, что Каляева в открытых санях везли в Бутырку, он громко кричал: «долой царя, долой правительство»:

«Против всех моих забот 4 февраля я остался жив. Я бросал с расстояния четырех шагов, не более, с разбега, в упор, был захвачен вихрем взрыва, видел, как взрывалась карета. После того, как облако рассеялось, я остался у остатков задних колес. Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо, сорвало шапку. Я не упал, я только отвернул лицо. Потом в шагах пяти от себя, ближе к воротам, увидел комья великокняжеской одежды и обнаженное тело. Шагах в десяти за каретой лежала моя шапка. Я подошел, поднял ее и надел. Я огляделся. Вся моя поддевка была истыкана кусками дерева, висели клочья, и она вся обгорела. С лица обильно текла кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого вокруг не было. Я пошел и в это время сзади послышалось: «держи, держи», – на меня четь не наехали сыщичьи сани, и чьи-то руки овладели мной. Я не сопротивлялся. Вокруг меня засуетились городовой, околоток и противный сыщик. «Смотрите, нет ли револьвера, ах, слава богу, и как это меня не убило, ведь мы были тут же» – проговорил, дрожа, этот охранник. Я пожалел, что не могу пустить пулю в этого доблестного труса. «Чего вы держите, не убегу, я свое дело сделал» – сказал я и понял, что оглушен. Мы поехали через Кремль на извозчике, и я стал кричать: «Долой проклятого царя, долой проклятое правительство, да здравствует свобода, да здравствует партия социалистов-революционеров!»

Меня привезли в городской участок. Я вошел твердыми шагами. Было страшно противно среди этих жалких трусишек, и я был дерзок и издевался над ними. Меня перевезли в Якиманскую часть, в арестный дом, и я заснул крепким сном».

Центральный Комитет партии эсеров и все губернские группы выпустили воззвание о взрыве 4 февраля, заявив, что нельзя чувствовать жалости к тому, кто никогда не испытывал ее к другим, сожалеть о пролитой крови того, кто безжалостно потоками проливает кровь подданных. По империи, не затухая, а только разгораясь, катилось эхо эсеровского взрыва, и все знали, что Каляев не стал взрывать семью великого князя, говорили о посещении его в тюрьме женой убитого Елизаветой Федоровной, которой он заявил, что ему больно было причинить ей горе, но он исполнил свой долг. В обществе говорили о простой и благородной личности террориста, наивно мистически верившего в великое дело революции. Орган Центрального Комитета партии эсеров «Революционная Россия» писал о своем очередном политическом убийстве:

«На месте казни лежала бесформенная куча, вышиной сантиметров в тридцать, состоявшая из мелких частей одежды, кареты и изуродованного тела. Публика, человек тридцать сбежавшихся первыми, осматривала следы разрушения. Некоторые пробовали высвободить из-под обломков труп и зрелище было подавляющее. Головы не оказалось. Из других частей можно было разобрать только руку и часть ноги. В это время выскочила Елизавета Федоровна в ротонде, но без шляпы, и бросилась к бесформенной куче. Все стояли в шапках. Княгиня это заметила. Она бросалась от одного к другому и кричала: «Как вам не стыдно, что вы здесь смотрите, уходите отсюда». Лакей обратился к публике с просьбой снять шапки, но на толпу ничего не действовало, никто шапки не снимал и не уходил. Полиция минут тридцать бездействовала, заметна была полная растерянность. Очень не скоро появились солдаты, отодвинули публику и оцепили место происшествия».

В обществе цитировали слова Каляева, говорившего, что он не имеет ничего общего с суеверием рабов и их лицемерных владык.

Каляева судили в апреле 1905 года в особом присутствии Сената, и опять множество людей слушали, что эсеровский террорист считает себя не подсудимым, а пленником, взятым в бою между революционной и самодержавной армиями. Сын околоточного надзирателя на всю державу заявил, что совсем скоро с насилием покончит торжество социализма. Приговор был очевиден и Каляев писал из тюрьмы товарищам по партии свое последнее письмо: «Я сделал все, что мог, для того, чтобы 4 февраля достигнуть победы, и счастлив сознанием, что выполнил долг, лежавший на всей истекающей кровью России. Я отдал всего себя делу борьбы за свободу рабочего народа, и пусть смерть моя венчает сое дело чистой идеи. Умереть за убеждение – значить звать на борьбу, и каких бы жертв не стоила ликвидация самодержавия, я твердо уверен, что наше поколение кончит с ним навсегда. Это будет великим торжеством социализма, когда перед русским народом откроется простор новой жизни, как и перед всеми, кто испытывает тот же вековой гнет царского насилия. Вся жизнь мне лишь чудится сказкой, как будто все то, что случилось со мной, жило с ранних лет в моем предчувствии и зрело в тайниках сердца для того, чтобы вдруг излиться пламенем ненависти и мести за всех. Обнимаю и целую вас всех».

Ивана Каляева несколько раз пытались дискредитировать и ошельмовать, но делали это как всегда, и поэтому число молодых членов партии эсеров быстро росло. В ответ на слухи о его помиловании Каляев писал министру юстиции: «Как революционер, верный преданиям «Народной Воли», я считаю, что долг и совесть моя приказывает мне отказаться от помилования».

5 апреля на суде Каляев заявил судьям и прокурору, что они наемные слуги капитала и имперского правительства, а он – народный мститель и социалист-революционер. Его постоянно, конечно, прерывали и вообще вывели из здания суда. Каляев все равно смог сказать все, что задумал, и империя услышала его судебную речь, ахнувшую по самодержавию.

«Нас разделяют горы трупов, сотни тысяч разбитых человеческих существований и целое море крови и слез, разлившееся по всей стране потоками ужаса и возмущения. Вы объявили войну народу, мы приняли вызов. Взяв меня в плен, вы теперь можете подвергнуть меня пытке медленного угасания, можете меня убить, но над моей личностью вам не надо суда. Между нами не может быть почвы для примирения, как нет ее между самодержавием и народом. Мы все те же враги и я не признаю в вас моих судей. Пусть судит нас не рабье свидетельство сословных представителей по назначению, не закон, облеченный в сенаторский мундир, не жандармская подлость. Пусть нас судит свободно и нелицеприятно выраженная народная совесть. Пусть нас судит эта великомученица истории – народная Россия.

Я не признаю ни вас, ни вашего закона. Я не признаю центральных государственных учреждений, в которых политическое лицемерие прикрывает нравственную трусость правителей и жестокая расправа творится именем оскорблений человеческой совести, ради торжества насилия.

Но где же ваша совесть? Где кончается ваша продажная исполнительность? Ведь вы не только судите мой поступок, вы посягаете на его нравственную ценность. Дело 4 февраля вы не называете прямо убийством, вы именуете его преступлением, злодеянием. Вы дерзаете не только судить, но и осуждать. Что же вам дает это право? Не правда ли, благочестивые сановники, вы ни кого не убили и опираетесь не только на штыки и закон, но и на аргументы нравственности. Вы готовы признать, что существуют две нравственности. Одна для обыкновенных смертных, которая гласит: «не убий», «не укради», а другая нравственность политическая, для правителей, которая им все разрешает. И вы действительно уверены, что вам все дозволено и что над вами нет суда…

Но оглянитесь: всюду кровь и стоны, война внешняя и война внутренняя. И тут и там пришли в яростное столкновение два мира, непримиримо враждебные друг другу – бьющая ключом жизнь и застой, цивилизация и варварство, насилие и свобода, самодержавие и народ. И вот результат: позор неслыханного поражения военной державы, финансовое и моральное банкротство, политическое разложение устоев монархии внутри, наряду с естественным развитием стремления к политической самостоятельности на так называемых окраинах, а повсюду всеобщее недовольство, рост оппозиционной партии, открытые возмущения рабочего народа, готовые перейти в затяжную революцию во имя социализма и свободы и, на фоне всего этого, террористические акты. Что означают эти явления?

Это суд истории над вами. Это – волнение новой жизни, пробужденной долго накоплявшейся грозой, это – отходная самодержавию. Революционер, бросая в ответ на вызов к бою свою ненависть, может смело крикнуть насилию: я обвиняю. Но мне ставится в вину нечто большее. Меня обвиняют в том, в чем повинна вся Россия. Меня обвиняют в том, что я принадлежу к тайному сообществу, поставившем у себя целью насильственное ниспровержение образа правления в России, установленного основными законами, то есть насильственное ниспровержение самодержавия действиями одного тайного общества. Не отрицая своей принадлежности к Боевой Организации партии социалистов-революционеров, такое обвинение я считаю лишенным здравого смысла.

Прежде всего, в первой части этой формулы нет реальной правды. Точно вся Россия – это счастливейшая Аркадия, в которой все живут в мире и согласии, в условия жизни идеальны. Нет ни классовых антагонизмов, ни правительственного гнета, все довольны существующими порядками, установленными основными законами, и только злокозненное сообщество, именуемое Партией социалистов-революционеров, всеми силами стремится к их извержению. Ну, а коль скоро составилось такое «тайное» сообщество против самодержавия, значит, этим и оправдано существование прокурора и всех других экстренных мер в защиту «основных законов». Просто, коротко и ясно. Но не напоминает вам эта упрощенная формула обольстительного взгляда политиков охраны, по которому вся смута – дело злонамеренной группы революционеров, и стоит им взять в плен террориста и самодержавие спасено. Так шатко его существование…

Борьба против самодержавия ведется десятки лет ширококрылым фронтом всей трудящейся и мыслящей России, и не тайно, а совершенно явно. Какой же смысл приписывать монополию этой борьбы Партии социалистов-революционеров.

Наша партия не есть единственная организация для борьбы с существующим в России политическим строем. Более того, она не исключительно занята борьбой с самодержавием. Наша партия есть в России один из авангардов всемирного социалистического движения, выдвинувшийся в недрах патриархальной и царской России. Наша партия принимала участие в международном социалистическом конгрессе и, таким образом, получила официальное признание об одобрение своей деятельности со стороны верховного учреждения социализма. На партию социалистов-революционеров нельзя смотреть, как на тайное сообщество, ставящее себе единственной и исключительной целью свержение самодержавия. Мы не отказываемся от этой цели, но нужно точно установить наше место в ряду других революционных и оппозиционных движений в России, для того, чтобы понять природу и цели осуществляемого нами террора.