Читать книгу "Франсуа и Мальвази. III том"

– Готовьтесь принять боевое крещение! Покажем Монсеньору, на что мы способны!

По выходу, или вернее вывалу, когда его братва выбралась из узкого коридора с крутыми ступенями под давлением своего полковника, который раз потеряв устойчивость под ногами так и плыл вниз как несомый, и он и все с ним оказавшиеся, застали тот постыдный факт, что весь полк оставленный перед входом исчез, или быть еще откровенней, то бежал перед лицом врага, набегавшего сейчас на одних из вышедших и оказавшихся брошенными, так что и кто-то из них даже побежал, почти все побежали и последними побежали самые верные его, цепко оставшиеся у него под руками, погнавшие и его за собой в позорную… Но он не мог бросить Монсеньора врагу! И недовольно оттолкнув от себя уносителей ног вернулся к дверям, оставшийся защищать проход в открытые двери, правда затем додумавшись сменить такое геройство: один против всех! – на более надежное: закрывшись от многочисленного противника железными дверьми. Но его выпнули от дверей, закрывшись от него, снова бросив его своего полковника – беззащитного на произвол врагу.

Однако за фортом послышалась громкая яростная команда первого же добравшегося до своих солдат офицера, собравшего за собой бегущих неплохих в общем-то солдат, но без командования и пороха. Полк был снова устремлен наперед форта по возможности успеть завести его вовнутрь весь под прикрытием заслона… Но дверь оказалась закрытой, а перед ней гордо красовался полковник, всем своим видом обращая на себя внимание офицера, как единственно оставшегося стоять не испугавшись, получив почему-то за это коротко: «скотина!»

Сейчас оставалось только скомандовать всем броситься в атаку, но и это уже оказалось поздно, набежавшие испанцы, которые не стреляли до сих пор, ввиду того что было наказано не тратить выстрелов зря, стреляли только с самого близкого расстояния, так и остались стоять перед итальянцами, пугая оружием и заставляя крайних даже бросать оружие. Никто не хотел стрелять. Никому не хотелось убивать, и начинать даже чтобы не быть убитым самому.

Единственный офицер тоже поддавшись на общее чувство не отважился скомандовать, хотя драка могла разгореться после первой же вспышки, даже от неосторожного движения, потому что набрали во дворцовый гарнизон отменных солдат, вот только подвыпивших маленько по случаю предстоящего праздника. Никто кроме крайних бросать оружие не собирался, не боясь и подраться с такими солдатами можно еще этих испанцев опять обратить вспять, только скомандуй хорошенько для выгодного им рукопашного боя на впритирку холодным оружием. Но офицер находился слишком с краю, куда напирала вмиг собравшаяся гурьба противника, напиравшая к дверям, его бы тут же убили. Полковник противившийся напору путем оттеснения тех в свою очередь вместе с остальными своими ребятами, только подбадривал их, ведь не было пороху:

– Давай братва, обороняй, не пускай их к Монсеньору!…

…и то получил по зубам так сильно, что отвалился через край крыльца, зашибившись головой о стену и упал там же наземь, не вставая.

Дверь открылась перед испанцами и Амендралехо увидев явно своего открывавшего, юркнул вовнутрь, взбежав по крутым маленьким ступеням вверх, не обращая внимания на еще каких-то стоявших в проходе людей. Главное в самом верху его дожидался снова свой. Он держал кого-то на прицеле своего пистолета и поглядывал то на него вниз, то в сторону.

Взбежав на самый верх Амендралехо может быть впервые в жизни увидел его! – Монсеньора!…Сидевшего с жалким видом обреченного – у него все рушилось, все что он так долго и старательно возводил нелепо пало и сейчас быть может жизни его проходили последние мгновения, все же оставляя на что-то надеяться, когда молодой человек, подойдя к столу с той стороны, преклонился к нему сурово поближе взглянуть в глаза… И тут свершилось то спасительное на что в чувствах своих надеялся Спорада, ведь не могло с ним так просто кончиться! Его уплощившееся лицо наполнилось дикой яростью. Барон Партанна и другие с ним схватили Аменралехо за руки и приставили к нему свое оружие, признавая в нем главного француза.

Спорада торжествующе взглянул на Вирнике.

– А?! что вы скажете!? Теперь вы у нас в руках!!

И чувствовалось никого из них в этом было не переубедить, не смотря на то что на крышу набралось много испанцев и самый грозный и ярый среди них француз, выбившийся наперед смотреть на то, как показывают ему такого человека.

– Как же ты так влез? – посочувствовал он труняще.

Настрой удерживающих был самым решительным. Пораженческой горечи добавил вошедший граф Инфантадо, даже прицокнувший с досады. Постепенно стали появляться князь де Бутера, де Карак, де Ферран и другие.

Побежденные требовали во-первых не приближаться к ним, а во-вторых и самых главных: уходить и уводить войска с территории дворца. Обещался почтенный мир со всеми необходимыми условиями. Монсеньор лихорадочно предлагал, и не нужны ему теперь были драгоценности, все отдавал, лишь бы вырваться из беды, понимая что его ждет в ином случае.

Амендралехо наотрез от всего отказывался. Настойчиво уверяя что малодушие погубит всех. Он говорил еще нужно запугать людей, державших его и прятавшихся за его спиной, а сеньору Вирнике настойчиво приказал:

– Убейте преступника! Я приказываю! Не бойтесь за меня, они меня побояться.

Монсеньор расклеившись просил своих людей закрыть ему рот рукой. А Вирнике не мог решиться на такой риск, мало ли что могло быть?! Наконец выход из положения был найден самим Амендралехо:

– Вот что! Только дуэль разрешит нас! – бесповоротно решил он, заставив Монсеньора сначала трусливо испугаться, но затем схватиться за это, как за спасительную соломинку, потому что долго такое состояние тоже не могло продолжаться. Внизу сгрудившись стояли два воинства, готовые начать что называется обыкновенное рукопашное мочилово и ситуация приобретала самое опасное положение. А так можно было выговорить себе любые условия:

– Дуэль по всем правилам! Не забудьте что вам придется схватиться с герцогом! Объявите это всем! Проигравшие должны будут уйти!

Только после громогласного объявления на итальянском и испанском языках о предстоящей дуэли наверху воцарилось некоторое успокоение. Заучавствованные люди поклявшись свято выполнять обязанности секундантов немного раскрепостились не став удерживать своих жертв насильно подле себя, но все еще стараясь окружать их. Монсеньор выговаривал себе:

– Будем биться тем оружием, которое изберет каждый себе.

– Учтите! На подлость вы меня не возьмете, должно быть все по равному!

– Как угодно! Как угодно! Касба, мальчик мой, сбегай принеси мои боевые вещи, да смотри чтобы просмолена была. И кольчужку возьми, – выговорил Монсеньор ему совсем тихим тоном, словно обговаривая рабочие детали. От распахнутых амбразурных окон они все переходили на открытую площадку ровной площадки крыши, на которой и должен был состояться поединок.

И Касба побежал во дворец…, а в это же время одна на коне Мальвази скакала в объезд сада с главным непреодолимым для нее препятствием – руслом канала. Она выехала с той стороны, откуда пришли испанцы и откуда была она сама. Взъехав на дорогу, она погнала скакуна до того места где наблюдался скат от нее мощенного полотна и на ней несколько стоявших один за другом карет перед переправой. Когда она подъехала к самой воде паром уже шел с того берега озера и поэтому ей не пришлось долго ждать, заехав и заняв на пароме крайнее положение в самом углу. На нее с удивлением смотрели из карет пытливыми взглядами. Стараясь убедиться в своих подозрениях и убедились когда дощатый настил стал приближаться к тому краю.

– Монсеньора! – почти вскричали удивленные караульные, неотрывно глядя на нее и в то же время притягивая механизмом канат.

Не обращая на них внимания и не дожидаясь когда паромная площадка ткнется в причал Мальвази перескочила на своем коне на берег и резво ускакала за ворота в сторону дворца Сан-Вито. Она так же скоро проскочила по плавучему настилу второго, а затем и третьего канала, везде вызывая удивление караульных и еще каких-то людей при конях. Завернув в первые же открытые ворота, видя кровь и лежащих людей она невольно испугалась и погнала прямо перед фасадом, продолжая беспрестанно погонять туда, куда она видела: шли кучки испанцев.

Мальвази уже увидела большую массу людей, собравшихся перед коричневым зданием, но ее остановили двое-трое человек, знакомых ее французов, сказав что дальше ей нельзя и успокоили очень убедительно заверив в том что все прошло благополучно, они победили, никто даже не пострадал. Это очень успокаивало ее и она надеялась что вскоре когда там наконец-то разъяснится, она вновь увидит его живого и здорового. Она ждала.

Касба выйдя из парадных дверей и пойдя себе вместе с бадьей необходимых вещей заметил вдруг со стороны что-то знакомое в женщине с конем. Он подошел сзади поближе и убедился в верности первого своего впечатления, то была она, конечно же среди них. Это показалось ему заманчивым.

Касба радостно, как ни в чем небывало поприветствовал ее, стараясь взять лишний предмет под мышку, чтобы зачем-то высвободить руку.

– Привет, рад видеть тебя! Знаешь зачем я несу эти ужасные штукенции? – показал ей трезубец и цепную плеть в грязном черном масле, оказавшем на нее устрашающее впечатление. – На дуэль между Монсеньором и твоим медовым… Монсеньор убьет его этим: наброс цепи и добавочный удар трезубцем. – безсомнительно уверил он ее, – Он мастер в этом! Он этим любого одолевает. Он убьет твоего, ты должна спасти его, иди разними их. Ты еще можешь успеть остановить их!

Мальвази смертельно перепугавшись сразу же вскочила в седло на коня, и хотела скакать туда!…, но ее задержали те же люди. Наотрез отказавшись отпустить, а Касбе наговорившем ей что-то, так того прогнали, даже дав пинка.

Касба был у Монсеньора с необходимым, и тихонько сказал ему о появлении ее. Мог бы он Спорада хоть что-то сделать за пределами крыши форта! – ему лишь оставалось мечтать хоть как-то выбраться отсюда, например даже так отчаянно – как выпрыгнуть даже отсюда вниз на своих, чтобы дальше хоть как-то уйти. Как бы хорошо было оказаться далеко отсюда!

…Спорада мог только попросить шепотом: как угодно, но привести ее сюда!

Касба ушел выполнять поручение, а Монсеньору предстояло приготовиться к решающему. Отчего у него дух захватывало и слабли мышцы. Одолеть, победить ему казалось чем-то непреодолимым, но это нужно было сделать, иначе не могло быть. И в этом ему должны были помочь побочные случайности. Не одно так другое – что-то да должно было его вывезти.

Монсеньор медленно надел с помощью Бофаро на себя кольчужку. Снизу ему кинули шлем, взял трезубец и плеть из длинных цепей. Стал упражняться в приемах. Граф д'Олон мрачно смотрел на приготовления противника, ставшего выглядеть как римский рыцарь в своем высоком шлеме и старинным непонятным оружием. По его приказу уже принесли меч Франсуа, который он мог вручить ему – как не ему, но только-то от него и оставшийся случайно найденным на месте пленения. Еще принесли шлем из трофейных, но его Амендралехо не одел, побрезговав спорадовским на голове, оставив правда в руке. Вообще граф д'Олон был против того что устраивалось, но ничего поделать против этого было уже нельзя. Секунданты разошлись в разные стороны – дуэль началась.

Спорада наринулся запугать соперника, первый раз накинув плеть цепей поверх и в тоже время нанося длинный прямой удар, заставив того с трудом особенно от цепей с уворотом отбиваться, еле-еле успевая отклонить от себя сверху мечом, а ниже шпагой – вот все, что могли ему отыскать, чтобы противопоставить сему римскому… А его Монсеньор Спорада очень сейчас ценил, готовясь к новым приемам нападения, обхаживая жертву и злорадно посмеивался:

– Не скаль зубы! Лучше скажи кто принимал участие в убийстве баронессы д'Обюссон, ты, кто еще?

– А ты змееныш этой бабы. Я прикончу и тебя!

– Нет, все! Это конец твой, номер два. Твоя веревочка свилась и конец пришел.

Спорада побледнел; через ослабевшую улыбку на его нервном лице и с нетерпением стал принимать резкое нападение двумя клинками сразу от накинувшегося на него прямо… Он отбился! Но чего ему это стоило! Если бы не кольчуга, принявшая на себя два сильных удара и не то что Амендралехо, или он же Франсуа, пришлось круто уворачиваться из-под удара цепей, далеко в сторону.

Заметив из-за края бортика нечто всколыхнувшее Монсеньора, он стал тянуть время, да обороняться ему представлялось лучшим. И ещё перед далёкими зрителями внизу и поодаль он в ощущении как отбивался от того время той Франции его скитаний.

Вырвавшись из рук удерживателей, только благодаря тому что конь послушал ее тонких каблучков, Мальвази погоняла коня прямо через людей прорываясь к двери. Она видела.. что наверху дерутся, видела ужасный силуэт дяди и может быть только этот ужас помог ей прорваться через столько рук! На коне же она въехала в самые двери сильно пригнувшись и еще сильнее вцепившись, чтобы как ей казалось ее не срывали!…Она вскочила на коне на самую середину арены, где происходила схватка. Видя ее, она закричала вынимая из складок платья пистолет безвыстрельно стреляя в герцога, затем кидая им в его по-женски бессильно, и наконец падая, как конь поднес прямо перед ним. Спорада схватил ее крепко прижав к себе, чувствуя к этому безумную радость напополам даже с какими-то бурными половыми ощущениями к тому что так прижал к себе. Конь ушел с глаз, открыв Амендралехо /Франсуа/, то что и показывал страшно счастливый его враг. Поймавший его любимую и угрожавший ее прекрасной нежной шейке приставленным трезубцем.

Вот оно! Его спасение само пришло ему в руки!

– Я убью ее, только шелохнитесь!…Не медленно уходите! Все! Без всяких разговоров! Или мы продолжим над ее трупом!…

Растерянность сменилась тем что люди вынуждены были попятиться к выходу. Монсеньор уже ликовал торжествуя спасение: только стоит им всем выйти, а они отсюда уходили и последним пошел его одолетый враг… Но тут вдруг он Амендралехо. Остановился!…Что могло случиться? – пронеслось в мыслях Спорада в то же время чувствуя что что-то уже не так, что-то над рукой! Он с ужасом заметил что она вцепилась рукой в трезубец и отняла его в сторону. Он попытался выдернуть трезубец от нее, но рука на рукоятке оружия оказала слабое воздействие. Попытался скорее помочь себе второй рукой, но девушка схватилась крепко уже двумя руками, заставляя его мешкать с ней, когда его враг заметив это, уже ринулся на него!…Нырнув из под стегового удара плетью из стороны в сторону, Амендралехо с колен прицелился всадил концом меча в место единственно предоставившееся незащищенным кольчугой, незакрытой девушкой с самого боку под железные бляхи, рвя… Жуткий дичайший крик вырвался из Спорада обезумевшего от страшной боли, оглашая своим ревом все окрест и стоя, не могучи даже шелохнуться, замерев… Именно в этот момент и смогла Мальвази вырваться от него в сторону, а Амендралехо крутанув в нем клинок, дорывая последнее тоже отскочил, услышав новый душераздирающий рев… Склонившийся в корчах Монсеньор пошел конвульсивно задом назад, чувствуя что это уже не жизнь, ее больше не будет с таким всем порезанным, там где так ужасно больно… приткнувшись к краю бортика тыльными сторонами ног перевалился…, стал падать вниз, на широкий карниз над входом так и оставшись там лежать на спине, не спав вниз.

Амендралехо выглянув из-за края бортика вниз увидел как все еще живой Монсеньор смотрит на него вверх и даже поднял голову ненадолго. Взяв из кармана брелок с пластинкой маркированной: «номер 2», Амендралехо прикрепил ее к рукояти меча, и еле заметным направляющим движением скинул вниз, воткнув точно в горло. Все! Так кажется это должно было быть в отношении признания о той убиенной женщины.

Не в глумлении над телом убитого, но ради утихомиривания брани столкнул тело для убедительности вниз спасть. Испанцы победно закричали, снимая и подбрасывая шляпы вверх, а солдаты Монсеньора траурно сняли шлемы с голов в руки.

Сзади к Амендралехо, стоящему над обоими воинствами, и празднующими и скорбящими, вновь подбежала Мальвази и оттянула его с глаз врагов, чем вызвала взрыв хохота с обоих солдатских сторон. Всегда неравнодушно относящихся ко всему тому что исходит от женщин.

А внизу, валявшийся под крыльцом пьяный полковник Декабузино разбуженный этим приступом знакомого ему шума, видя столько солдат осведомился еле мямля:

– Монсеньор, а когда же в поход?…

Кровь капала на его ноги сверху с крыльцового навеса и потрогав ее на себе рукой, а так же и половив рукой на лету, домямлил слыша только себя в своей тишине, как бы окутанной отдаленным эхом гомона.

– У-у, кровите вы что-то?..

И прислонил голову снова к стенке.

* приглашаем вас на карнавал *

Мальвази крепко еще испуганно прижавшись к любимому, боясь отпустить, уводила его, а кругом арестовывали приспешников дяди, и подошел к ним уводимый сеньор Бофаро, говоривший что-то ненужное, вздорное пустое:

– Прошу внимания, молодые люди! Вы только начинаете жить, жизнь вам кажется лучезарной – это не так! Жизнь бренна и чтобы отделаться от бренности нужно совершить что-нибудь великое. Провидение само дает вам в руки дело объединения разорванной страны! Пожалуйста, только пожелайте и вы будете владеть Италией до самой Гальской равнины! – расточал тот свое безумное красноречие.

– Если б это так просто было, отчего бы и не пожелать?…Только ведь до Гальской, как вы говорите равнины, идти придется как всегда по чьим-то трупам.

– Не философствуйте премного, это излишне! Машина запущенная Монсеньором легко без лишних жертв возьмет вам целую империю! Ведь подумайте. Рим будет вашим городом!

– Мы лучше съездим туда.

– Не упрямьтесь, – чуть не плача стоял Бофаро на своем, – Одумайтесь! Вы губите величайшее дело объединения такой страны!

– Значит Провидению еще не угодно чтобы наша великая страна опять встала. И я займусь лучше разборкой преждевременного.

– Сеньоры! – с мольбой обратился сеньор Бофаро к другим, – Не режьте без ножа! Возьмитесь! Вы же сильные люди! Только прикажите нам и мы положим к вашим ногам столько земель!…

А Мальвази уводила его, не желая слушать сего безумного человека и не хотя чтобы слушал он. Прижимая голову к его плечу и окружив обнимом рук через спину и грудь так и шла, никого и ничего не стесняясь, спускаясь по узкому проходу между рядов дружественно только настроенных людей и выходя наружу в плотное окружение провожающих их.

Справа шло разоружение, шлемы и оружие бросалось под надзором в кучу.

По пути слева им встретился граф Инфантадо, который блестяще разделался со своими противниками молниеносной атакой, смяв и пленив большой резервный отряд, а так же скинув за стены и обратив в бегство остальных. В казармах с пороховницами отдельными выстрелами велось еще слабое сопротивление.

– У вас тоже все? – спросил его Амендралехо.

– Как и у вас! У меня несколько сот пленных, куда их девать?

– Гоните к черту этих легионеров по домам! А сами со своими солдатами располагайтесь на их местах. Оставайтесь у нас сколько пожелаете. Приглашаю вас на карнавал! Я обещаю вам всем, что в Испанию вы вернетесь уставшими от празднеств!

– Ура-а!! – прокричала испанская солдатня вокруг, разнося приятную весть.

Правда какой мог быть ныне карнавал, время которого давно прошло?

Он и она продолжали медленно идти обнявшись, по траве уводя за собой остальных ко дворцу. Там на ступенях с краю их уже ждали приехавшие на карнавальное празднество Клементина, Виттили и Альбертик. Последние два друга, как только в них прошла надобность, побежали смотреть на войну, туда где еще стреляли, а оставившая их Клементина, радостно встретила Мальвази, поцеловав ее и тоже обняв, пойдя вместе с ней.

Перед входом в парадные двери к ним подбежал поваренок с маленьким соблазнительным тортом – чудом искусства кондитерской архитектуры и вручил им. Взяв торт Клементина, она же приняла ключи от указанной ей двери на надстроенной лестницей прямо в Центральной зале в самом углу, ведущей к двери гардеробной комнаты, наскоро приготовленной для уединения молодой пары, почему, чтобы не смущать их, зала та была пуста и тиха. Они зашли в нее, оставляя всех остальных за дверями закрывающимися за ними… как вдруг и тут опасность поджидавшая их-за дверной колонны метнулась на них с ножом!

– И если бы не крик Клементины, сразу же заметившей покушающуюся женщину, кто знает чем бы это могло кончиться? А так плачущая любовница Монсеньора, как от крика или от взглядов, остановилась с ножом высоко в руке перед самим Амендралехо и дала ему себя схватить по рукам, расплакавшись при виде счастливой пары, сама про себя почувствовав что это у нее не может уже быть. Именно это и остановило ее, давая расчувствоваться. Тоже любовь, но убитая вынужденно… Амендралехо держал ее по рукам, виновато растерявшись перед ее горестью, не зная что делать, а Мальвази сначала очень ее испугавшись, потом поддавшись ощущению ее горя, расчувствовалась к ней. Соболезнуя что так нужно было, она подошла к ней плачущей и обняла, сама прижавшись к ней как более высокой.

– Не жалей о нем! Это очень плохой человек. Ты бы никогда не была с ним счастлива. Все равно бы он бросил тебя. Ты найдёшь свою настоящую любовь, – жалела Мальвази ее, подбирая хоть какие-то слова и предупредила чтобы принявшие ее люди обошлись с ней мягко.

– Неужели это наконец-то все?! – вздохнула она свободно – Неужели сейчас после последнего этого, когда уже больше не должно было ничего угрожать, наконец-то наступило долгожданное время полного спокойствия за него? – она не верила и потому все еще за что-то боялась, как будто предчувствуя что им опять предстоит разойтись и опять потерять друг друга. Она с содроганием внутри вела его туда, куда вела их Клементина, думая об одном: только бы поскорее довести, сунуть его в укромное место, закрытое от всякой опасности… И точно! – предчувствиям ее суждено было сбыться, когда она уже подходила к лестнице, положив руку на перила… Но сейчас только это была ее вынужденная, не обойдимая женская необходимость, с которой справиться было не в ее состоянии – это было больше ее, так требовало положение, что Клементину стало нужно взять с собой, а его нельзя. Ее вновь начавшиеся болезненные осложнения, напоминали ей еще и о том, какие ужасные времена ей довелось пережить, находясь в чужих руках и будучи насильственно принуждена выкинуть из себя начало новой жизни неважно чьей, хотя конечно же не его…, экзекутирована для удобственности… Так или иначе, в общем сейчас она не могла быть с ним, и таинственно остановив его протянутой рукой, загадочно оттолкнула от себя – идти.

Сама поднимаясь вверх она вдруг остановилась от испуга: оставлять его одного, и взглянула на него.

– Ну? Мне тебя можно будет оставить без присмотра? Больше ты ничего не учудишь?

– Не беспокойся, за мной есть кому присматривать.

– Я все равно боюсь за тебя. Останься здесь, охраняй меня.

Раз женщина просит, этого нужно слушаться, как приказания тем более от любимой женщины, которая ничего не оставляет равнодушным и потом будет очень признательна.

Он провожая ее взглядом старался в свою очередь не остаться за взглядом ее, подходя под самый балкон, в то время как она поднималась заходя на балконную площадку перед дверью, где Клементина держа торт в одной руке, другой возилась с открыванием дверного замка. Мальвази взяла у нее с руки торт, помочь ей, доставив удобство.

Чтобы привлечь к себе вниз ее внимание, он еще боясь самого себя и своих слов молвил ей: получившееся сначала приглушенно:

– Мальвази..Мальва!

Она неясно заслышала странным тоном зов и обернулась на то…

– Я Франсуа… наверное? – неуверенно ещё произнёс он ей неуверенно.

Какая ей была разница!…И она знала это! – Почему только он ей это сразу не сказал, в тот самый первый раз, заставив столько промучиться!? – Так вот на тебе за это – получай!! – запустила она в сердцах в него тортом, когда он опустив глаза, как собираясь с тем что сказать ей на это в свое объяснение, поднимая глаза вдруг получил!…Тортом, который тут же сразу по нему заляпывающе скатился вниз пренеприятнейшим комом, заляпав и руки, отчего оставленное под толстым покровом лицо даже вытереть как следует невозможно было, особливо по той деликатной части, которая называется прочисть глаза. – Замазанным в пакости пальцами это уже невозможно было сделать, самое большее чего он смог достичь, это снять с век, но не с ресниц наляп крема, отчего видимость из-под них была самая что ни на есть стесненная – что сияло, что светилось /какие-то огни/, еще могло запечатлеться, а во всем остальном он чувствовал себя как пришибленный… А хотел ее обрадовать, удивить! Как пришибленный он побрел куда-то искать себе выход из создавшегося положения.

Месье Вирнике, которому по количеству лет, единственному было позволительно наблюдать за уходившими молодыми, с краю дверей смотря не случиться ли с ними еще чего-нибудь? – С ними все-таки случилось, как было видно: она в слезах после того что она сделала: бросилась с крыльца за дверями, а он пошел себе. Ох уж эти чертовы дети! – Ему были, и тут у них с ними не было мира. Пришлось старику идти разбираться, махнув остальным оставшимся перед дверями оставаться здесь и дальше, ничего страшного там не случилось, нужно только сходить.

– Одну секунду подождите, молодой человек, – обратился месье Вирнике издали, не успевая дойти до него, толкавшегося в затруднении обхода оградки из столбиков с цепями.

Подойдя к нему, уже пошедшему по свободному коридору, месье Вирнике подхватил пострадавшего мягко под руку и повел к колонке с водой в нише стены.

– Направо извольте, сюда пожалуйста.

Дождавшись когда тот помоется более-менее так, чтобы его уже спрашивать можно было, месье Вирнике поинтересовался:

– С одним я уже разобрался, что у вас?

– У нас все хорошо, только вот бывают самые разные проявления, – говорил Франсуа переходя с умывания лица на обмывку одежды.

Покончив и с этим, встряхнув от воды руки он обернулся чтобы пойти и замер… увидев впереди себя широкую толпу незнакомых людей, которую раньше не замечал. Правда один среди них самый высокий и самый статный, стоявший впереди всех, был уже ему знаком по крыше форта, и остальные из тех, некоторые, признавались в стоящих здесь, но в остальном ему все были незнакомы. Он глядел на них растерянно, они на него непонимающе, и Франсуа вынужденный прервать установившуюся заминку обратился к присутствующим со словами благодарности за проделанное и попросил быть гостями…

Те же как услышали от него сеньоры, да на итальянском языке, дослушав до конца все что он им говорил, впали в хохот. Выражавший общее мнение первый, граф д'Олон выступил еще ближе и по-французски:

– Ты что! Франсуа!? Своих не признал? Неужто забыл или что изменились мы сильно? За столько времени? Брось прикидываться. А то сеньоры!..

– А, вы французы из замка Шандади?

– Да ты что, в самом деле? Итак дал! Три года где-то пропадал без вести, считали уже погибшим. А сейчас еще признавать не хочешь?

– Я не шучу. Господа. Я не знаю кто вы, и кто я вам? Давайте будем знакомы.

– Вот тебе и на! Он не знает кто мы?! – громко и недоверчиво удивлялся граф, – А может ты и себя не знаешь?!

– Почти не знаю, кто я?!

– Да не сойти мне с этого места! Где стоять там и провалиться! – Если ты не шевалье д'Обюссон!

– Франсуа д'Обюссон? Ну да, мне Марселина говорила тоже самое.

– А-а! Ну, раз Марселина говорила… то это многое значит! Потому что Марселина-то тебя как облупленного должна знать! – сострил для всех сально граф Сен-Жан, вызывая всеобщий смех.

– Ну да. Какой тут может быть вопрос?

– Я все забыл. От удара… Так что давайте знакомиться по новой, господа.

– Да ну? И такое бывает? – продолжал удивляться д'Олон, – Ну да, ударился называется!

Знакомились с шевалье Франсуа совершенно невообразимым способом начав рассказывать с тюремных камер, кто где и с кем сидел, чем несказанно рассмешили того, вызвав на остроту:

– Уголовники старые..мы с вами значит. В какой тюряге сидели?

– В Портовом замке.

– Это в Палермо значит угодили?

– Нет, в Маоне на Менорке, мы проходили там гарнизонную службу, – вступил напомнить снова граф д'Олон.

– А да, что-то мне помниться слышал был какой-то мятеж? – рассмешил всех Франсуа, сразу становясь своим, давая вспоминать и себя, – Ну, это там нас в тюрьму за это посадили, а Сицилия здесь при чем?

– Запомните, шевалье, – вступился с интересом доктор д'Какой-то, полное имя которого совершенно неожиданно многие почувствовали что и сами забыли, отчего напасть случившаяся с другим показалась не такой уж страшной, – Запомните и детям своим рассказывайте. А те потомкам будут передавать…

На Маонский порт и город Маон, и остров Менорка напала английская эскадра. Сражались, держали осаду, не удержали, сидели как пленные. Сбежали на корабле «Ореол» с помощью графа д'Олон, который был среди англичан, потому что…

…Начались рассказы вступившегося рассказывать самого графа, который вынужден был бежать из Парижа в Англию, и здесь в этом он Франсуа опять преуспел, вырвав его прямо из рук полиции и благополучно увезя в Булонь.

– Подождите, я вспомнил моего друга графа де Гассе, мы встретились с ним на разъезде дорог. Где он /оглядывался ища/.

– Лучше бы тебе было о нем не вспоминать, – мрачно вздохнул граф д'Олон и все остальные притихли. – Он погиб у тебя на руках. Славная память ему.

– Где погиб, покажите мне то место! Я кажется и это помню!

– Место-то забылось, оно в полях. Но мы тебе покажем его могилу у Шандадского замка. Мы тебя сводим и все покажем, повсюду!

Из всех остальных к шевалье Франсуа выступил некий в аббатской рясе поверх.

– А меня ты узнаешь?

– Черт возьми, не захочешь вспомнишь аббат Витербо! Но вас-то каким чертом сюда занесло? Вы же кажется были во Франции?

– Помнит только по юношеским воспоминаниям! А отца своего помнишь?!

– И мать, – печально вздохнул Франсуа по наслышке. У меня в памяти удержалось только детали с бляшкой и долженствование её прицепить. Значит нарочно оставлено и не это явилось причиной моей забывчивости. Скажите, а что я еще имел… за собой в высказываниях? Что я думал о Боге?

– Это бы лучше тебе забыть. Но ничего, если помнишь детство, значит еще ничего не потеряно. А Рено помнишь?!

– Я помню что кто-то был со мной в Париже.

– Я еще был! – выступил один вперед и представился, – Капече Ковалоччо! Помнишь мы с тобой о России спорили?!

– Нет, не припомню, а вы знаете Григория Парамонова?