Читать книгу "Франсуа и Мальвази. III том"

* скотинка с едалом *

Придя в свои покои, отведенные им с Вирнике в библиотеке и библиотечной зале, находившихся в крыле ближайшем к столовому корпусу, Серж, ни на что не смотря и ничего не замечая, рухнул в свою постель лицом вниз и погрузился в собственные переживания. Он понял что любит ее. И поздно было бросать, она его единственная и больше во всем мире нет подобной такой. Он еще надеялся что это пройдет, как раньше бывало в таких же случаях проходило, но совсем не то было сейчас. Ему нужна была она любая, хоть какая. Без нее конечно же не представлялось дальнейшее существование.

Окрыленный мыслью силой вернуть ее себе и хоть насильно, но привлечь, прижать ее к себе, чего бы это не стоило, каких бы упорств она при этом не проявляла, а все-таки успокоилась бы на нем, и это бы означало все – она стала бы его! Решив что выход из положения только один, Серж повернувшись на спину, приложившись к мягкому стал представлять себе как он этого добьется и что будет она?…За представлениями он наконец взвелся до того что вскочил на ноги, ощущая невероятную легкость и силу в теле, а так же моральное превосходство, с каким легко одолеть подвыпившего соперника.

Нужно было сейчас же идти туда, куда они ушли. Скорее разнять, ревновало в нем. Серж решительно направился к сеновалу, где обычно обретался садовник и где наверное они должны были быть. На ходу он перебирал все что ставило его выше и делало его лучше этого деревенщины в глазах любой девушки, тем более такой как она, созданной не для такой низменной скотины, как этот Пакетти. Она чуть что сразу же предпочтет его ему; такое невозможно чтобы она отказалась от него. Рано или поздно, она придет к верному выбору, природа души приведет ее к нужному и даже больше сказать к необходимому, как та же веточка лозы.

Серж шел быстрым шагом по диагональной дорожке вниз к морю и в вечернем сумраке, даже темноте, под высоченными кронами деревьев думал о всей мерзости Пакетти, за которую его следовало прижать, прежде всего за то, что он наговорил ему про нее, то привело к разрыву, за это и еще то, что было на пирушке, за что он тогда ответить не мог чтобы не испортить общего настроения, но сейчас ему следовало за все ответить! Серж свернул на прямую дорожку, пройдя мимо беседки с открытым морем на окна виллы, зашел за стену крон, прошел по узкой дорожке к дощатой высокой коробке сеновала. Шел Серж грозно топча землю, желая за все воздать и потому не застал Пакетти врасплох, вышедшего из-за сена ему навстречу, встав у угла в ожидании, не забыв и неизменную булку, цивильно жуя которую, он казался самому себе представляющим полное превосходство и полнейшую невозмутимость за состоящееся.

Серж подходя, не мог так сразу с ходу начать. Прежде всего нужно было высказаться. Остановившись, смотря на то, как тот с нахальной неозмутимостью жует перед ним свою булку, от которой его перекашивало. Сержэ высказался:

– А ты..скотинка с едалом!…Безусловно как есть негодяй!

– Да-а! – довольно тот разинул свою пасть.

И тут невозможно было выдержать, Серж нанес косой удар кулаком наотмашь настолько внезапно, что немножко не дотянул, отчего основной удар получился по булке, сбитой в сторону. Пакетти сначала даже не понял в чем дело, невольно устремившись подхватить булку, но тут в его харю сразу же после этого пришелся второй прямой удар, отрафировавший нос, иными словами подбивший. Невольно отсунувшись назад Пакетти затем накинулся отмашисто махать своими здоровенными ручищами от себя вперед в него и как говорится – и пошло тут такое чухалово есть у тюрок такая борьба, это так когда бьют чем попало, совершенно не важно куда… Сержу удачно удалось посувать в харю Пакетти, когда тот и рук повыше поднять не мог, все бил куда-то ниже и неважнецки, отчего и получил в завершении сильно прямым в лоб. Откинувшись назад на стену сенника. Порываясь в сторону из под пинков он уже было дал посчитать себя побежденным, уматывающим подальше, но Пакетти был не далек, рядом же схватив жердь и со всего маху саданув благоденствовашего Сержа. Прикрыла рука мягким, но все равно было больно, с чем француз единственно верно в данной ситуации кинулся вперед, невзирая на удары, только бы дорваться до него, посылавшего удары. Обезвредить их действенную силу на расстоянии. И это было почти спасением Сержа, еще только раз сильно получившего по ребрам, иначе бы рассверипевший Пакетти, судя по бычьему уканью, с каким он махал, забил бы его насмерть. Серж пользуясь тем, что одна его рука все же была свободна, смачно попал здоровяку в глаз, как раз хотевшего садануть головой его и саданул… Ловкость брала верх, и тут бы и продолжать. Но между ними подбежав встряла Марселина, прямо подпрыгнув и не давая собой прдолжать драку, крича перестать!

Серж удовлетворенно отступил, он надавал, но все еще не доверяя перемирию, держал конец жерди в в руке. Марселина перестав верещать уцепилась в Пакетти, закрывавшего рукой глаз. Женщины в таких случаях всегда становятся на сторону самых дурных. почему-то, замечено теми против кого они… Когда побитый утирая с носа кровь попытался вновь продолжить, Марселина завизжав повесилась ему на шею не давая пойти. Когда же она успокоила Пакетти немного, то повернулась к нему стоящему и смотрящему, только раздражая побитого. Будучи обыкновенной женщиной, не в состоянии оценить проделанное по достоинству, видя в этом только ужасное, она на его глазах с негодованием накинулась на Сержа, отталкивая уйти.

– Ну пошел отсюда! Пошел! Уходи!

Ее грубое обращение с ним ранили Сержа больше чем удары Пакетти. Ему стало хотеться сказать ей и он думая почему она не сразу вышла: наверное одевалась или еще что-то, бугайчик ее не сильно употел при том что между ними было, вознегодовал:

– Блядь!

– Да вот!

– Сосунья!

– Представь себе! – соглашалась она обижаясь на самую малость, насколько желание заставить уйти превуалировало в ней над всем остальным, заставляя охотно соглашаться со всем другим, только бы добиться своего.

Серж довольный уже тем что разбил морду, ничего больше не сказав, махнув рукой, повернулся и пошел, сам не понимая на что она ему сдалась эта потаскушка, которую не дай бог взять будет. Да и смешно уже было то, зачем она вообще ему сдалась такая, когда есть столько хороших девушек, Вероника например, как ягодка слива, не то что эта залапаная малина перезрелая.

Марселина проводив его взглядом на несколько шагов, удостоверившись что он уходит, вернулась отводить Пакетти за строение сенника с глаз друг друга долой.

– Я и не ожидал что он сразу махаться полезет, – оправдывался Пакетти перед ней, утираясь тем что она дала какой-то платок, – вот сука, сначала как будто говорить стал и исподтишка, вот же мразь до чего! Ну ничего, мы еще свидимся, я ему хайло начистю!

– Потом тебя не найдут, стоит ему сказать кое-кому, – нарочно так сильно запугивала его Марселина, не сомневаясь в порядочности Сержа и потаенно восхищаясь его силой, хотя и раньше считала его сильней, потому что он был выше увальня Пакетти, хотя и хрупче.

Она сходила к недалекому берегу моря намочить и прополоскать тряпочку. Был отлив и она легко это сделала в одной глубокой ложбинке, принеся холодную тряпку приложить к подбитому глазу, начинавшему заплывать.

Пакетти долго отходил от волнения, успокаивая зашибленные места, поднимая нос к верху со шморганьем и постепенно успокаиваясь.

– Ну, что ты решила делать будем? – спросил он ее тишайшим шопотом.

– Я пойду посмотрю ушел ли он? – так же тихо отвечала она.

– Ничего ты не насмотришь, нужно делать так как я сказал. Давай думай… – оставил он ее решаться самой. Видя ее насупленную задумчивость подтолкнул к согласию плохо скрытой угрозой:

– Ты смотри девка, меня ведь так удерживать нужно, и еще ух как удерживать. Такого как я поискать еще нужно, где тебе такого найти? А у меня смотри там поплавок оборваться может и что тогда, как искать, все тогда прорва, не найдешь после обрыва, – грубо шантажировал он ее и будучи парнем не очень плохим, как могло показаться, заикался и мялся при этом, оставив ее решаться сколько она того пожелает, ему было не к спеху особому, только ведь и его уважать нужно было и его-то ублажать больше всего и нужно-то было, что он зря ради нее столько старается?

* обрыв и прорва *

Надумав и решившись Марселина томно прошла – за угол, вовнутрь сенника. Залезя по сену в темный дальний угол она уселась, роняя слезы еще раз решаясь на это, порывая в себе со многим и обижаясь на Сержа за то что он так, и нисколько при этом не кляня и не виня Пакетти, к которому она очень привыкла, что его молодецкая дородность нравилась даже ей, невзирая ни на какие скотинные выходки, что приходилось ей от него испытывать, но и оправдания находились, парню ведь тоже нужно было свое получить, отчего она его обделила, водя вокруг носа, теперь просто-напросто попавшись.

Марселина потянула с себя вверх подол платья, попутно расстегнув за шеей цепочку и сняла. Потом так же сняла с себя белую сорочку и все прочее, оставшись совершенно голой, распустив еще волосы. Расстелила еще свою одежду как подстилку, чтобы лежать и присела на нее забрав ноги под себя, приготовившись встретить парня как можно с большим желанием, что для себя же лучше будет, и ее подзадоривала мысль отмески французу, хотя этого она также еще и стеснялась. Но нет ничего легче когда была вынуждена.

Пакетти пришел возбужденный как конь, заходя с угла сразу, за которым был открыт проход, в который он завернулся и уже из-за ближайшего угла завернувшись полез к ней. Ее лапануло и потянуло под него как какую скотину, наваливаясь поверх на спину и пригиная, Пакетти сразу с ходу и пошел давать ей… вот же скотина мужланская! – и стоя еще задом наружу – чтобы видели?!

Как слабая беззащитная на насильное заставление Марселина вынуждена была подчинится противному пока ее чувству и все более съезжая ниже под него, не отпускаясь и не отпускаемая боязненно начала под ним как под стоящим над ней бычком. Притыкаемая и сама от себя приткновенно затягиваясь, стала проделывать старое знакомое, по всем ощущениям волнительно наливаясь краской за своей работой. Зная в совершенстве как нужно делать так чтобы отпустить молодца /надо пускать/ побыстрее, стала делать так как ей было известно. И при этом может быть с непривычки ее охватила такая сладострастная дрожь уничижительного самочувствия что ей для самой себя захотелось наяривать так часами, ведь нужно было протянуть хотя бы до середины ночи, пока все наблюдатели не устанут от них. Собака зарыта была здесь в том, что ограды усиленно охранялись и с виллы никого никуда всё время. Но им было нужно под каким-то предлогом, как-то шашней выскочить куда им было нужно не вызвав подозрения. Без лодочки единственный стоящий неопасный способ, на который был согласен её горячий молодец был таков в оправдании холодной воды.

Марселина перешла и вынуждена была перейти на другой манер, так как… это было какое-то настоящее животное, на которое простых сил не хватило бы, каждое ее движение стало упираться в непомерные размеры, распираясь так что было трудно что-либо поделать, все уставало бороться с вытеснением, с чем неожиданно столкнулась девица, считавшая что все уже изведала и потому считавшая себя опытной.

Она стала помогать себе другим: сняв вообще с него штаны, опустив до самых пят, начала приятно водить руками по голым ножищам. Массируя маслы добилась от парня своего, чему сама была не рада; знала бы так хоть целую вечность делала на уставание, только бы не набираться этой противной густой зелени грубо заставленно вернуто за волосы обратно к делу, что делать было чтобы не загрязниться лицом, пришлось ещё же и поспешно обхватывать губами с начинающимися извержениями для аккуратности… Но вот же ведь ничего не дал и ещё же ему и блядь она! Нет чтобы получил доведение до.., так нужно ещё было всё равно в лицо, так словно бы без этого её демонстративные умывания на соглядатаев вышли бы не такими убедительными и всё было нужно по-настоящему чтобы было обязательно и не сильно было замарано грязнотами по стенке сарая, что если кто-то начнёт измерять в неподдельности здесь состоявшегося акта что ли?… Слегка сташнивавшей на голодный желудок и перебивавшей чувство голода этой пакостью, извергавшейся из упругого надутого шара, что и задержать не было никакой возможности, когда простреляв по стороне снова направил в неё и ей-же ещё и приходилось как самой пылкой сучке ухватывать в рот стремительно, чтобы не благоухать от волос неотмываемо, чем-бы там от того запашка отделываясь?… Но сразу пробивалось в горло, и от невыдержанной сосредоточенности, чтобы удержать такое, вытащить из под этого стремительного ухвата язычок прикрыться в той тесноте не было никакой возможности, все равно бы заходило за язык вовнутрь и весь рот запоганило бы этой гадостью. Всегда лучше подчиниться подчиняя, заинтересовывая продолжением елозенья по головке, отчего он застыл от всяких безобразий, давая ей продолжать, чем сплевываться потом перед ним, не лучше было обыкновенно обманывая показом наедания тем? Она помнила как со своими немногими ведь любовниками, в основном одним, бывало накушивалась так что и есть потом не шла… А у этого молодца, свалившегося на ее голову с угрозой сходить, продолжало и продолжало вот уже сколько, и после продолжало подергиваться. Она напоследок обязательно втянула последнее что должно было остаться в проходе, а то бы он как обычно начал вытирать его её волосами своё набежавшее на… С усилием раскрыв рот чтобы отпуститься, даже улыбнулась какой он налился большой у него, как бычий, нашлось у нее смешное выражение, и сам Пакетти стоял над ней, млел как бык, сопя как во сне.

Ну, накормил с первого раза, она чувствовала себя противно от этого немного неудержанного, которой было в ней ощутимо много, но с этим ничего нельзя было поделать и никак не отказаться от условий, на которых он её держал. Вот теперь и нужно ей было по условиям их обоюдной договорённости сплёвывать набранное по стенкам для явной видимости и затем уж освободившись от набранного содержимого во рту начала звончайше имитировать захлёбыванья и звонкие череды захлебываний как при неудачно пошедших отсосах… Ей нельзя было нехтовать ради гордыни непорочности, ведь если она не добьётся правдивости происходящего здесь над ней, то на кону не только её, но и жизнь партнера по акту. И она громко и усиленно закашливалась, а потом слабее прокашливалась на случай если бы кто приблизился подслушать поближе.

Конечно один два раза было ему мало; наслушавшись её звуков, так просто стало она от него отделается. Марселина прекрасно это понимала… Он снова стоял над ней с поднятым своим хуём ввысь и ей никак от этого не уйти своими устроенными прорушаемо местами… Ей было опять делать это постыдное, и нет чтобы хоть смолчать, не заострять на этом неудобном внимания, она же не отказывалась, она должна была оправданно хотя бы в его глазах, но он всё равно вслух объявил погромче что ей – сосать!

…Ведь и ничего особо такого в том действии не было, особенно если бы отпускали при добивании известного уже дела, не изголялись бы и не было бы такого кошмара ужаса идти на близкие отношения с мужчиной, ведь сами же из-за того страдают за вызываемые боязни, постоянного упоминания о том в матерной брани и потому получания того с таким трудом, на что искренне не понимают и как решиться с ними пойти на такое!? Был бы хоть издан закон такой, негласный конечно…

Давая своему партнеру набраться сил сама не начинала ни в коем случае в обладание своего тонкого вида достоинством, которое не терять ни в коем случае и самой первой и вообще активности стараться не выказывать. И теперь-то она не допустит ошибки скоротечности, но в отмеску и наказание будет долго ломаться и делать не так пылко, но равнодушно даже, ведь устало же. Но ей стало жаль и не понравился при её присутствии его приспустившийся член, особенно осунувшаяся головка и она принялась поднимать все на место как было прежде прикладываясь язычком приятно под стволик и на яички… зря она поспешила с первым разом, сейчас может пойти раз за разом, Марселина принялась насасывать осторожно как только можно, больше ходя для виду перед ним всем телом, особенно задницей бывшей под его грубой рукой в ущипах. Ему как видно не понравилось такое отлынивание и он скотина стал делать сам, да еще и схватив ее головушку в лапищи и без воздержек пошел загонять так, что теперь и добросовестным затягиванием нельзя было реабилитироваться перед ним. Его уже было от этого не остановить, ни затруднить, все разносилось, любое противление. Любая преграда до самого дальше. Эта скотина кхал ее не взирая на укусы, пользуясь её боязнью причинить больное, глубоко удовлетворяясь проделываемым; он до самого низу вводил, хуже всего что только могло ей быть… ненужно тихо в спазмах предрвотных от засовываемого… Она отпустила парня и так, и таким он ей нравился просто как дородный мужчина, но она его за это же, за то что он выделывал, готова была накинуться, растерзать своим и остренькими коготочками, чтобы знал как обращаться лучше и для себя. Марселина как кошка накинулась на него прильнув своим обнаженным телом с большими грудями на его грудь и!.. – там что-то повпивала пальчики в спину, после того как только она отсосала у него во второй раз, а он млел… И пошло тут еще бороться и валяться с ним в ходе чего она оказалась наткнутой на него первым попавшимся задним местом, плохо от того что сильно сжимаемая его ручищами до бездыхания и его животными пропихиваниями, от которых было невмочь больно, что не было никаких сил терпеть остроту, казалось раздираемого места. Марселина стонала и громко ойкала, для пользы дела призывая хоть кому-то подойти усовестить или попросить того же удовлетворения и вот тут-то вообще оправданно полностью побежать голой в море не хотеть и отмываться от изверженного. А за ней уже и партнеру тоже, сопровождая её и ревнуя…

– Ой дурак, дурак! – заныла и с боли куснула ухо, так что прокусила.

– О дура!! Ты что, всс?! – спохватился Пакетти, думавший это она нарочно голосила как было нужно, чего больного-то было?

Не вдаваясь в подробности Пакетти дал тут же и успокоившейся Марселине переняться и влезая членом в складки ее тела выше навалившись продолжить драть ей ее слабые внутренности, наяривая так мощно и стремительно, что она задыхалась от охватившей ее восторженности, пресыщенного удовольствия, которого не было сил терпеть, кончившегося охладительным орошением. Холодочек ночи освежал ее вспотевшее тело и лицо принимавшее прежнее неизмученное выражение лица… Но чуть только она успокоилась, как он начал снова… Этому не было ни конца, ни края, от него у нее было уже везде полно и с верхом и от этого было еще только хуже, его член ходил в ней как в масле и Пакетти чтобы найти сладостное сопротивление и вызывающее удовольственное раздражение, вынужден был с силой драть ее внутренности. Отличнейшие мучения, от которых она с закрытыми глазами напрягалась, как от разрешения бремени. Она помогала себе постоянно стонами, особенно когда он начинал сильно тискать ее за груди… Этому много раз казалось не будет конца, но он все же наступил после того как Пакетти начал уже баловаться, ему приятно радостно было забрызгать своим ее вытянутое тело, освещаемое со стороны белым светом луны.

Была уже середина ночи, как он закончил и уселся отдыхать первый раз, Марселина придя в себя привстала к нему и сблизившись как будто поцеловать его пролепетала, затем поцеловав:

– Иди, пора.

Пакетти хотел натянуть на себя хоть что-нибудь, но что ему вообще было стесняться, она и то на такое пошла! – остановила Марселина его от лишней скромности, так голеньким пройтись даже лучше будет и понятней, что ему захотелось так долго покупаться в холодной воде. Она сама и то ночного холода пока не чувствовала.

Пакетти не спешил трогаться, выжидая и как-будто снова возжелав продолжить еще на неопределенное время, Марселина скорее приникла ему между ног, форсируя события сама стала совершать акт, уж после сразу намереваясь послать его. Она помогла себе тонкими пальчиками рук и под то место, где нужно прикладываться язычком, в нее очень скоро застреляло из ствола вверх, с чем она с легкостью управлялась еще до новой струйки, определяя по вкусу что сил в нем там еще на целую ночь будет.

Отнявшись, подняв лицо вровень с его очень довольным тем, что она ему делала, она сразу погнала его идти.

– Иди, и постарайся как можно подальше от берега, смотри чтобы на Африку было.

– Чего-о? Как на Африку?

– Ну, в ту сторону, что я тебе указала, – шептала она прямо на ухо, так тихо, словно целовала, на тот случай, если за ними подглядыввали, а это неизменно было так, на тот случай если осмелились очень близко, что могли и услышать.

Отправляя Марселина еще и подумала накупается, продрогнет, больше не полезет.

– А какая разница с места на место перекладывать? – не унимался тот, все еще не уходя.

– Большая разница, раз говорю, значит так и делай. Он обнаружил их в той стороне. От него никуда их не спрячешь, только в сторону Африки. Он подумает что они уплыли. Понял ты, дубина стоеросовая?

– Как он мог обнаружить, чего тогда не достает? – непонятно, а мне в воду лезть.

– Чего ты орешь, говори тише. Обещался лезь давай, пока отлив. Дождись может луну закроет.

Пакетти не став ничего дожидаться, вышел как есть голяком, ему действительно ничего от этого было, и снимая с себя всякие подозрения свешивающимися вперед него хоботком члена. Пройдя бесстрашно путь до воды размахивая своим концом в такт шагам, ход его однако приостановился, как только он ступил в холодную воду, перестав так же махать впереди себя. Но лезть было нужно раз обещал, настало время расплаты за полученные удовольствия, иначе ж перестанет давать, подумал он и через нехочу вошел в холоднющую воду. Ссилившись с прохладой, которая была не такая уж холодная в это время, но непривычная настолько что всякие иные купания, кроме как разгорячённый блядью, зашел по шею и поплыл, сначало в произвольном направлении остановившись, словно освежаясь после хорошенькой парной, которую он задал в сеннике, затем поплыл в нужное место, ориентируясь по берегу.

Марселина глядевшая за ним в щель между досок и вытереться /сеном/ не успела от одного, как появился другой, застыв в проходе в ожидании закричит она или нет? – На кого кричать, повернувшейся на него всем своим пленительным женским фасадом растворенным, только входи, для чего она захватывающе загнула ноги в коленках и раздвинула, приглашая на то, что пораскрылось, покрытое черной охальной волосницей, приняла на себя холодного мужчину, чем будущего надзирать над плавающим, конечно же лучше поудовлетворяться ему дать на ней и ее поудовлетворяет… Смотри-ка как он хочет… серьезно так штаны снимает, отец пятерых детей – оценивала она возлегшего на ней уже немолодого, но как видно норовистого еще мужчину, узколицего и жидковолосого, примерно из таких что выходят из почтенных семей и сами всю жизнь свою собой только, и поддерживают в себе почтенный вид и соответствующее к себе отношение, это на улице обычно скученных селений, и особенно городов. А внутри у себя дома обыкновенный женский мучитель и любитель раскрепоститься, как вот сейчас, да так же рьяно, как они все привыкли обращаться с женщинами, называемыми ими слабыми и нежными, но вынужденными сносить их грубости. Конечно же и этот был туда же, он до самого низу вводил и чтобы больше чувствовать тесно, не возить в противной чужой сперме вгонял в нее вместе с низом, аж разворачивая ее складки.

Отпустила она его почти тут же, ведь он торопился, и влагая из него, Марселина взяла его лицо в ладони. У, какой серьезный даже за исполнением мужского долга перед женщиной.

А дальше и ему нужно было того же, полез на грудь воссесть и дать заставить. У нее от одного этого было по горло, теперь еще и этого ублажь, возьми у него. Пусть ниже трудиться, заработает сначала чтобы у него так брали – наотрез отказалась она. Но молчаливый надзиратель видно был опытный уламыватель и чересчур даже, зажав ей рот, если она не хочет, так пусть другому не мешает, не кричит, заработал перед ее лицом дрочением. С жуткими испытываниями наслаждений оказался дядечка, добился-таки своего, испугал. Конечно стало лучше взять отпустить, верное женское правило всему подчиниться, все равно заставят, ведь все равно потом он будет похваляться чем было и чего не было, а когда так, раз уж попалась, что тогда в самом деле сделать, не сделать, если будет только потеря такого удовольствия, да еще и с особым ощущением незнакомца. Она согласилась взять в рот и опустила его побыстрее.

Дальше он полежал на ней в грубой одежде на ее нежном тельце – мужлан как и все, с небольшими признаками человеческого, которые он проявил мня ее груди, захотев прижаться своей голой волосатой грудью, ощутить нежность. Он снова пошел в новое место, ему нужно было торопиться со всем, пока не вернется начальник, Марселина уже и забыла о нем, настраиваясь всю ночь провести с этим красавцем. Но раз боиться, может и не скажет о ёбле своей над ней, по крайней мере пока, а надо бы чтобы её лучше выгнали с виллы.

Он отпихивал ее глубоко вовнутрь. Когда позади появился голый Пакетти, тут же схватиший нахального надзирателя за шиворот рванувши прочь, отчего у того и случилась прорва неудержания, и толчком взад запустивший его бежать с брызганьем, стрелянием и поливанием вокруг всего и вся. Досталось и Марселине. Молча снеся всыпание тяжелой ладонью по заднице, так что от этого чуть не получилось неудержание и вообще было очень больно. Она стала как и он одеваться, но Пакетти увидев это сорвал с нее ее натягивание через голову и удивился:

– Куда?! Нет никуда девочку такую хорошенькую отпустить нельзя. Давай-ка сюда, – поставил он ее задом к себе и снова началось.

Этому кошмару между ночным холодом и телесным жаром, казалось не было конца, она стояла на руках и коленях покачиваясь от мерных поделываний и больше ни на что уже не надеясь, как после очередного раза ее отпустили отдыхать. Пакетти, от которого и не ожидалось что он сможет после холодной ванны, все-таки продрог и теперь дрожал и трясся, прилипши к ней голенькой и тёпленькому её тельцу, желая отдохнуть.

– Все выполнил? – спросила она и получив утвердительный кивок головой, не получила однако назад своего платья, кое вместе с остальным бельем пошло ему под голову, чтобы она не могла уйти. Марселина как потеряв стыд вышла наружу за угол и побежала пусть так голой, лишь бы вырваться их этого ада с мужчинами, скорее по темени и чаще незаметно добраться до своей комнатки в столовом корпусе и закрыться. Но тут не все, она попалась в руки надзирателю и это был какой-то кошмар этой ночью, продолжавшийся сначала в зарослях потом на постели в ее комнатке всё по тому же хорошо известному кругу. Хорошо еще ей хоть проснуться довелось одной и не почувствовать себя больной.