Читать книгу "Эсеры. Борис Савинков против Империи"

Савинков руководил нападением казаков Краснова на Петроград в конце октября 1917 года, но у большевиков было намного больше войск и все было быстро закончено под Гатчиной. Савинков прорвался на Дон к генералам Алексееву, Каледину, Корнилову и Деникину. Он говорил им: «Совершенно невозможно бороться против большевиков, не опираясь на крестьянство, что настоящая Россия в огромной степени – крестьянство. И надо бороться с Лениным, защищая интересы крестьянства, иначе борьбы закончится неудачей». В ответ он услышал: «Время демократии прошло, наступило время буржуазии и казаков». Савинков вернулся в Петроград и Москву, где создал тысячную подпольную офицерскую организацию. Пять тысяч офицеров «Союза защиты Родины и Свободы» действовали в тридцати российских городах.

Савинков мотался по городам и весям бывшей империи, готовя антибольшевистский переворот и его охранники стреляли по задерживающим его патрулям из револьверов, постоянно находившихся прямо в рукавах шинели. Летом 1918 года Савинков поднял восстание в Поволжье, но большевиков было намного больше, и его офицерские группы продержались в городах меньше месяца. Переодетого Савинкова арестовывали красные и водили на расстрел измученные красными крестьяне. Савинков поднимал их на антибольшевистское восстание и выслушивал ответы:

«Россию уничтожают? Уничтожают. Церкви грабят? Грабят. Вас расстреливают? Да. Хлеб отбирают? Да. Почему же вы не восстаете? Ты на фронте, в боях был? Был. Какой же бой без артиллерии? Это была правда».

Видя, что большевики кроваво побеждают, Савинков с отчаянием вступил рядовым в отряд полковника Каппеля, совершавший рейд по большевистской территории. Он активно участвовал во многих боях, но не долго, поскольку Каппель погиб, а большевики быстро взяли Казань, Симбирск, Самару, расстреляли Колчака и ликвидировали Сибирский фронт. Савинков выехал в Европу, где вел переговоры со странами Антанты о помощи генералу Деникину. Савинков писал командиру Добровольческой армии: «Я преклоняюсь перед Вашими подвигами, но смущен их безрезультатностью. Сила большевиков не в мощи их армии, а в слабости тех, кто с ними борется».

Борис Савинков понимал, что белым наступает конец. В начале 1920 года по приглашению польского генерала Юзефа Пилсудского он выехал в Варшаву. Он собрал там офицерские отряды в тридцать тысяч штыков. В Крыму еще держался Врангель с остатками Добровольческой армии, но Пилсудский запретил Савинкову вступать с ним в союз: «Соглашение между Пилсудским и Врангелем невозможно, потому что Пилсудский не считает Врангеля достаточно авторитетным». Вместе с отрядом генерала Булак-Балаховича Савинков совершил набег на Беларусь и закончил свою деятельность на благо Белогвардейщины: «После Октябрьского переворота я думал: «Это захватчики власти, народ не с ними. У большевиков развал, бандитизм, убийства, беспорядок, у белых будет порядок, дисциплина, идейность, не будет убийств. Все оказалось глубоко неверным».

В Европе Савинков создал «Информационное бюро» и продолжал действовать против большевиков. Он быстро, в 1921–1922 годах написал книги «Моя борьба с большевиками» и «накануне новой революции»:

«Есть леса, есть партизаны, есть поднимающееся русской крестьянство. Лучше умереть с оружием в руках, чем признать власть коммуны, отречься от родины, и примериться с поруганием свободы. Наша матушка Россия таинственна. Чем хуже, тем ей лучше. Ей не доступен язык ума. Она понимает только нагайку и наган. Мы теперь с ней разговариваем только на этом языке, теряя последние признаки гнилых, мыслящих русских интеллигентов. Чтобы победить «красных», нудно сначала победить «белых». Савинков писал и писал призывы у крестьянской революции, выступал против династии Романовых, говорил, что «сам черт сломит ногу в русском буреломе», что Россия должна стать Конфедерацией: «Я знаю, что революция крестьян и казаков стоит в России на пороге расцвета. Я верю, что в результате этой революции Россия, страна помещиков, сегодня коммунистов, завтра станет страной мелких частных собственников, где не будет ни царя, ни наместника, ни комиссаров, ни Совета, ни Чрезвычайной комиссии, – страной свободной, сильной и богатой».

Савинков учредил в Варшаве «Народный союз защиты Родины и Свободы», в который вошли русские, украинские, белорусские борцы с большевизмом. Он заявил, что в борьбе красными хороши все средства и он, Борис Савинков, сметет Советскую власть. Он работал так, что ВЧК занималась четь ли не только его агентами в России, а Совет Народных Комиссаров послал дипломатическую ноту Пилсудскому, требуя выслать Савинкова из Польши.

Борис Савинков сам уехал в Париж. Он встретился с Бенито Муссолини, который подарил террористу свою книгу. Савинков назвал его фигляром от политики. Он не раз вел переговоры с Черчиллем, Масариком, Бенешем. Савинков пишет и публикует повесть «Конь вороной»: «Вы, коммунисты, обещали «мир хижинам и войну дворцам». Вы жжете хижины и пьянствуете во дворцах. Все как прежде, как при царе, и нет ни какой коммуны, а только обман и звонкие фразы, и поголовное воровство».

В 1922 году Владимир Ульянов-Ленин приказывал своим верным ленинцам «расширить применение расстрелов» за все и вся, за пассивное отношение к Советской власти, за неуплату налогов. Перед уходом из политики в 1922 году Ленин заявил: «Террор нужно узаконить принципиально, формулировать как можно шире. Террор это средство убеждения». Для борьбы с теми, кто не орал радостно «Вся власть Советам» Советская власть активно использовала провокации и весь мерзко-подлый арсенал охранных отделений и жандармских управлений.

Провокация – по расширенной латыни означает форму полицейской деятельности, заключающаяся в предательском проникновении агентов полиции в революционные организации, с целью вызвать определенные революционные действия, заранее известные властям, и способствовать аресту революционеров. С 1880 по 1917 год Зимний дворец с охранными холопами использовали около сорока тысяч провокаторов. Это была тайная армия, построенная по всем правилам революционного подполья, с собственной системой конспирации, с кличками, с фальшивыми паспортами, даже школами провокаторов, явками, с провокаторами-начальниками Судейкиным, Зубатовым, Рачковским, Герасимовым. Полицейские провокаторы создавали динамитные мастерские, типографии, склады оружия, газеты и журналы. Благодаря государственному провокаторству революционное движение быстро стало массовым, а победа революции приблизилась.

Благодаря верным ленинцам, провокация в РСФСР стала активно использоваться в государственных преступлениях против личности – убийствах, доведениях до самоубийства, телесных повреждениях, побоях, незаконных насильственных лишениях свободы, оскорблениях, клевете. Во всех городах ГПУ создало огромное число кружков из своих агентов, ведших антисоветские разговоры. Всех, кто приходил на такие кружки, и открывал рот, поругивая большевиков, тут же оформлялся заговорщиком. В стране победившего социализма массово ликвидировались мыслящие люди. С помощью провокации был ликвидирован и Борис Викторович Савинков.

Гордый и романтичный террорист писал из Европы своим близким товарищам: «Я создам министерство совести. России такое министерство необходимо не менее чем просвещения и наук. Нашим террористам я такой поставлю памятник в Питере, что его будет видно из Финляндии». После 1922 года именно савинковский «Народный союз защиты Родины и Свободы» оставался одним из самых грозных противников Советской власти, и она приказала своим спецслужбам его уничтожить. Слишком популярной фигурой Савинков был в Европе, которая в тысячах экземплярах читала его книгу «Моя борьба с большевиками».

Летом 1922 года при переходе польско-советской границы был арестован эмиссар Савинкова, который выдал ГПУ его резидентуры в Смоленске и Москве. Сотни членов «Народного союза защиты Родины и Свободы» были арестованы и осуждены на процессах в Смоленске, Гомеле, Харькове, Киеве, Одессе, Туле, Самаре, Петрограде. По всей России в течение короткого периода времени были разгромлены савинковские организации и «Народный союз защиты Родины и Свободы» потерял опору в Советской республике.

В ГПУ решили заставить Бориса Савинкова поверить в существование в России большой и разветвленной подпольной антибольшевистской организации «Объединенный руководящий центр Либеральных демократов». Совсем недавно у Савинкова были тысячи верных и хорошо вооруженных людей, отряды в Польше, центры в Варшаве, Праге и Париже, но в течение 1922 года все рассыпалось, кроме небольших групп в центральных городах. Сотрудники ГПУ имитировали создание «ЛД» и направили своих представителей в цент Савинкова в Варшаве с предложением объединиться в борьбе с большевиками, которых очень раздражали статьи из савинковской газеты «За свободу», издававшейся в Париже:

«Мы начинаем новый этап борьбы с большевизмом, этим главным несчастьем человечества, и заявляем, что этот путь пройдем до конца. Мы не обманем надежды тех, кто верил нам. Мы держим в руках оружие и как никогда уверенны в победе.

Никакой реставрации монархии в России не будет, и пусть на это ни кто не надеется. Мы видим впереди только парламентскую Россию, и к этой цели мы приближаемся тысячами путей, ощущая ее близость и реальность. Вперед, с чистой душой и верой в нашу грядущую победу! Трагически заблуждаются те, кто готов за уничтожение большевиков заплатить русской государственностью, русским обществом, русской мыслью. Этим жалким пигмеям не дано знать, что главная сила спасения России находится в самой России и эта сила в свой час сметет с лица земли и большевиков и пигмеев, потерявших веру в свою родину».

Встречи и проверки Савинкова с представителями подпольных либеральных демократов за границей продолжались весь 1923–1924 годы. Правдоподобность мифа ГПУ подтверждали письма схваченных в России агентов Савинкова, у некоторых из них были взяты в заложники их семьи, фальшивыми разведывательными донесениями и сообщениями газет о псевдодиверсиях. Савинков предложил ЛД продумать возможность создания по образцу США Всероссийских Соединенных штатов. Доверенным лицам Савинкова в России создатели мифа ЛД сказали, что переворот в стране уже давно подготовлен, и если «Народный союз защиты Родины и Свободы» не хочет совместной работы, «Либеральные демократы» свергнут большевиков сами. Один из руководителей подпольщиков встретился в Париже с Савинковым, сказал, что у них нет опыта боевой работы, и предложил автору «Воспоминаний террориста» возглавить антибольшевистский заговор и восстание. Савинков решил поехать в Москву и разобраться с ситуацией на месте.

После перехода польско-советской границы в середине августа 1924 года Борис Савинков был арестован сотрудниками ГПу в Минске, перевезен в Москву и уже через десять дней судим – гордый террорист запираться не стал и сказал, что он действительно годы и годы боролся против большевиков. На официальном суде 26 марта Савинкову сначала объявили расстрел, но вдруг заменили его десятью годами тюрьмы. Все, что с Савинковым происходило дальше, документально и достоверно не подтверждено. По официальным данным он погиб, выбросившись из кабинета следователя на пятом этаже внутренней тюрьмы на Лубянке 7 мая 1925 года.

По всей Европе долго обсуждали судьбу Бориса Савинкова. Многие считали, что это тщательно спланированное убийство. Через пятьдесят лет точку в этом споре поставил Александр Солженицын: «В 1937 году, умирая в колымском лагере, бывший чекист Артур Шрюбель рассказал кому-то из окружающих, что он был в числе тех четырех, кто выбросили Савинкова из окна пятого этажа в лубянский двор! Так вторая загадка, необычайно милостивого приговора – развязывается грубой третьей.

Слух этот достиг меня, а я передал его в 1967 году М.П.Якубовичу, и тот воскликнул: «Верю! Сходится! А я то Блюмкину не верил, думал, что хвастает». В конце 20-х годов под глубоким секретом Блюмкин рассказывал Якубовичу, что это он написал так называемое письмо Савинкова Дзержинскому по заданию ГПУ».

Бориса Савинкова убили, а потом расстреляли его детей. Верные ленинцы никогда не знали колебаний, убивать кого-нибудь или нет. Конечно, убивать, и концы в воду. Нет человека – нет его возможной проблемы. После гибели знаменитого террориста Зинаида Гиппиус в Париже собрала и издала в Париже сборник его стихов, желая, чтобы они остались в исторической памяти:

 
«Гильотина – жизнь моя,
Каждый день казнят меня…
Гильотина – острый нож?
Ну так что ж?
 
 
Все не верно. Все ничтожно.
Все не нужно. Все темно.
И кружится безнадежно
Скучных дней веретено.
 
 
В тени полуденной платана
Фонтана звонкая струя….
Незаживающая рана
Душа погибшая моя».
 

В 1878 году император Александр III писал с русско-турецкой войны своей супруге Марии Федоровне, Дагмаре: «Интендантская часть отвратительна, и ничего не делается, чтобы ее поправить. Воровство и мошенничество страшное и казну обкрадывают в огромных размерах». Александр III не упоминал своего отца, как полноправного виновника очередного имперского позора, но выдающиеся российские историки лицемерить не стали.

С.М.Соловьев писал об Александре II: «Оно, реформирование империи, было бы легко при правительственной мудрости, но ее то и не было. Преобразования успешно проводятся Петрами Великими, но беда, если за них принимаются Александры Вторые». К Соловьеву присоединился В.О.Ключевский: «Одной рукой Александр II даровал реформы, возбуждал в обществе самые отважные ожидания, а другой – выдвигал и поддерживал слух, которые их разрушали. Все его великие реформы, непростительно запоздалые, были великодушно задуманы, спешно разработаны и недобросовестно исполнены».

Александр III все, что можно и нельзя сделал для приближения Октябрьской революции, но его сын, Николай II, сделал еще больше. Жена Александра III и мать Николая II Мария Федоровна говорила министру внутренних дел: «Они, подданные, дают советы, когда их об этом не просят – это ужасно!» при явном приближении русской революции императрица писала Сергею Витте: «Вы хотите сказать: государь не имеет характера императора? Это верно. Но ведь в случае чего его должен заменить брат Миша, а он имеет еще меньше воли и характера».

В 1915 году поручик Николай Мясковский, выдающийся композитор, писал во время отступления российской армии из только что занятых Карпатских гор своему другу, гениальному композитору Сергею Прокофьеву: «Что в армии царит вообще! Какая путаница, верхоглядство, неосведомленность, неспособность считаться с силами войск. Под Ярославом войска около суток не спали, были случаи, что сдавались от полного бессилия, изнеможенные. А неумение вести операции – кошмар!

У нас нет ни плана компании, ни вооружения, ни организации снабжения, ни войск. Есть невооруженные необученные банды, которые бегут от первой шрапнели, таща сапоги в руках. У нас нет вспомогательных войск. Аэропланы летают в тылу, тогда как германцы ими корректируют стрельбу. Автомобили первые удирают. Всякие санитарные отряды, особенно Всероссийского Земского Союза, бегут от опасной работы, как от чумы, да притом так организованы, что в госпиталях нет даже перевязочных средств, хирургических препаратов!»

В Первой мировой войне Россия теряла и теряла миллион за миллионом, а Николай II приближал и приближал кровавую революцию, назначая и назначая в правительство подонка за подонком. В обществе говорили, что к имперской трагедии быстро ведет «назначение министров царем по принципу их лояльности Александре Федоровне». Сестра императрицы Елизавета Федоровна в ноябре 1916 года писала царице: «Помни судьбу Людовика XVI и Марии-Антуанетты!» Французский посол Морис Палеолог докладывал в Париж: «Монархисты хотят объявить императора слабоумным и неспособным дальше царствовать, объявив царем наследника под регентством одного из великих князей».

Точку в истории династии и империи поставил Николай II, 26 февраля 1917 года распустивший Государственную Думу. В России началась всеобщая революция. Николай II отрекся в пользу брата Михаила, тот отрекся в пользу Учредительного собрания. 2 марта с Российской империей было закончено, и великий князь Николай Михайлович уверенно подвел итог: «Династия Романовых дискредитирована, народ ее не хочет».

3 марта 1917 года Исполком Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, в котором преобладали эсеры, выпустил приказ «Об аресте Николая II и прочих членов династии Романовых» и это было начало короткого их пути в Екатеринбург и Алапаевск. Уже через полгода в Смольном институте на втором этаже сидел невысокий, коренастый, лобастый мыслитель, руководитель победившей в революции партии, и думал, что ему делать с династией Романовых и бывшей Российской империей. Перед ним на огромном столе лежали документы и материалы о партии социалистов-революционеров. Лобастый мыслитель думал и думал об эсеровском феномене, думал и думал о терроре.

Лысоватый мыслитель читал эсеровские материалы о том, что против самодержавия восстали все слои населения, хотя и сам знал это по собственным ссылкам и тюрьмам. Его интересовало, как дочь генерала, стрелявшая в минского губернатора и полицмейстера и знаменитая левая эсерка, описывала состав арестованных в московской Бутырской тюрьме и Нерчинской каторге:

«Партии пересыльных, почти все административные, без суда, шли и шли со всех концов России, все в большем и большем количестве. Каждая партия на несколько дней останавливалась в Бутырках и шла дальше, а ей на смену уже в этот день приходила другая, третья, без конца.

Кого только эта населеннейшая гостиница в мире в те дни не видела в своих стенах. Беспечные молодые рабочие и учащиеся с фуражками набекрень, кричали, вдохновенно шагали огромной толпой по длинному двору из конца в конец с флагами и громким пением революционных песен и через день шли дальше и Нарымский и Туруханский края с громкими прощальными криками: «До свидания, товарищи, в свободной России!»

Степенно и молчаливо расхаживали по тюрьме бородатые крестьяне в пестрядинных рубахах, взятые прямо от сохи. В их глазах было жадное любопытство, задумчивая и таинственная сосредоточенность. Никакое приветствие не было так трогательно, как их молчаливый поклон.

Там и сям на тюремном дворе мелькали чиновники, потертые пожилые люди неопределенной профессии, откормленные господа с брюшками, даже священники. Приходили целые партии кавказцев, певшие горловатыми дикими голосами «кавказскую марсельезу». Прошел даже один казачий офицер, и как гордилась им тюремная толпа. Прошел один глухонемой рабочий, сосланный за агитацию на заводе в Архангельскую губернию. Без конца сыпались остроты по адресу тех, кого все ненавидели.

Заключенные делились на партийных – эсеров анархистов и эсдеков, беспартийных и невинноосужденных. Больше всех было влиятельных в народе социалистов-революционеров, большей частью террористов.

В каторжном быту соблюдалась заповеданное старыми поколениями борцов за свободу: товарищество, принципиальность, соблюдение при гнете от тюремной администрации революционного человеческого достоинства. Для этого был свой настоящий устав, не писанный, но оттого не менее вечный. Конвойные и тюремщики, серьезно распропагандированные, говорили, что им тяжело идти в партии, так как в партиях «не позволяют ни пьянствовать, ни в карты играть, ни в дома терпимости ходить».

Неписанный устав в тюрьме не позволял подавать прошения о помиловании, давать бить себя и товарищей без протеста, петь «Боже царя храни», не позволял фамильярничать с властями и пользоваться привилегиями, если их не было у других товарищей. Существовал отказ и полное воздержание от употребления водки, карточной игры, драк и разврата с уголовными женщинами. Большинство в тюрьме и на каторге быстро начинало понимать моральную привлекательность революционного устава, тем более что с ним считалась и тюремная администрация.

Впрочем, не все тюремщики были распропагандированы. Жестоким кошмаром прошли два первые дня и ночь после нашего неудачного покушения на губернатора Курлова. Побои, раздевание до рубашки, десятком городовых, жестоких и наглых, их издевательства, плевки в лицо под одобрение приставов и околоточных. Они подходили к дверному окошку, со смаком плевали в него и виртуозно-изощренно ругались. Мое избитое лицо, с затекшим глазом, с запекшейся кровью, доставляло им живейшее наслаждение, и даже жандармские офицеры провозглашали: «Как изволите поживать, ваше превосходительство». Приходили в камеру только для того, чтобы плюнуть в упор в лицо, так как через дверное окошко редко могли попасть в цель.

Нерчинская каторга за два века накопила в своих стенах неисчислимое количество человеческих слез и крови. Каждый камень и бревно в тюрьме, облипшие заразой, грязью, клоповником и брызгами крови от розог, вопили о безмерном страдании человека без надежды на другой конец, кроме смерти.

На Акатуе мы встретили партию мертвецов-каторжан, идущих с Амурской колесной дороги, символ человеческого правосудия и защиты государства от виновного или кажущегося им виновным члена общества. Эти шедшие с Амура назад за негодностью к работе люди были не только грязны, босы, с ног до головы покрыты вшами, коростой и болячками. Они все были тяжело больны, не дышали, а хрипели, не говорили, а сипели, и все до одного были убиты духовно. Амурская колесная дорога, шоссе, прокладываемое через болота и непроходимую тайгу, без средств и орудий производства, не одетыми, голодными и закованными в кандалы людьми на протяжении тысячи верст, – яркий пример превращения труда в пытку и надругательство над человеческим телом и душой. Так фараоны строили свои пирамиды. Это шоссе устлано трупами, кости людских скелетом могли бы заменять там щебень и камни. Каждый год русские тюрьмы слали партии за партией на Амур, и редкие счастливцы выходили оттуда обратно, хотя бы и покалеченными, а невредимыми – почти никто никогда. С человеческим материалом там не церемонились. Если этот материал пытался опротестовать ужас своей жизни и обороняться, то не было меры истязаниям и надругательствам над этим материалом. За побег расстреливалась вся десятка, где был беглец, причем для меньшей траты патронов девятку оставшихся ставили в ряд, стараясь винтовочной пулей пронизать весь ряд. Пуля, удачно пробившая два-три спинных хребта, часто застревала в следующей спине, и опять с проклятиями заряжалась винтовка.

Часто в чем-нибудь виновного ослушника раздевали до гола и привязывали к дереву, где скоро тучей начинала виться мошкара и насмерть заедала обезумевшего от пытки человека. Если казнимый снимался с дерева через час, то все равно его снимали уже помешанным.

В Алгачинской тюрьме политические заключенные принимали яд или разбивали себе голову об стену. Если заключенный приходил к доктору с просьбой полечить страшно загноившуюся от врезавшихся колючек от розог спину, то получал ответ: «не для того пороли».

После 1907 патриархального года настроение в сторону репрессий и удушения вольного духа на всей каторге стало сгущаться, приезжавшие из центра товарищи рассказывали о происходивших там ужасающих избиениях, расстрелах, порках. Царское правительство в России с 1907 по 1917 год целых десять лет занималось физическим истреблением пленных революционеров. Система полного удушения в централах и арестантских ротах была доведена до совершенства. Все было задергано и изнасиловано. Протесты не помогали, вызывая только жестокие усмирения. Самоубийства приветствовались, а при неудаче вызывали телесное наказание. При голодовках протеста заключенные просто умирали.

Попытки к побегу жестоко карались. Побег из Екатеринославской тюрьмы, когда тут же на тюремном дворе было застрелено и заколото двадцать девять заключенных товарищей, другие трагически-неудачные побеги из тюрем, обагренные кровью десятком убитых товарищей, только лишний раз заставляли содрогнуться всю страну ужасом бессильного безмолвного гнева и скорби».

Высоколобый мыслитель сам потерявший повешенного любимого старшего брата, хорошо знал убийственную жестокость самодержавия, и судьбы бывшей правящей российской династии была им давно решена. Его очень интересовал феномен эсеровского террора, так сильно повлиявшего на приближение и победу революции. Он взял материалы об отправке в Сибирь на каторгу семерых знаменитых женщин-террористок: дворянки Лидии Езерской, ранившей могилевского губернатора Н.Клингенберга, мещанки Фрумы Фрумкиной, пытавшейся перерезать горло жандармскому генералу в Киеве, крестьянки Анастасии Биценко, застрелившей бывшего военного министра и генерал-адъютанта В.Сахарова, работницы Марии Школьник, ранившей черниговского губернатора А.Хвостова, дворянки Александры Измайлович, ранившей минского губернатора А.Курлова, дворянки Марии Спиридоновой, застрелившей советника-карателя Г.Луженовского:

«Первые дни нашей дороги из Москвы в Сибирь нас встречали на станциях только маленькие группки – еще не знал, но очень быстро наш путь превратился в настоящее триумфальное шествие. Получалось, будто не осужденных везли под контролем на каторгу, а мы сами ехали по тысячеверстному пути с целью собрать ряд демонстраций и шествий и произвести таким образом смотр революционным силам, который дал блестящие результаты.

В Сызрани во время прохода нашего тюремного поезда стоял целый поезд солдат, едущих с Дальнего Востока домой. Они огромной кучей слушали нас, отвечая соответствующим гудением. Несколько раз старшие чины пытались их разогнать, но они стеной стояли перед нашими окнами. В их глазах самым популярным актом было, конечно, убийство Сахарова, поэтому Биценко они встретили долгим несмолкаемым «Ура».

То, что было в Кургане, прямо ошеломило нас своей грандиозностью. Из всех железнодорожных мастерских поспешно выбегали закопченные рабочие и с приветственными криками бежали к нашему вагону и огромной черной толпой, как один человек, кричали: «Да здравствует Спиридонова!»

Над огромной двухтысячной толпой громом падала песня «Отречемся от старого мира», развевались красные знамена, на которых можно было разобрать «В борьбе обретешь ты право свое». Начался грандиозный митинг. Говорила Спиридонова, как всегда удивительно легко, просто и сильно, выразительно музыкально. Говорили социал-демократы, взволнованно и страстно.

Протягивали к нашим зарешеченным окнам бесконечные коробки с конфетами, апельсины, печения, газеты, цветы без конца, деньги. Курганская демонстрация, очевидно, встревожила кого следует, и наш вагон перед большими станциями начали отцеплять от поезда и после его прохода быстро промахивать станцию. Первый такой опят был в Омске, но не удался.

Наш вагон остановили в восьми верстах от Омска. Когда наш вагон на всех парах прикатил в Омск, там стояла толпа рабочих тысяч в пять. У наших конвоиров потребовали всех нас выпустить на площадку вагона. Одна за другой выходили мы, отвечали на приветствия, говорили, называли себя, свое дело и принадлежность к партии эсеров. Всех нас вызвали на площадку и фотографировали: мы на лесенке вагоны, около нас только полковник, струсивший конвой и восторженная толпа.

Эта омская фотография была потом широко распространена по всей России. Наш вагон отцепили от поезда и еще десять верст везли руками. Мы давали тысячи автографов со своими фамилиями и террористическими актами каждой. Только через шесть часов мы остались одни в вагоне, сплошь завешенном и заставленном гирляндами и букетами цветов.

После Омска наш вагон отцепляли перед большими станциями и для охраны пригоняли целую роту солдат с офицером. На всех остановках, когда солдаты окружали наш вагон со всех сторон, мы все время разговаривали с ними и усердно их агитировали. Вероятно, поэтому их часто меняли.

На станциях распускали ложные слухи, что мы уже проехали. Люди расходились и нас маршей провозили насквозь мимо уже пустой станции. Обман, правда, удавался не всегда. Иногда толпа не шла на обман и упорно не расходилась. Нас, наконец, провозили без остановки, но наш вагон рабочие спускали с рельс.

Тяжелая встреча была в Красноярске. Громадная толпа, стиснутая многими солдатами и жандармами, глухо волновалась. Начались речи, какие речи! Призывы к борьбе среди тысяч горящих глаз. Толпу оттиснули и поезд тронулся. Толпа прорвала цепь и с криками побежала рядом с вагоном. С рабочими бежали солдаты с тупыми зверскими лицами и били их прикладами. Мы бессильно из-за решеток смотрели на эту дикую травлю.

Никогда не забыть Ачинска. В час ночи, как будто электрическая искра подняла нас на ноги. «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Я слышала эту песню десятки раз. В Ачинске мы слышали такую удивительную, рыдающую скорбь и великую, трагическую красоту, что она властно подхватила нас и унесла высоко-высоко над землей в царство великой скорби. На тускло освещенной платформе перед нашим вагоном стояла группа из пятнадцати человек и пела, а мы, прильнув к решеткам, слушали их.

Перед Иркутском мы стояли на полустанке около суток с ротой солдат вокруг, как всегда. Обман не удался, и под вечер, уже в сумерках, к нам из города пришла целая компания молодых эсеров, устроивших пикник на рельсах среди леса. Мы стояли у окон вагона, они перед окнами. Беседовали, пели хором. Они научили нас петь: «Беснуйтесь тираны, глумитесь над нами, и стыд и страх и смерть, вам, тираны».

Они страшно хотели пить после долгой дороги, и мы послали им с конвойными ведро холодной воды, кормили их бутербродами и конфетами. Такая роль хозяек за решеткой понравилась и нам и нашим гостям, и конвойным без конца бегавшим туда – назад с угощениями.

Помню станцию Зима, опять таки полустанок за ней, где нас остановили. Кругом глушь и тишина. Вдруг свисток паровоза. Резко останавливается примчавшийся поезд. Перед нашими окнами, как из-под земли, вырастает группа возбужденных, радостных рабочих. Со смехом рассказывают, как забрали себе целый поезд и уехали из-под носа жандармов. Мы выступаем, нас слушают с жадным вниманием. Они уехали так же шумно и весело, как и приехали. У Зимы все сто рабочих были арестованы поездом с солдатами. Остальные железнодорожные рабочие, узнав об аресте своих делегатов, всей массой пошли к месту их ареста требовать освобождения. Требование полицией было исполнено, освобожденные и освободители устроили на обратном пути настоящую демонстрацию.

По всему Забайкалью встречали Марию Спиридонову. Террорист, объявивший беспощадную войну всему, что не давало жить, дышать, расти просыпающемуся народу соединялся в ее лице с мученицей и страдалицей за этот народ. Как террорист, она шла в первых рядах, рядом с теми, кто должен был своими трупами проложить дорогу вперед, и несла в своей груди ту новую силу, которая не совсем понятна и страшна для двух третей народа. Но он была не только гордым мстителем за страдание народа. Она, как и он, придавленный, замученный вековым угнетением, до дня выпила горькую чашу унижения. Далеко не для всех еще был понятен тот огненный гнев террориста, что поднимал его руку «как будто бы все-таки на человека». Но муки были для всех понятны. Соединенные с силой и мощной красотой духа, они должны были вызвать и вызвали целый океан обожания и поклонения.