Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

Террор – только одно из орудий, одна из форм борьбы, принимаемых партией. Лишь в неразрывной, органической связи со всеми другими видами и средствами борьбы, террор служит, в итоге, цели ниспровержения существующего режима. Стачки, как форма непосредственного экономического столкновения эксплуатируемых рабочих с их прямыми угнетателями, как исходная точка для логического развития событий и столкновений рабочих со всем существующим строем; демонстрации, как открытое заявление своих политических убеждений и требований; аграрные волнения, как попытки осуществления прав рабочего земледельческого населения, попираемых веками; вооруженное сопротивление насилиям и репрессиям правительства, стремящегося подавить, растоптать, запугать поднимающиеся против него силы; террор, как отпор и как нападение, дезорганизующее правительство и облегчающее задачу натиска на него всеми средствами; вооруженное народное восстание, как венец всей этой системы борьбы – такова многосложная боевая тактика партии социалистов-революционеров, разносторонняя и идущая прямо к цели.

Я взял на себя свою часть дела в этой борьбе, которая закончилась успехом. Таким же успехом увенчается, несмотря на все препятствия, и деятельность всей нашей Партии, ставящей себе великие исторические задачи. Я твердо верю в это. Я вижу грядущую свободу возрожденной к новой жизни трудовой, народной России. И я рад, я горд возможности умереть за нее с сознанием исполненного долга».

Суд над Иваном Каляевым шел только один день и утром 5 апреля империя узнала его приговор, как обычно, написанный заранее:

«4 февраля 1905 года в городе Москве, в то время, когда Его Императорское Высочество великий князь Сергей Александрович проезжал в карете из Николаевского дворца на Тверскую, на Сенатской площади, на расстоянии 65 шагов от Никольских ворот, неизвестный злоумышленник бросил в карету Его Высочества бомбу. Взрывом, происшедшим от разрыва бомбы, великий князь был убит на месте.

По доставлению в ближайший полицейский участок окровавленного человека в изорванной поддевке, пытавшегося скрыться с места взрыва, задержанный человек, при котором оказался нигде не прописанный паспорт на имя витебского мещанина Алексея Шильника, объяснил, что он состоит членом Боевой Организации Партии социалистов-революционеров, по приговору которой он убил великого князя Сергея Александровича, и что звания своего он скрыть не желает.

Выяснено, что взрыв, которым был убит великий князь, последовал от брошенного метательного снаряда, который разорвался внутри кареты. Этот снаряд имел тонкую жестяную оболочку, раздробившуюся при взрыве на мелкие осколки, и что наибольшее действие снаряда из кизель-гур-динамита было кверху.

Паспорт на имя витебского мещанина Алексея Шильника оказался подложным. В судебное заседание были вызваны свидетели: мещанка Александра Каляева и старший околоточный надзиратель Варшавской городской полиции Федор Фернчук. Они признали в подсудимом – она родного брата, а он брата своей жены, вследствие чего подсудимый признал, что он действительно варшавский мещанин Иван Платонов Каляев.

Особое присутствие определяет: подсудимого варшавского мещанина Ивана Платонова Каляева, 28 лет, по лишению всех прав состояния подвергнуть смертной казни через повешение. Судебные издержки по делу возложить на обвиняемого».

Монархия попыталась создать общественное мнение, пытаясь говорить о том, что Каляев казнил не врага народа, а радетеля за отечество. Эсеры тут же ответили тысячами прокламаций:

«Великий князь был одним из видных представителей и руководителей реакционной партии, господствующей в России. Эта партия мечтает о возвращении к мрачнейшим временам Александра III, культ имени которого она исповедует. Ужасная Ходынская катастрофа и роль в ней Сергея были вступлением в злосчастное царствование Николая II. Расследовавший тогда причины этой катастрофы министр юстиции Пален сказал в заключение, что нельзя назначать безответственных лиц на ответственные посты. И Боевая Организация Партии социалистов-революционеров должна была безответственного пред законом великого князя сделать ответственным перед народом.

Чтобы подпасть под революционную кару, великий князь Сергей должен был накопить и накопил бесчисленное количество преступлений перед народом. Его деятельность проявлялась на трех разных поприщах. Как московский генерал-губернатор он оставил по себе такую память, которая заставляет бледнеть даже воспоминание о пресловутом Закревском. Полное пренебрежение к закону и безответственность великого князя сделали из Москвы поистине какое-то особое великое княжество. Преследование всех культурных начинаний, закрытие просветительских обществ, гонения на бедняков-евреев, опыты политического развращения рабочих, преследование всех протестующих против современного строя – вот в чем выражалась роль убитого как маленького самодержца Москвы. Во-вторых, он был главой реакционной партии, вдохновителем всех репрессивных попыток, покровителем всех наиболее ярких и видных деятелей политики насильственного подавления, всех народных и общественных движений. Еще Плеве советовался с ним, его другом был Сипягин, его ставленником был Боголепов, затем Зверев. Он боролся против слабой попытки смягчения железного режима Святополк-Мирским, объявляя, что «это – начало конца». Он привел на место Святополка своих ставленников – Булыгина и Трепова, роль которых в кровавых январских событиях слишком известна. Наконец, его третье поприще, где его роль была наиболее значительна, хотя и наименее известна. Это – личное влияние на царя. «Дядя и друг государев» выступает здесь как наиболее беспощадный и неуклонный представитель интересов династии».

По Петербургу были расклеены листовки со словами Каляева своим судьям: «Я счастлив вашим приговором. Надеюсь, что вы решитесь его исполнить надо мной так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции». Публичные казни монархия не совершала со времен процесса первомартовцев в 1881 году. Каляева перевезли из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую тюрьму и повесили там в ночь на 10 мая 1905 года. О казни стало известно только через десять дней, одновременно с сообщениями о позорном разгроме русской эскадры в Цусимском проливе. В Петербурге и губернских городах были расклеены листовки «Последний день Каляева»:

«Как всегда торчали из воды в этот день мрачные, угрюмые стены Шлиссельбурга. Много горя и страданий людских видели они, эти немые, бесстрастные свидетельницы ужасной страны. Река бушевала вокруг всю ночь, шумно Нева вздымала свои яростные волны, с силой ударявшиеся в выложенный из дикого плитняка крепостной вал. Стонал и выл ветер, но стены крепости уже привыкли к его унылым, надрывающим душу напевам и к шуму разъяренных волн, не давших уснуть несчастным обитателям таинственного острова. Но если стены привыкли к бурям, то на людей, особенно нервных, вой ветра и буря на Неве на этот раз действовала как-то особенно. Казалось, что и вой ветра и ярость волн говорили о том, что в крепости должно совершиться нечто ужасное даже для этого страшного места, полного мрачных преданий об ужасах таинственного былого.

Царское правительство потаенно убило Каляева в три часа ночи 10 мая. Мало того, оно десять дней скрывало от всей России свое злое дело. Погибший герой, мститель за попранные права трудового русского народа, не мог желать себе большего удовлетворения. Своими трусливыми действиями правительство признало себя подлым убийцей, скрывающимся под покровом ночной темноты, боящимся сознаться в свершенном им злодеянии.

Еще несколько ударов мощной руки борцов, подобных Каляеву, буревестников начавшейся революции, еще несколько этих сигналов к восстанию трудового народа, и под его напором свора палачей нашей родины уйдет в темное прошлое истории, полное страданий, унижений и бесчестья.

Слава тебе, светлый, счастливый товарищ!»

В имперских университетах студенты переписывали друг у друга стихи Ивана Каляева и вступали в партию социалистов-революционеров:

 
«Миг один – и жизнь уходит,
Точно скорбный, скучный сон,
Тает, тенью дальней бродит,
Как вечерний тихий звон.
Только сбросил с глаз повязки
Первых юношеских лет —
Миг – и нет волшебной сказки,
Облеченной в яркий свет.
Лишь за гранью сновиденья
Воскресает все на миг:
Жизни прожитой мученья
И мечты далекой лик.
Мы, ограбленные с детства,
Жизни пасынки слепой:
Что досталось нам в наследство?
Месть да скорбь да стыд немой.
Что мы можем дать народу,
Кроме умных, скучных книг,
Чтоб помочь найти свободу?
Только жизни нашей миг.
 
 
С вами сочтется народ
Барщины, цепи, налоги
Фабрики гнет крепостной,
Замки, казармы, остроги, -
Дружно снесем мы долой!
 
 
Слава великий идеям,
Слава бесстрашным бойцам!
Разве и мы не сумеем
Двинуться ратью к дворцам?
Равенства, братства, свободы
Знаменем всех осеня,
Бросим мы в мрачные своды
Свет первомайского дня.
Грянем мы сомкнутым строем,
Царство насилья снесем:
Все на земле перестроим,
Все на свой лад заведем!
 
 
Под гнетом тягостных цепей
Средь малодушных, беззаботных
Здесь мрут в нужде сыны полей,
Здесь гибнут семьи безработных.
Там, на чужбине роковой,
В угоду рыцарям разбоев,
Под сенью ночи грозовой,
Смерть косит тысячи героев.
 
 
Здесь – тихий плач сирот и вдов
И покаянные молитвы
Слепых, растерянных рабов
Смягчают ужас дальней битвы.
Там – стыд, отчаянье, позор,
Здесь – беззастенчивая лживость.
Но здесь и там – безумцев хор
Глушит преступно справедливость.
 
 
О край родной! О, мой народ!»
 

Вступающим в партию социалистов-революционеров пропагандисты давали читать протест Каляева в Сенат:

«Мой отец служил околоточным надзирателем в варшавской полиции. Это был честный человек, он не брал взяток, и потому мы очень бедствовали. Братья мои выросли рабочими, и мне одному посчастливилось попасть в университет. С юных лет я свыкся с интересами труда и нуждою, и вскоре стал убежденным социалистом. Я верил в свои силы, восторженно стремился к высшему образованию и имел честные намерения быть честным общественным деятелем, тружеником на пользу родному народу. Я заявил впервые себя публично во время студенческого движения в 1899 году в Петербурге. В результате я был исключен без права обратного поступления и выслан на два года под надзор полиции в Екатеринослав. Это было для меня тяжелым ударом, навсегда определившим мою судьбу.

На все прошения принять меня в университет, даже по истечении срока надзора, я получил холодный отказ. Близость моя с революционными деятелями социал-демократии и влияние народовольческой литературы указали мне выход из неопределенного положения человека, которому отказано в праве жить и развиваться. С тех пор я стал убежденным революционером.

В декабре 1901 года я принял участие в комитете партии социалистов-революционеров накануне декабрьской демонстрации, которая была рассеяна и изранена полицией. Я был готов ответить на это покушением на жизнь тогдашнего губернатора графа Келлера, который вообще буйствовал в губернии, но, будучи одинок, должен был оставить свое намерение. Террористические идеи глубоко запали мне в душу, и я искал их разрешения в действии.

С жаждой знания, с жаждой такой деятельности, которая бы захватила меня всего, я уехал за границу, во Львов, где поступил в университет и занялся изучением революционной литературы. Там я определился окончательно.

Дело Балмашева было как раз моим делом, но, имея связи с социал-демократами, я решил принять участие в нелегальной деятельности, с целью найти себе соратников для открытой революционной борьбы. Летом 1902 года, во время переезда из Львова в Берлин, я был арестован германской полицией на пограничной таможне с революционными изданиями, и выдан русским властям. Выждав окончание этого неприятного для меня инцидента, я в октябре 1903 года уехал за границу. С тех пор до последнего дня я искал случая выйти в качестве террориста.

Мои непосредственные чувства в этом направлении, мои мысли питались вопиющими бедствиями, выпавшими на долю моей родины. За границей я испытал, с каким презрением все европейцы относятся к русскому, точно имя русского – позорное имя. И я не мог не придти к заключению, что позор моей родины, это – чудовищная война внешняя и война внутренняя, этот открытый союз царского правительства с врагом народа, капитализмом, есть следствие той злостной политики, которая вытекает из вековых традиций самодержавия».

Участие Бориса Савинкова в убийстве Плеве и Сергея Александровича недолго оставалось секретом для департамента полиции. В доме его родителей шли бесконечные обыски, доведшие его отца до сумасшествия, а старший брат Александр писал матери из нескончаемой якутской ссылки: «У меня нет веры в этих палачей. Они не отдадут свою власть добровольно. Не пожертвуют ни единой пядью своего благополучия во имя того, за что мы здесь страдаем! Зачем им давать конституцию, когда они сами в ней не нуждаются? Им она не нужна, и, чтобы получить ее, придется ее вырвать у них из горла!»

Отец Савинкова умер, а брат в ссылке застрелился. Заместитель Азефа написал свое слово о своем друге детства Янеке Каляеве и партия социалистов-революционеров издала эту брошюру большим тиражом:

«Бледный, он стоит передо мной, и его громадные, чистые и печальные глаза загораются новым блеском:

«Неужели нельзя силой? Неужели всегда «не убий»? Ведь они убивают? Ведь кровь льется рекой, часто невидимая, всегда невинная. Разве не кровь за кровь, не жизнь за жизнь? И разве не преступление молчать? Разве не стыдно жить? Разве не легче умирать и убивать? Кто решит? И все ли позволено? На что же тогда мы? Или это малодушие, боязнь смерти и преступления? Преступления ли?»

Прошло много времени. Жизнь бросала его, как осенний ветер бросает и гонит уже готовые умереть листья. И снова мы встретились на минуту:

«Теперь нет вопросов. Да-да и нет-нет. Да, нужно и можно. Нет – преступно и стыдно. Кровь взрывает кровь. Нужно и можно мстить. Стыдно и преступно ждать и радоваться жизни. И все-таки жизнь хороша, и смерть хороша. Нужно уметь любить и ненавидеть. Тогда все можно. Понимаешь, всё. И убить можно».

Из Акатуйской каторги вспомнил о своем товарище убийца Плеве Егор Сазонов и эсеры издали его памятные слова о Каляеве:

«Прежде всего, что в нем бросалось в глаза, это – общее впечатление внутреннего сияния. Широкий, благородный лоб и большие, светлые, пугавшие глубоким светом глаза, немного насмешливые и слишком проницательные, чтоб не смущаться под их взглядом. Худощавое лицо аскета, с улыбкой ясной и озаряющей:

«А мы с вами почему называемся революционерами? Неужели только потому, что боремся с самодержавием? Нет! Прежде всего, мы – рыцари духа. Мы боремся за новый мир, который мы обрели в наших мыслях. Мы уже видим стройные контуры нового мира – там все новое, прекрасное, – можем осязать их. Мы хотим снести вам идеал с неба нашей души на землю, не смущаясь тем, что он еще для многих непонятен. Наша задача – расчистить почву для нового мира, потому – долой вся старая рухлядь, и самодержавие в том числе.

Мы – люди будущего, люди новой мысли, новой нравственности. Прежде всего – революция в нашем духе, а затем в окружающем. Да не посмеет никто сказать про нашу организацию, что в нее идут люди, которым все равно нет места в жизни. Только тот имеет право на свою и чужую жизнь, кто знает всю ценность жизни и знает, что он отдает, когда идет на смерть, и что отнимает, когда обрекает на смерть другого. Жертва должна быть чистой, непорочной и действительной, а недаром, который самому обладателю опостылел и не нужен. Потому, прежде чем стучаться в дверь Боевой Организации, пусть каждый строго испытает себя: достоин ли он, здоров ли, чист ли? В святилище надо входить разутыми ногами».

Наша армия снова мобилизована. Каждый солдат на своем месте. Организация ведет правильную осаду неприятельской крепости. Враг силен, хитер и осторожен и еще реже, чем прежде, показывается из своей берлоги. Только самые необходимые выезды, нерегулярные, украдкой, под непроницаемой стеной охраны. Мы изучим позиции, соберем все данные, всю подноготную, и только тогда в штурм, верная встреча лицом к лицу, один удар без промаха.

Хуже всего городовые. Во истину трудно было переваривать их безграничную грубость и циничный произвол. Часто им хотелось ответить по настоящему. В Иване, Поэте, жили как бы две души: одна практика-революционера, другая – художника. Поэт был ценный работник. В его руках любая работа принимала оригинальный характер, он всегда оставался художником, всегда творил. Как исполнитель, он отличался самой строгой аккуратностью. Ему дня не хватало для работы. Он был вездесущ и часто поражал бесцельностью своих скитаний. По неуловимым признакам восстанавливал он звено за звеном целую цепь, которая вела к Цепному мосту. Встречался с министром там, где бы нам и в голову не пришло искать Плеве. Иван рассказывал мне: «Я очень популярен с лотком папирос. За то мне всюду дорога. Сами филеры покупают у меня папиросы, разговаривать при мне не стесняются. Вчера двое говорят: «Завтра нам отдых». Понимай, Плеве не выедет».

По условиям работы Поэт был изолирован, одинок среди громадного города, в неприятельском лагере. Зато, какая радость, когда случалось с ним поговорить. Под шумок грязного трактирчика, в пьяной толпе извозчиков и бедного люда, он, несчастный торгаш, и я, мещанин, решали мировые вопросы. Его душа была полнозвучной, на все давала свой отклик. Он говорил: «Либеральная пресса, общество… Трусы, рабы, слова не могут сказать, чтобы вслед за тем не ужаснуться собственной дерзости. Шаг вперед, два шага назад, и так безжалостны к чужой мысли. Требовалось дело, а не слово, пропаганда перестала удовлетворять».

Каляев болел любовью к народу, любил его совестливо, с жалостью говорил о темноте народной, и с грустной иронией о смешном в народных обычаях. В нем целостно соединялись нежная артистическая организация с бурным чувством ненависти к произволу, от которого страдал народ. Нежность силы и красоты – вот из чего была соткана душа поэта.

Для Ивана товарищ был воистину нечто священное. В конце он говорил: «Тратим столько энергии, искусства, и на что! Как подумаешь, становится страшно. Ужасная охота на человека! Проклятые! Они превращают нас в сыщиков. Я рад, что скоро конец, в нем награда за все. Хватит прятаться, выслеживать, там мы сойдемся в открытую, лицом к лицу, и посмотрим, кто побледнеет при виде врага. Моя ненависть крепнет день ото дня. Эта японская война! Гонят народ, как на бойню, и никакого протеста. Повальная эпидемия глупости. Ни проблеска. Душно становится в этой атмосфере. Тоскуем по жизни. Светлая, умная жизнь, она затаилась и зреет в темноте, чтобы вспыхнуть ярким пожаром, когда придет ее черед. Ищешь в чужой толпе друзей, тех, кому принадлежит будущее. Всматриваешься в лица рабочих, студентов и думаешь: не он ли? Когда ходишь среди дворцов, создается иллюзия, как будто мы покинуты в битве с этими каменными громадами. У меня сжимаются кулаки при виде дворцов. О дворцы! Погодите, скоро задрожите вы там с вашими обитателями. Я часто думаю о последнем моменте, он уже начинает казаться близким, сбыточным. Мне бы хотелось погибнуть на месте, отдать все, всю кровь, до капли. Ярко вспыхнуть и сгореть без остатка. Смерть упоительна. Но есть счастье еще выше, умереть на эшафоте. Смерть в момент акты как будто оставляет что-то незаконченным. Весь развернешься, расцветешь и умрешь в полном цвете, как созревший колос. Чудесный, мистический брак с идеей. Я хочу излить на них все, что накипело на сердце, хочу заклеймить судей, поставить к позорному столбу самодержавную Россию, эту всесветную сводницу. А затем, умереть спокойно и гордо, со сладким сознанием, что все исполнено, вся чаша выпита. Иди на акт и потом на эшафот, умрешь, как будто дважды отдашь две жизни».

Обсуждались детали, предусматривалось все, что могло послужить помехой к победе. Самое опасное, если охрана окажется на высоте и не допустит близко к карете. Кидать издали – повторять рысаковскую неудачу. Необходимо прежде остановить лошадей, а потом кончать наверное. Иван хотел броситься с бомбой под лошадей и ручался к ним прорваться, сам себя приговаривая к верной и ужасной смерти, на клочки.

Настал последний день – 15 июля. Поэт пошел вторым, с мыслью покончить то, что начнет первый. Но посчастливилось сразу, и он ушел. Ушел, чтобы придти вторично. Мечта его исполнилась вся. Совершил блестящее дело. Путь от акта до эшафота прошел гордо и честно. И умер славно. Упал, как колос созревший, полновесный. Сказочное сочетание силы, нежности, красоты и святости.

Да живет вечно…»

Весной 1905 года партия социалистов-революционеров располагала армией в семьдесят тысяч бойцов, пропагандистов, агитаторов, боевиков, террористов. Партия социал-демократов Ульянова-Ленина, несмотря на внутренние разногласия между большевиками и меньшевиками, также была достаточно многочисленна и успешно действовала среди рабочих, разворачивая первую русскую революцию. Зимний дворец, уже вызывавший недовольство в обществе бездарно проигрываемой японской войной, был напуган, но не очень, так как не понимал неотвратимости надвигающейся бури, вызванной самим самодержавием. На следующий день после московского взрыва великого князя Сергея Александровича в Петербурге Николай II собрал Совет министров, попытавшийся поговорить о теоретической возможности привлечения народных представителей к законодательной деятельности. Новым министром внутренних дел был назначен главный советник взорванного князя, исполнявший обязанности московского генерал-губернатора А. Булыгин, видный представитель реакционной партии и противник любых реформ. Ему было поручено выработать положение о царско-державной государственной думе. 18 февраля газеты опубликовали Высочайший рескрипт, о том, что планируется и вот-вот начнется работа по «привлечению избранных от народа людей к участию в предварительных разработках и даже обсуждении законодательных предположений». Такие манифесты уже публиковались и ранее. Но ситуация в управлении империи оставалась прежней и неизменной, но в феврале 1905 года так действовать было уже нельзя. Державе грозил не обычный кровавый бунт части отчаявшихся подданных, не имевших никакой программы, а атака двух активно-революционных партий, поддерживаемых обществом и вызывавших сочувствие в народе. Тем не менее, Зимний дворец по своей вековой привычке с реформами решил тянуть до последнего, авось пронесет. Не пронесло. Еще можно было обойтись без несусветной горы многомиллионных трупов. Не обошлось. У Зимнего дворца, в начале ХХ века почему-то никогда не боявшегося пролития человеческой крови, такого желания не было. Между тем, созданный Петром и Екатериной Великими имперский запас прочности стремительно приближался к нулю.

Другие февральские манифесты не забыли призвать общество к борьбе с крамолой, газеты публиковали высочайший указ Сенату, который был должен возложить на Совет министров «рассмотрение поступающих от частных лиц и различных учреждений и организаций заявлений и ходатайств, касающихся усовершенствований государственного благоустройства и улучшения благосостояния». Чье благосостояние должно улучшиться, в указе не уточнялось, но общество давно знало эту социальную группу имперских подданных. Дело житейское.

Земства, экономические и профессиональные общества, городские думы активно обсуждали проблемы народного представительства в управлении империей, писали резолюции, адресы, петиции, заявки, проекты государственных преобразований. Революционные партии активно и плодотворно участвовали в очередном всеобщем возбуждении. Все понимали, что Зимний дворец в очередной раз испугался, и причиной испуга была террористическая деятельность Боевой Организации Партии социалистов-революционеров, чей руководитель и признанный вождь действовал в активном контакте с имперским Департаментом полиции.

Совсем скоро общество в очередной раз поняло, что самодержавие без народного мордобоя хронически неспособно к реальным и не только реформам, но и вообще к любым действиям на благо подданным. О народных проектах государственного переустройства говорили, что собака лает, а ветер носит. Монархия почему-то была уверена, что деятельность министра внутренних дел А. Булыгина даст ей возможность успешно и активно отдохнуть летом, ничем, по привычке себя не утруждая, но тут грянула гибель российского флота в Цусимском сражении. Это был неслыханный имперский позор, быстро создавший в державе революционную ситуацию. Эсерам стали подражать во многих губернских городах, поскольку успешные террористические акты у некоторых людей вызывают желание их повторить. Начальник Киевского охранного отделения, Александр Спиридович, пока еще ротмистр, так как еще не выдумал липового покушения на императора Николая II, писал:

«Революционные победы сразу же стали отражаться на общем положении и на секретных сотрудниках. Они всегда были термометром настроения: берет верх правительство – они энергичны и решительны, чуть начинает одолевать революция – они ни то, ни се, говорят неопределенно, думают об отъезде, вообще начинают шататься. Почувствовалось, что многие из осведомителей зашатались. Смелее стали вести себя по отношению к филерам и наблюдаемые лица. Это тоже был нехороший показатель. Все шло тогда влево. Конструкция как бы официально носилась в воздухе. Идейно самодержавие уже было похоронено нашей интеллигенцией.

В это время меня вызвал на свидание некий пожилой интеллигентный господин, предложивший за пятьсот рублей выдать динамитную мастерскую социалистов-революционеров, готовящих бомбы для срочного покушения. Я, конечно, сказал, что желаю ее захватить. Интеллигентный господин дал мне некоторые данные, и мы расстались. Как чуден и обширен божий мир, думалось мне, а людям все тесно. Опять бомбы, предательства, аресты. Неужели нельзя без этого? Ну что ж, будем бороться.

Поставленное наблюдение скоро взяло в проследку студента-политехника, учредили и наблюдение за его квартирой. По данным агентуры выходило, что в одной из лабораторий Политехнического института потихоньку для чего-то приготовляется гремучая ртуть. Дело было серьезное и щекотливое. Рано пойдешь с обыском – ничего не достигнешь и только провалишься. Прозеваешь момент – выйдет, как в Москве, катастрофа.

Однажды вечером пришедшие с наблюдения филеры доложили, что в квартиру наблюдаемого политехника был с большим свертком проведен студент, которого потом потеряли. Сам политехник много ходил по городу и, зайдя под вечер в один из аптекарских магазинов, вынес оттуда довольно большой пакет и с ним отправился домой, покрутив предварительно по улицам, где ему совершенно не надо было идти. К себе в ворота он зашел не оглядываясь, но минут через пять вышел без шапки и долго стоял и курил, видимо проверяя. Уйдя затем к себе, политехник снова вышел и снова проверил, нет ли чего подозрительного. На дремавшего извозчика и лотошника со спичками и папиросами он внимания не обратил.

Эти данные были очень серьезны. Политехник конспирировал больше, чем когда-либо и очень нервничал. Значит, он чего-то боится и у него происходит что-то особенно важное, не как всегда. Извозчик, который водил его целый день, особенно на этом настаивал.

Стали думать, не обыскать ли. Как бы ни пропустить момента, как бы ни вышло Москвы. Какой-то внутренний голос подсказывал, что пора.

Мы решили произвести обыск немедленно. Наскоро для замаскировки наметили еще несколько обысков у известных эсеров. Я съездил к прокурору, губернатору, взял ордера. Приготовили наряды и слесаря.

Через два часа наряд полиции с нашим офицером бесшумно проник во двор к политехнику. Офицер несколько запутался во входах, так что пришлось обратиться к дворнику. Заняли выходы. Офицер стучится в дверь политехника – молчание. Стук повторяется – опять молчание. Отдается приказ работать слесарю. Раз, два, здоровый напор – и дверь вскрыта мгновенно. Наряд быстро проникает в комнату.

В комнате настоящая лаборатория. На столе горит спиртовка, разогревается парафин, лежат стеклянные трубочки, пробирки, склянки с какими-то жидкостями, пузырек из-под духов с залитой водой гремучей ртутью, аптечные весы. Тут же железные коробки правильной формы и деревянные болванки для их штамповки, чертежи снарядов.

Офицер осторожно потушил спиртовку. Рядом на кровати тремя кучками аккуратно разложены: желтый порошок пикриновой кислоты, железные стружки, гвозди и какое-то сыпучее вещество. При тщательном осмотре, подтвержденным вызванным из Петербурга экспертом поено-артиллерийской академии оказалось, что у политехника было обнаружено все необходимое для сборки трех разрывных снарядов очень большой мощности. Каждый снаряд состоял из двух вкладывающихся одна в другую жестяных коробок, между которыми оставался зазор в сантиметр. Коробки закрывались жестяными задвижными крышечками. Внутренняя коробка наполнялась порошком пикриновой кислоты и прибавкой еще чего-то. В нее вставляли детонатор в виде стеклянной трубочки, наполненной кислотой. На трубочку надевался грузик, железная гайка. Свободное место между стенками коробкой заполнялось железными стружками и гвоздями. Снаружи снаряд представлял собой плоскую коробку объемом в грамм пятьсот чаю. При ударе снаряда обо что-то, грузик ломал трубочку, и находившаяся в ней кислота, действуя на гремучую ртуть и начинку малой коробки, давала взрыв. Железные стружки и гвозди действовали как картечь.

Политехник был застигнут за сборкой снаряда. Он уже успел залить парафином два детонатора и работал над третьим. Пикриновая кислота оказалась тем препаратом, который он купил вечером в аптечном магазине. Не явись мы на обыск той ночью, снаряды были бы заряжены и вынесены из лаборатории. Судьба!»

Члены Боевой Организации Партии эсеров в марте собрались в Женеве. Б. Савинков писал:

«Боевая Организация представляла собой в то время крупную силу, имела громадный престиж во всех слоях населения. Правительство ее боялось, партия считала своим самым ценным учреждением. Денег было довольно, в кандидатах тоже не было недостатка, организация окончательно окрепла, отлилась в твердую форму самостоятельного и подчиненного своим собственным законам отдельного целого. Она достигла того положения, к которому, естественно, стремится каждое тайное общество и которое единственно может гарантировать ему успех. Сознание этого основного успеха не покидало нас. Реальные силы организации были для тайного общества, несомненно, очень велики».