Текст книги "Идеальный парень"
![](/books_files/covers/thumbs_240/idealnyy-paren-215322.jpg)
Автор книги: Алексис Холл
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)
– Прости. Я… я очень рад, что ты пришел сюда со мной.
– Я тоже рад. Сто лет уже не пил бризеры «Бакарди». – Я сделал паузу, наслаждаясь его реакцией. – Да и с тобой тоже приятно было пообщаться.
– Я рад, по крайней мере, что нравлюсь тебе больше креветочного коктейля.
Я снова прижался к нему и игриво укусил за подбородок, который был весь такой упрямый и квадратный.
– Пора возвращаться.
– Вообще-то, – его щеки потемнели от румянца, – я с большим удовольствием отвез бы тебя домой.
– Зачем? Ты же не хочешь… Ой. Ой.
– То есть если для тебя это приемлемо.
Момент для таких шуток был не самый подходящий. Но я не сдержался.
– Кажется, ты говорил, что не будешь называть так свое домашнее порно.
– Я солгал, – ответил Оливер, слегка откашлявшись. – А теперь давай посмотрим, удастся ли нам извиниться и тихонько уйти.
Я слишком мало знал друзей Оливера, но почему-то был уверен, что нам вряд ли удастся сбежать из их дома, чтобы заняться сексом, не объяснив предварительно причину нашего бегства и не выслушав их комментарии на этот счет.
И я оказался абсолютно прав.
Глава 38
![](i_038.png)
Мы вызвали мини-кэб, отвечающий всем этическим нормам, и он нереально долго вез нас домой. Отчасти мне так показалось из-за того, что я, выражаясь по-научному, был сильно возбужден, но основная причина заключалась в моем волнении – чем больше я все обдумывал, тем сильнее начинал психовать. Оливер ясно дал понять, что относится к сексу очень серьезно, я же, напротив, прославился своим на редкость легкомысленным отношением к этому процессу. Разумеется, в глубине души я надеялся, что в конце концов он не устоит перед моей неприкрытой животной харизмой и сдастся, но теперь, когда так и произошло… мои чувства по этому поводу были не совсем такими, как я ожидал. Да, это было так здорово, сексуально, я ему нравился, и он мне очень нравился, но меня мучили сомнения: а что, если я облажаюсь? Что, если я недостаточно хорош для него? Никто из моих любовников на меня не жаловался, но, как говорится, дареному минету в рот не смотрят, и, возможно, те люди просто никогда не предъявляли ко мне особенно высоких требований. Впрочем, нечто подобное можно было сказать обо всех аспектах моей жизни.
Когда речь заходила об одноразовом перепихе, я всегда знал (и меня это вполне устраивало), кто кого должен довести до разрядки. И под этими «кто» и «кого» подразумевались «ты» и «сам себя». Только вот когда ты неравнодушен к кому-нибудь, то тебя начинает волновать такая чушь, как достаточно ли ты хорош для этого человека, что он чувствует по отношению к тебе и что для вас это значит. И, возможно, мы сейчас приедем в идеальный дом Оливера, ляжем на его идеальную простынь, займемся сексом и все пройдет… замечательно? Я уже как-то сказал ему, что в этом деле я просто великолепен, но он ответил, что ему этого недостаточно, а теперь и мне этого было недостаточно. Но что, если на большее я просто не был способен?
Оливер был слишком зациклен на правилах приличия, чтобы начать целоваться прямо на пороге дома, однако было видно, как он торопился поскорее зайти в дом. И едва мы оказались в прихожей, как он набросился на меня, словно на веганский брауни, прижал к себе и снова начал целовать. Я так радовался, что мы наконец-то перешли к поцелуям, но в то же время все, из-за чего я переживал в такси, стало еще более ужасающе реальным и неминуемым.
Видимо, таков был мой удел. Я годами отрывался по-черному, мои фотографии с завидной регулярностью мелькали на страницах желтой прессы, и вот я стоял здесь с парнем, который мне очень нравился, и я очень, очень хотел, чтобы он тоже разделял мои чувства, и в этот момент весь мой сексуальный опыт словно испарился, а я превратился в неуверенного подростка из фильмов Джона Хьюза[70]70
Американский кинорежиссер, сценарист и продюсер. Среди его работ «Феррис Бьюллер берет выходной», «Один дома», «Бетховен» и множество других.
[Закрыть]. Признаюсь, я не раз представлял себе, как у нас с Оливером могло бы это пройти, каким изобретательным и чутким любовником я буду, как сведу его с ума немыслимым многообразием сексуальных поз и движений. А вместо этого я цеплялся за него руками, терся об него и издавал, честно говоря, постыдные стоны. О боже. На помощь! Ну не могло быть все настолько замечательно!
Внезапно Оливер отпрянул от меня, и на пару ужасающих секунд я испугался, не отпугнул ли его чем-то. Но затем он поднял меня на руки, и я испытал настолько странное чувство, представлявшее собой нечто среднее между облегчением и страстью, что даже не поинтересовался у него, что он, черт возьми, делает, а вместо этого обхватил его ногами, как в порнухе. Он понес меня в спальню, демонстрируя при этом силу, которая была не удивительной для человека, придерживающегося столь здорового образа жизни. Все это происходило как будто в какой-то романтической фантазии, ровно до того момента, пока он не споткнулся о ступеньку и не уронил меня на лестницу.
– Эм, – сказал я. – Ой.
Со смущенным и очаровательным видом Оливер отодвинулся от меня, как автобус, въехавший в тупик.
– Прости. Сам не знаю, о чем я думал.
– Нет, нет, все круто. В какой-то момент все было очень сексуально и романтично.
– Ты не сильно ударился?
– Нет. Все в порядке. Только немного стыдно из-за того, что я такой тяжелый.
Разумеется, я шутил, но Оливер очень серьезно воспринял мои слова, было видно, что он не только боялся причинить мне физический вред, но и не хотел задеть мои чувства по поводу веса.
– Дело не в тебе вовсе. Просто я переоценил свои возможности по части лестницы.
– Рад это слышать. А теперь, может, прекратишь оправдываться и трахнешь меня?
– Я тебя трахну, Люсьен, – его голос был строгим, но теперь меня это уже совершенно не тревожило, – потому что я этого хочу.
Я посмотрел на него одновременно удивленным и бесстыдным взглядом.
– Погоди, я не подписывался на «Пятьдесят оттенков голубого».
– Нет, ты подписывался на меня. А теперь поднимайся наверх и ложись в постель.
И я… поднялся наверх и лег в постель.
Через несколько секунд в дверях появился Оливер, он снял пальто и бросил его на пол. Ух ты, впервые я видел, чтобы он не воспользовался вешалкой. Похоже, он действительно был очень увлечен. Увлечен мной?
– Прости, – сказал он, слегка краснея, – я не думал… я… то есть ты…
– Не извиняйся, это даже… мм… интересно.
Он покраснел еще сильнее.
– На самом деле я так давно этого хотел.
– Бросить тут свою куртку? – спросил я, нахмурившись. – Ты имеешь на это полное право.
– И я надеюсь, что не зря так долго этого ждал.
Черт. Я тоже на это надеялся.
– Но знаешь, я все-таки не последняя шоколадная конфетка в коробке.
– Нет, конечно. – Он забрался ко мне в постель, прополз по ней, как тигр с футболки от «Аберкромби и Фитч»[71]71
Американская компания-производитель повседневной одежды.
[Закрыть]. – Если бы ты был последней конфеткой, я бы не смог взять тебя из вежливости.
– Знаешь, у меня уже был заготовлен остроумный ответ, но я немного растерялся.
– Похоже, – сказал он сухим тоном, – эрекция лишает тебя изрядной доли упрямства.
– Да, это мой ахиллесов пенис.
Рассмеявшись, Оливер принялся расстегивать свою рубашку. И, с одной стороны, это было хорошо, ведь чем быстрее мы разденемся, тем быстрее займемся любовью. Но, с другой, мне тоже нужно было снять все с себя. Не то чтобы раньше Оливер никогда не видел моего торса, но это было при совсем других обстоятельствах. Просто раздеться и раздеваться на глазах у партнера – между этими двумя действиями определенно существовали серьезные и пугающие различия. Обычно я не переживал по поводу того, что мои сексуальные партнеры думали о моем теле, но, как правило, это были совершенно случайные люди.
Пытаясь ответить ему взаимной любезностью, я тоже начал скидывать с себе одежду, но тут же понял, что совершил серьезный стратегический просчет. Потому что в то время, пока я полагался лишь на свою генетику, высокий рост и пешие прогулки до работы и обратно, Оливер в поте лица работал над своим телом. Он был сексуальным аналогом замечательного, тщательно продуманного новогоднего подарка на «Тайного Санту», в ответ на который ты вручаешь его дарителю бомбочку для ванной.
– Мне, наверное, надо в спортзал? – спросил я. – И поселиться там навеки? Потому что в противном случае тебе придется привыкать к такой ужасной посредственности, как я.
– Люсьен, о тебе много чего можно сказать. Но ты никогда не будешь посредственностью.
– Нет, я говорю о моем физическом состоянии, и поверь мне…
– Прекрати. – Он поцеловал меня достаточно крепко, чтобы подавить во мне всякое желание возразить ему, его ладонь скользнула по моему обнаженному торсу, оставив за собой ощущение теплоты. – Ты красивый. Такой красивый, и я не могу поверить, что наконец-то прикасаюсь к тебе.
Мне хотелось ответить ему как-нибудь изысканно и остроумно, чтобы показать, какой я был весь из себя… изысканный и остроумный, а не просто растаявшая от страсти кучка непонятно чего. Но я смог только пробормотать:
– Хрен с тобой, Оливер.
– Боже, – его голос стал хриплым. – Мне нравится, что ты такой чувствительный. Смотри…
Его пальцы стали рисовать спирали на моей руке и плече, и от его прикосновений мурашки разбегались по телу волнами, и они напоминали те волны, которые зрители иногда устраивают на стадионах. Я пытался отреагировать звуками, которые сказали бы ему: «Да, у меня так со всеми бывало, не только с тобой», но когда он пустил в дело и свой рот, постепенно усиливая давление на мою кожу, я смог издать только… вот блин, кажется, я жалобно заскулил.
– Я так, – прошептал он, – мечтал сделать это с тобой.
Я удивленно заморгал, надеясь, что мне еще удастся спастись, пока я окончательно не развалился на части.
– Почему? У меня такие грязные руки?
– Ничего подобного. – Он толкнул меня на спину, а затем расстегнул мой ремень и стянул джинсы вместе с боксерами и носками с привычной для Оливера расторопностью и деловитостью. – Я просто хочу быть с тобой. Вот так. Хочу, чтобы ты это почувствовал. Чтобы тебе было хорошо. Мне это очень важно.
Он смотрел на меня с ужасающей серьезностью, и я понимал, что он говорил абсолютно искренно. И знаете, это было замечательно, я мог позволить себе испытывать все эти чувства. Да, это было чудесно. И неважно, что меня вдруг охватило невероятное ощущение собственной наготы, которое, как ни странно, даже не было связано с тем, что я остался совсем голым. И неважно, что каждый раз, когда Оливер прикасался ко мне, он будто переделывал меня своими прикосновениями. И уж тем более неважно, что мне так сильно всего этого не хватало, но теперь, получая желаемое, я не знал, как мне этим распорядиться.
Оливер между тем начал снимать с себя оставшуюся одежду: рубашку, брюки и так далее, побросав все в кучу рядом с кроватью. Я уже почти забыл, как много значит этот момент – когда ты в первый раз видишь, как твой партнер раздевается, как срываются все покровы таинственности, как вы познаете друг друга, раскрываете друг перед другом все ваши секреты и несовершенства, и как реальность может превзойти все фантазии. Самое удивительное, что Оливер всегда казался мне каким-то не совсем реальным. Я хотел его с самого начала – с той ужасной встречи на той ужасной вечеринке, – но это было сродни желанию заполучить дорогие часы, выставленные в витрине ювелирного магазина. Такое же восхищение, смешанное с легким раздражением, когда видишь что-то идеальное, недостижимое и немного искусственное.
Но правда заключалась в том, что я никогда не видел его настоящего. Только отражение дурных фантазий моего воспаленного мозга. А в действительности Оливер был намного лучше: он был добрым и многогранным, хотя и чересчур тревожным, особенно если судить по его текстовым сообщениям. Я знал, как разозлить или рассмешить его, и я надеялся, что мне удастся сделать его счастливым.
Или, возможно, не удастся. Возможно, я был абсолютно безнадежен. Но Оливер пережил вместе со мной бредни моего отца и карри моей мамы, он держал меня за руку, пока мы отбивались от репортеров, он позволил мне отшить, а потом опять пришить его через дверь ванной. Он стал одним из самых лучших моментов моей жизни. Поэтому я должен был приложить все усилия и постараться подарить ему счастье.
– Мм, – услышал я свой собственный голос, – я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Я только не уверен…
Оливер склонился надо мной, и я ощутил исходившее от его сильного тела тепло, почувствовал прикосновение его идеально гладкой кожи.
– Мне с тобой хорошо. Не сомневайся.
– Но я…
– Тсс. Тебе ничего не нужно делать. Достаточно того, что ты со мной. Ты для меня…
Я посмотрел на него, не представляя, что услышу дальше. Судя по выражению его лица, он, возможно, и сам не знал, что сказать.
– Все, – закончил он.
Что ж, это было… что-то новое. Когда тебе одновременно приходится испытывать и сексуальное возбуждение, и сильное чувство, это очень изматывает, но вместе с тем вселяет в тебя надежду, пробуждает желание еще больше открыться перед любимым человеком.
Его губы прижались к моим в полупоцелуе-полустоне, и я обхватил его ногами и еще крепче обнял. Похоже, это подтолкнуло Оливера на дальнейшие действия, и это было замечательно. Вскоре наши тела слились в самбе чувственного предвкушения, и Оливер в этом танце был явно ведущим: его губы покрывали мое тело короткими поцелуями, от которых по всему телу пробегала дрожь, и все происходящее было таким чудесным, таким восхитительным, что перехватывало дух и хотелось лишь одного – чтобы это никогда не закончилось. Единственная загвоздка была в том, что я абсолютно не знал, куда деть руки. Как будто у меня вместо ладоней выросли две огромные инопланетные клешни, и без посторонней подсказки я не знал, как ими распорядиться. Может, стоило начать ласкать его член? Или было еще слишком рано? Он не возмутится, если я поглажу его по волосам? Или это будет просто странно? А может, дернуть его за волосы? Или это уже слишком? Ничего себе, какие же у него широкие плечи!
В конце концов я с тревогой прижал ладони к спине Оливера, но он приподнялся, схватил меня за запястья и осторожно положил их на подушку по обе стороны от моей головы. И надо сказать, этот жест был довольно сексуальным.
– Эм, – проговорил я.
– Прости. – Румянец разлился по его шее и груди. – Я… не смог сдержаться.
Как ни странно, но мне было даже приятно видеть, как Оливер теряет над собой контроль. Хотя даже в этот момент он оставался на удивление сдержанным. По крайней мере, мне теперь не нужно было переживать о моих руках, хотя, возможно, это была какая-то хитрая уловка с его стороны.
– Все… в порядке. Мне даже нравится. Если только, – заметил я со сдавленным смешком, – ты сейчас не наденешь на себя кожаный костюм и не прикажешь называть тебя «папочкой».
Он игриво укусил меня за горло.
– Оливер будет хорошо себя вести.
Его пальцы сплелись с моими, и когда Оливер наклонился, чтобы снова поцеловать меня, он был на редкость нежен, несмотря на то, что находился сверху и прижимал меня к кровати. Я слегка подтолкнул его, не потому, что хотел освободиться, просто у меня возникло такое чувство, будто из этих объятий мне уже не вырваться.
Впрочем, это было не так уж и страшно – навсегда остаться в объятиях Оливера.
Мое тело начало извиваться. Я услышал свой тихий и полный отчаянной страсти стон. Мне стало жутковато, стыдно и не по себе.
– Люсьен, пожалуйста, доверься мне. – В этот момент я одновременно испытал облегчение и вместе с тем некоторый страх, когда услышал, сколько беззащитности было в голосе Оливера. – Это нормально, что ты получаешь удовольствие.
– А какое удовольствие получаешь ты?
– Я получаю тебя. – Он улыбнулся, и его глаза засветились серебром. – Мне нравится, когда ты в моей власти.
И в этот момент я вспомнил кое-что… вспомнил, как это охрененно здорово быть вместе с кем-то, позволить ему видеть тебя таким, какой ты есть на самом деле. А большего мне и не нужно было.
– Тогда, может, – я весь напрягся и поцеловал его. И слегка укусил вместе с поцелуем, – меньше слов, больше дела?
Оливер зарычал. По-настоящему. Как зверь.
После этого от моего смущения и сдержанности Оливера не осталось и следа, а наши ласки стали волнующе смелыми. Я предпринял несколько чисто символических попыток освободиться, но он всякий раз отвлекал меня, шепча мое имя или прикасаясь к местам, которые, я и не знал, что могут быть такими чувствительными. И когда он перестал меня сдерживать, я уже так распалился, что просто не замечал этого.
Весь мир вокруг растворился, остались только я и он, помятые простыни и блики уличных фонарей на занавесках.
Чистое наслаждение сковывало меня. Оно было в прерывистом дыхании Оливера и потоке его ласк. В его глубоких поцелуях, бесконечных, как летнее небо. В изгибах и соприкосновениях наших тел, в легких касаниях волос и в каплях пота, скользивших по коже.
И в том, как он смотрел на меня: нежно и неистово и почти с… благоговением, как будто я был каким-то другим человеком, намного лучше меня настоящего.
Хотя, возможно, в тот момент я и в самом деле был таким.
Глава 39
![](i_039.png)
О чем я вообще думал? Я не только согласился встретиться с Джоном Гребаным Флемингом во время самого напряженного для меня рабочего периода в году, так еще теперь из-за него мне пришлось оставить моего великолепного почти что официального парня, вместо того чтобы до умопомрачения заниматься с ним сексом. Наверное, я просто был порядочным человеком.
К моему удивлению, «Полумесяц» оказался одним из тех крафтовых пабов, где голые кирпичные стены создают претензию на особую атмосферу. Отец опаздывал – впрочем, ничего другого я от него и не ожидал, – поэтому заказал себе пинту напитка под названием «Обезьянья жопка», в котором ясно ощущались нотки манго и ананаса и приятная горчинка, сохранявшаяся до тех пор, пока я не выпил все целиком; а затем отыскал свободный столик среди бородатых типов, которые все как на подбор были в до смешного одинаковых клетчатых рубашках.
Какое-то время я сидел там, словно человек, который пришел сюда, чтобы в одиночестве выпить крафтового эля, и думаю, что среди поклонников этого напитка такое времяпрепровождение считалось вполне достойным уважения. Но мне это служило слабым утешением.
Последние лет пять я сам частенько опаздывал и нарушал договоренности, а потом убеждал себя, что в этом нет ничего страшного, ведь мои друзья знали меня как облупленного. Однако я страшно разозлился на отца за то, что он поступал со мной таким же образом. А еще я злился на себя за то, что только сейчас осознал, как отвратительно и лицемерно я поступал по отношению к другим людям.
Мой телефон зажжужал. Было приятно, что Оливер не забывает про меня, но вот только присланная им фотка какого-то старого лысого мужика меня не особенно обрадовала.
«Что за хрен? – написал ему я. – Очередной дикпик?»
«Да».
«И не подскажешь мне случаем, кто этот хрен?»
«Политический хрен».
«Мне больше нравится флиртовать с тобой по переписке, а не отвечать на вопросы викторины на общую эрудицию».
«Прости. – Оливер умел даже в коротких сообщениях выразить свое раскаяние. – Это Дик Чейни».
«И как я должен это воспринимать?»
«В контекстуальном ключе. Я же сказал, что это политик. У нас много хренов в политике?»
«Ответ очевидный – завались!»
Последовала пауза. Затем он написал:
«Кстати, я скучаю по твоему хрену».
«Да, он у меня особенный!»
– Ты пришел, – сказал Джон Флеминг, который неожиданно возник прямо напротив меня. – Я не был уверен, что ты придешь.
«Между прочим, – напечатал я. – Отец уже здесь»
Я с неохотой отложил телефон и понял, что мне, как всегда, нечего было ему сказать.
– Да. Да, я тут.
– Это место не такое, как прежде, – заметил он с явным недовольством в голосе. – Тебе купить что-нибудь в баре?
Я еще не допил свою «Обезьянью жопку», но отец бросил меня в три года, и мне казалось, что если заставлю произнести название этого напитка вслух незнакомому ему человеку за барной стойкой, то смогу отомстить ему.
– Можно мне еще такую же? Заранее спасибо.
Он направился к бару, где одержал очередную маленькую, но весьма досадную победу, когда просто указал на нужную ему бутылку, и жест этот был не мелочным, а, напротив, величественным и даже властным. А затем, взяв вторую «Обезьянью жопку» и пинту «Напалма Аякса», вернулся ко мне. И хотя отец был разочарован тем, что бар теперь выглядел иначе, да и сам Джон Флеминг был лет на тридцать с лишним старше всех его посетителей, смотрелся он здесь на удивление уместно, и меня это даже немного взбесило. Думаю, дело было в том, что остальные завсегдатаи стремились походить на рок-звезд семидесятых, а также в той чертовой харизме, благодаря которой весь мир, казалось, был готов прогнуться под Джона Флеминга.
Мда, похоже, вечер предстоял долгий.
– Ты не поверишь, – сказал он, усаживаясь напротив меня, – но когда-то в этом месте выступал Марк Нопфлер[72]72
Лидер группы Dire Straits.
[Закрыть].
– Почему, верю. Но мне все равно. К тому же, если честно, – ладно, я в этот момент солгал, но мне хотелось хотя бы немного позлить его, – я, кажется, не знаю, кто это такой.
Я его явно недооценил. Он понял, что я вешаю ему лапшу на уши, однако не преминул воспользоваться случаем и прочитал мне длинный, полный самолюбования монолог об истории музыкальной сцены.
– Когда мы с Марком познакомились в 76-м, они с братом нигде не работали, жили на пособие и планировали создать свою группу. И я пригласил их сюда, чтобы они послушали «Макса Меррита и Метеоры»[73]73
Новозеландская и австралийская рок-группа.
[Закрыть]. Тогда это место называлось «Месяц», и здесь было то, что в наше время называлось туалетной тусовкой.
Была у моего отца проблема, точнее, одна из многочисленных проблем: он умел рассказывать так, что ты поневоле начинал его слушать.
– Что?
– Так мы называли жутко грязные концертные площадки, их было много по стране. Они ютились в пабах, на складах и тому подобное. Там можно было сыграть за пиво, чтобы заявить о себе, просто ради удовольствия. В те дни все так начинали. И я отвел Марка посмотреть на «Макса Меррита и Метеоров», хотел показать ему, что эти ребята вытворяли с двумя акустическими гитарами и синтезатором… И думаю, его это вдохновило.
– Дай угадаю, а еще ты сказал ему: «Ого, похоже, что ты попал в отчаянное положение».
Он улыбнулся.
– Так ты все же знаешь, кто он, раз вспомнил, что его группа называлась «Отчаянное положение».
– Да, верно. Имею некоторое представление.
– Разумеется, теперь все иначе. – Он сделал задумчивую паузу, а потом отхлебнул свой «Напалм Аякса». – И, по правде говоря, в этом нет ничего плохого. Хотя в мое время крафтовый эль мы называли просто пивом. – И еще одна задумчивая пауза. – Потом в дело вступили крупные сети, маленькие пивоварни начали закрываться, все стало безликим и одинаковым. А теперь мы уже и забыли, с чего все начиналось, поэтому кучка двадцатилетних мальчишек пытается продать нам то, что мы просто не должны были когда-то отдавать. – Еще одна пауза. Он в этом деле был мастером. – Забавная это штука – маятник мира.
– Вижу, – спросил я, отчасти с искренним интересом, – ты уже придумал название для следующего альбома?
Он пожал плечами.
– Все зависит от твоей матери. От твоей матери и от рака.
– Так… мм… как ты себя чувствуешь? Все в порядке?
– Я жду результатов теста.
Вот блин. На мгновение Джон Флеминг показался мне просто лысым стариком, пившим эль из бутылки с причудливой этикеткой.
– Слушай, мне… мне очень жаль. Наверное, это ужасно.
– Что есть, то есть. Зато это заставило меня задуматься о вещах, которые давно уже не приходили мне в голову.
Еще месяц назад я спросил бы его: «Ты имеешь в виду своего сына, которого бросил?», но вместо этого я поинтересовался:
– О чем же?
– О прошлом. О будущем. О музыке.
Я мог бы притвориться, что подхожу под определение «прошлое», но меня это не сильно утешило.
– Видишь ли, это как пиво. Когда я начинал, мы были молодыми ребятами с кучей идей, играли на чужих гитарах для всех, кто готов был нас слушать. Моя группа «Права человека» записывала первый альбом на раздолбанном восьмидорожечном магнитофоне в гараже. А потом появились большие студии с их слащавой поп-музыкой и группами одинаковых пластиковых ребятишек, и из музыкального бизнеса ушла душа.
Я читал интервью с Джоном Флемингом, слушал его песни, видел его по телевизору и знал, что именно так он всегда и разговаривал. Но, оказавшись с ним наедине, я испытывал совсем другие чувства: когда он смотрел на меня своими внимательными зелено-голубыми глазами, у меня складывалось ощущение, будто он рассказывал мне нечто такое, о чем никогда никому не говорил.
– А теперь, – продолжал он со своей легендарной меланхолией в голосе, – мы снова вернулись в наши гаражи и спальни, нынешние музыканты играют на взятых напрокат гитарах и записывают музыку на старенькие ноутбуки, а потом выкладывают их на «Саундклауд», «Спотифай» или «Ютуб» для всех, кто будет готов их послушать. И внезапно все снова стало настоящим. Я тоже когда-то с этого начинал, но мне уже нет дороги назад.
Впервые мне не хотелось сказать ему какую-нибудь гадость. Вопреки всякому здравому смыслу я поймал себя на том, что мне интересно было слушать его.
– А как все это стыкуется с «Идеальным кандидатом»?
И впервые за время нашего знакомства я увидел, что мой вопрос задел что-то в душе Джона Флеминга. Он посмотрел на свою бутылку пива, а потом закрыл глаза и долго их не открывал.
– Я не могу быть таким, как прежде, – сказал он, – значит, я должен стать кем-то еще. Потому что другой возможный вариант – это стать пустым местом. А я не могу быть пустым местом. Мой агент сказал, что участие в этом шоу пойдет мне на пользу – напомнит обо мне прежней аудитории и познакомит со мной новую. Это не полноценное возвращение на сцену, а, скорее, выход на поклоны, когда занавес уже опущен. Ты стоишь на сцене, свет уже начинает гаснуть, а ты просишь зрителей подождать и послушать твою последнюю песню.
Я даже не знал, что сказать. Наверное, ничего и не нужно было говорить. Ведь он говорил за нас обоих.
– Все твердят тебе: когда ты молод, тебе кажется, что ты будешь жить вечно. И никто не скажет, что когда ты состаришься, то будешь думать точно так же. Только окружающая действительность будет постоянно напоминать тебе о том, что это не так.
И как мне теперь нужно было поступить? Что делать?
– Ты… о тебе всегда будут помнить, папа.
– Возможно. Но когда я оглядываюсь назад, то невольно задаю себе вопрос – а что я сделал?
– Ну, ты записал около тридцати студийных альбомов, у тебя было несчетное количество турне, твоя карьера продлилась около пятидесяти лет, и однажды ты даже украл «Грэмми» у Элиса Купера.
– Не украл. А честно заслужил. – Похоже, он немного взбодрился. – И мы потом на парковке устроили славную потасовку.
– Вот видишь. Ты сделал очень много важного.
– Да, но только кто теперь об этом помнит?
– Не знаю, люди, интернет, я, «Википедия».
– Может, ты и прав, – допив остатки эля, он с решительным видом поставил бутылку на стол. – Как бы там ни было, но мы хорошо посидели. А теперь я должен отпустить тебя.
– О, ты уходишь?
– Да, меня пригласили на вечер к Элтону. А у тебя и… твоего парня тоже, думаю, много дел.
Сам не знаю как, но он заставил меня сожалеть о том, что эта встреча, на которую мне так не хотелось идти, заканчивалась.
– Ну что ж. Хорошо, что повидались.
Когда отец встал, я понял, что он даже не снял куртку. И тут он замер и посмотрел на меня таким проникновенным взглядом, что мне показалось, будто все и правда было замечательно.
– Я бы с радостью еще раз встретился с тобой. Пока у нас есть время.
– Следующие две недели я занят. Много работы, и у родителей Оливера годовщина свадьбы.
– Тогда как-нибудь потом. Пообедаем вместе. Я напишу тебе.
А затем он ушел. Снова. И на этот раз я не мог точно сказать, что именно чувствовал. Я был уверен, что поступил правильно. Но помимо этого не понимал, чего в конечном итоге добился. Нельзя сказать, что мы стали ближе. Да и не могли мы с ним сблизиться. Он уничтожил всякую надежду на это, когда двадцать пять лет назад сбежал от меня и не вернулся. И вот когда я уже перестал из-за этого переживать, он по-прежнему не высказывал никаких намеков на сожаление, да и вряд ли выскажет их когда-нибудь. И, возможно, нам в итоге и не удастся поговорить с ним так, чтобы эта беседа не была сосредоточена вокруг его личности.
Еще совсем недавно я даже гордился тем, что посылал его в ответ на все предложения наладить со мной отношения. Но теперь в таком поведении отпала необходимость, и мне это даже нравилось. Кроме того, этот человек умирал. И я мог выслушать несколько его историй, если это хоть как-то облегчило бы его последние дни. Ведь правда заключалась в том, что Джона Флеминга уже невозможно было изменить, и я понимал, что, несмотря на все мои надежды, мне не стать для него кем-то важным. Однако я немного узнал его. И смог поддержать. А это что-то да значило.
Так почему бы не довольствоваться тем, что я уже получил?
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.