Читать книгу "Одиссей Фокс. Миллион миров"

– Хочется верить… – безмятежно повторил старик. – А я так редко в жизни делал то, чего хотел.

– Пять секунд, – прошептал Фокс.

Тяжёлый инкрустированный шар лёг в его руку, сегменты послушно раздвинулись под пальцами. В тот же момент сводящее с ума искажение перекрутило Одиссея, рубку и корвет – всё чудовищно изогнулось. «Гаррак» ударился в сверкающую зеркальную грань и канул в неё, как отражение, упавшее в отражение.

Он нёсся по фрактальному пространству во все стороны сразу, вокруг мелькали грани, заполнявшие звезду изнутри. В одних гранях корабль был ещё цел; в других его терзали удары астероидов и капитан Холу гибла прямо в рубке; в третьих Одиссей молчаливо возвышался между четырьмя замершими креслами; в четвёртых корвет вращался, безжизненный и пустой; в пятых его облегало защитное поле, и метеориты вспыхивали, ударяясь о него… в шестых «Гаррак» разносило взрывом кварковой бомбы, а в седьмых он собирался воедино и становился целым.

Чернушка пронзительно вскрикнула и исчезла, не в силах переносить искажение, которое было повсюду. Человек плохо понимал, где находится его рука и куда надо нажать, чтобы бомба взорвалась. Но внезапно всё кончилось. Они вылетели в белую пустоту, и чувство скомканности исчезло, Одиссей выдохнул и распрямился, впившись взглядом в абсолютную чистоту. Она казалась бесконечной, а корабль застывшим на месте, – но впереди нарастал маленький, судорожно дрожащий спазм, похожий на двоящийся луч пойманного света.

В эту крошечную точку рушились и исчезали все астероиды, вливались все туманности летящей пыли, там, на кончике космической иглы, громоздились легионы темпоральных ангелов. И Одиссей падал прямо в игольное ушко.

Он не знал, что будет, не знал, сработает ли план и сбудется ли его гипотеза; но в любом случае знал, что это приключение, эта аномалия – уникальны и неповторимы. Как и всё остальное во вселенной.

Он посмотрел на кварковую бомбу в своей руке и увидел, что мрачную сегментную поверхность оплетает резной дракон в витом круге, с вытянутым телом, восемью лапами и смутно знакомым, почти кошачьим лицом. Герб семьи Сатори. В эту секунду всё окончательно встало на свои места.

– Ранцеллы, я иду, – прошептал Фокс и сжал бомбу за миг до того, как дрожащий луч света залил его с ног до головы и поглотил.

Время замедлилось, и человек увидел, как аннигилирующая волна разносит в пыль его руку, панели управления и стены «Гаррака», докатывает до его головы. Всё погасло, пришла темнота и смерть, но Одиссей продолжал видеть: как аннигиляция расходится дальше, волна распада поглощает корвет и вырывается из зеркальной звезды. Как идеальная симметрия её граней ломается и превращается в хаос распада… А затем всё остановилось и замерло.

Искажённый слиток света дрожал и раздваивался прямо перед ним, метался туда-обратно, снова и снова, а Одиссей застыл, обхватив себя руками, инстинктивно укрывшись перед лицом небытия. Но небытие не наступало, и Фокс стоял, осознавая себя заново. Он не был мёртв и не был жив. Его вообще, кажется, не было, но, тем не менее, он был. Дышал, сердце билось, глаза видели – но при этом Одиссей понимал, что у него нет тела, нет лёгких и глаз. Он не видел своих рук, потому что их не было – но чувствовал их и мог сжать.

Это правильно, подумал он. Так и должно быть, когда выпадаешь из потока времени. Вне времени нет материи и нет процессов, но сохраняешься ты – каким туда вошёл. Загадкой оставалось то, как Одиссей мог мыслить и чувствовать, ведь мысли и чувства – это тоже процесс. Но он мыслил и, следовательно, существовал. Выпавший из потока времени, вышедший за пределы своего тела, переживший то, чего не переживал до этого момента ни один человек во вселенной… кроме Одиссея Фокса. Ведь однажды он уже испытал это ощущение – в Сердце истины.

Там было именно вневременье: логично, учитывая, что он вырастал до огромных размеров и включал в себя тысячи звёзд, а Сердце могло отыскать любого, кто когда-либо жил. Оно нашло отца в последние мгновения его жизни, столетия назад.

Здесь же Одиссей прошёл сквозь точку инверсии и вместо того, чтобы инвертироваться, как остальные объекты, и полететь дальше по реке Мёбиуса в бесконечной временной петле, он вышел за пределы потока. Стал призраком во времени. А это значило… чувства захлестнули Одиссея, он завертелся, оглядываясь вокруг – и увидел бледный, слоистый, призрачный ландшафт, который раскинулся вокруг.

Это было время в виде пространства, страна времён – то, о чём он только что рассказывал старику Сатори. Пейзаж тянулся во все стороны: вверх, вниз, вправо и влево, по всем диагоналям. Это выглядело, как бесконечный ряд смутных отражений того места, в котором Одиссей находился в момент выхода из потока – взрывающейся рубки корвета «Гаррак». Но каждое отражение было чуть иным.

Они просвечивали одно из-за другого, особенно если вглядываться. Отображение и восприятие этого места вообще сильно зависело от воли смотрящего. Фокс сдвинулся чуть в сторону и увидел, как рубка меняется: испепеление сжимается, втягиваясь обратно в бомбу, как в замедленной обратной съёмке. Он начал двигаться в разные стороны и быстро понял, как устроена страна времён.

Каждый шажок вправо переводил его в то же место, но на мгновение позже, каждый шаг влево возвращал на миг назад. Одиссей почти сразу понял, что может шагнуть сильнее и перескочить сразу на часы, дни и даже годы. Ведь у него не было настоящих ног и реальной ширины шага, а только привычка передвигаться шагами – и воля совершить движение дальше и сильней.

Каждое движение вперёд или назад смещало Фокса в пространстве: он проплыл сквозь обшивку «Гаррака» и вышел прямо в призрачный космос. Затем шагнул с усилием, и резко скакнул на сотни или тысячи километров отсюда, угодив в середину ледяного астероида.

Фоксу потребовалось много попыток, чтобы научиться соизмерять усилия с тем, насколько он смещался. Получалось не очень, потому что человеческое восприятие пространства не приспособлено к безвременью, а привычка к телу формирует разум с рождения, и так просто её не отбросишь.

Было бы очень нелегко найти точку отсчёта, рубку корвета, и вернуться туда, но ему помог трепещущий раздвоенный сгусток света. Он был виден отовсюду, как далеко бы ты ни отошёл, это был маяк и центр замкнутого мироздания аномалии.

Возвращаясь на корабль, Одиссей осознал, что у него в распоряжении всё время мира. Больше некуда было торопиться, потому что здесь он не состарится и не умрёт, не почувствует голода и усталости, вероятно, даже его разум никогда не устанет и всегда будет оставаться в том общем состоянии, в котором сюда попал. Однако он накапливал знания и опыт, интересно, благодаря чему?..

Когда Одиссей фокусировался на руке и ее ощущениях, то мог чувствовать ладонью: касаться камня, металла или льда и чувствовать поверхность. Хотя никакой руки не было.

Он двигался рывками, оказываясь примерно там и тогда, куда пытался попасть. Через сотню попыток Одиссей перестал ощущать время и уже не знал, сколько он здесь находится. А какая разница? Он рассмеялся от того, как легко и спокойно ему теперь стало. И тут же открыл ещё одно удивительное свойство: каждый шаг вверх или вниз сдвигал масштаб.

Это было поразительно: устремляться вверх и видеть, как астероидная река становится маленькой, затем ручейком, тонкой ниточкой, извивающейся в клубок в скомканном пространстве аномалии. Как вся аномалия внезапно умещается перед глазами, а то и становится маленьким сгустком в темноте, будто лежащим в ладони.

А если шагнуть вниз, всё разрасталось и увеличивалось, Фокс превращался в лилипута, а затем и вовсе проваливался в микромир. Это сейчас было не важно, но так здорово! Одиссея охватило ощущение всемогущества. Он даже полетал среди атомов, но воспоминание о Лесси, боль в душе и значимость своей миссии вернули его в привычный размер.

Значит, в безвременье ты можешь путешествовать по всей вселенной, побывать везде и всегда, увидеть всё. Он тут же снова отвлёкся от главного и устремился в своё детство, увидеть отца и мать. Но несмотря на усилие сделать огромный прыжок – остался на месте. Попытался снова, ещё, безрезультатно. Немного подумав, понял, почему.

Шагнув на пятьсот лет, Фокс почувствовал и даже физически увидел, что находится у конца ландшафта времени: чем левее он был, тем меньше отражений там оставалось, тем более бледный и прозрачный пейзаж лежал впереди, а за ним простиралась гнетущая тёмная пустота.

Ну конечно. Он же видел всю аномалию целиком, когда увеличил масштаб, и видел, что вокруг нет ничего. Весь этот мир и все передвижения в нём ограничивались аномалией, Фокс не мог выйти за её пределы ни в пространстве, ни во времени. И с одной стороны, его пронзило разочарование: божественное всемогущество обернулось иллюзией. Но с другой стороны… «Сейчас я увижу и прошлое, и будущее этой истории!» – мелькнула торжествующая мысль.

Он устремился направо, к финалу аномалии. И это оказалось всего на десяток часов правее взрывающейся рубки «Гаррака». Одиссей покадрово смотрел, как кварковая бомба уничтожает зеркальную звезду и по всем космическим рекам проносится волна высвобождения: сжатое, скомканное пространство разглаживалось, перспективы сходились воедино, а потоки исчезали один за другим, и астероиды начинали разлетаться во все стороны.

Но что-то странное было в их движении, они ударялись друг о друга и многие срастались.

Вот оно что: после высвобождения весь темпоральный поток аномалии пошёл не вперёд, а назад!

Одиссей взмыл выше по оси масштаба и, как зачарованный, смотрел сверху, как формируется уничтоженная искажением звёздная система. Пространство грандиозно расширялось, большинство осколков сформировались в четыре облака, эти облака пульсировали и срастались в планеты, а самое большое разгоралось солнечным огнём и становилось звездой. Планеты возрождались из пепла, отлетали от звезды и разлетались по своим орбитам.

Одиссей многое повидал на своём веку, но вселенная каждый раз находила, как поразить его новым зрелищем, от которого душа могла бы замереть в восторге или сбежать. Эх, будь у него пятки… Он смотрел, как время отматывается назад, как возрождается уничтоженное, и мощь искажённой гравитации медленно отпускает обезумевшие планеты, как они возвращаются на свои места.

Одиссей заметил крошечные блестящие точки между ними и понял, что это корабли. Когда устройство вышло из-под контроля и произошёл катаклизм, систему начало безумно сжимать, планеты помчались к солнцу, – но не они двигались в пространстве, а само пространство корчилось, складки сводили всё воедино, и гравитационные связи сходили с ума. У обитателей обречённой системы было лишь полтора десятка часов до столкновения планет и звезды, и пока происходящее не убило их всех, они пытались улететь из системы. Впрочем, подавляющее большинство погибло гораздо раньше.

Чем ближе к моменту восстановления, начала катастрофы, тем больше было кораблей, пытавшихся спастись. Большие и малые, грузовые и военные, гражданские, научные станции, искалеченные орбитальные города. Они складывались из осколков и загорались огнями из темноты, один за другим, и Одиссей понял, что система была хорошо развита и густо заселена. Он шагнул ближе, увеличивая масштаб, и увидел несчастную центральную планету на фоне гигантской звезды. Там всё пылало, океаны кипели и испарялись, царил невообразимый ад. Но с каждым шагом к концу аномалии – который, получается, был и началом – огонь унимался, гигантские волны, сметавшие всё с лица земли, возвращались обратно в океан и успокаивались. Звёздные корабли оживали, опускались на планету, всё упорядочивалось и успокаивалось… Фокс подошёл уже почти к краю времени.

В самом конце-начале катаклизма он заметил множество кратких бледных вспышек: это были гиперпрыжки. Не современной технологии, а струнные, характерные для многих развитых рас эпохи Великого Раздела галактики. Те корабли, которые могли покинуть систему на сверхсветовых технологиях, поспешно покидали её. Значит, погибшая цивилизация достигла межзвёздных путешествий и знала о существовании других миров. Тогда почему Гамма и Сёгун не нашли упоминаний о такой масштабной катастрофе в базе данных Великой сети?

Сердце болезненно сжалось, потому что это и был ответ на все вопросы, это и была его надежда, в этом и заключался его план. И он сбывался у Одиссея на глазах.

Всё началось и закончилось на огромной станции, реющей опасно близко к солнцу этой системы. Остов станции, полный скошенных в разные стороны «лесов», Фокс уже видел, когда влетал туда на корвете пять столетий спустя. А сейчас эти леса на глазах распрямлялись, плиты обшивки возвращались на свои места, разглаживаясь, и волны разрушения угасали, обращаясь в неподвижный порядок.

Одиссей сделал шаг вперёд и вниз, уменьшая масштаб и оказавшись внутри станции. Её кольцеобразное тело представляло собой что-то вроде коллайдера, разгоняющего частицы – и Одиссей увидел трепещущий сгусток света, который с сумасшедшей скоростью носился по сдвоенному кругу, снова и снова проходя через многогранные преломления звезды в центре. Казалось, это были два сгустка, но на самом деле один, он просто нёсся так быстро, что постоянно проходил рядом с самим собой. До тех пор, пока однажды он не обогнал время и не столкнулся с собой.

Одиссей ахнул, увидев, как сгустки проникают друг в друга; человек всем несуществующим телом почувствовал, как искажается пространство и время – момент смещения законов физики и момент искривления судьбы целого мира. Это было последнее отражение, граница аномалии и последний кадр маленького замкнутого микрокосма. В следующее мгновение она перестала существовать, а в предыдущее ещё не начала.

И Одиссей внезапно понял, что аномалия существовала не пять столетий, а бесконечно малый миг.

Он рассмеялся, чувствуя невероятное облегчение, и шагнул вплотную к сгустку. Это был бьющийся в спазме луч энергии, движения и света. Сердце аномалии, нерв всей истории, крошечный слиток времени и пространства, пойманный в ловушку, из которой не было выхода – пока не пришёл человек без апгрейдов, но с кварковой бомбой в руке.

Сгусток пульсировал, пойманный сам в себя, невозможное совмещение, обогнавший собственное время, застывший в пути. Одиссей стоял на последнем кадре темпорального ландшафта, причём одновременно в правом и левом кадре, в начале и в конце. Ему не было видно, что было перед катастрофой и что будет после. Но он уже всё понимал.

Пять столетий назад, сразу после галактической войны и Великого Раздела, цивилизация ранцелл создала экспериментальное устройство, которое стало предтечей технологии новых межзвёздных врат. Они взяли за основу технологии прежней Великой сети, угасшей за тысячелетия до этого. Но их устройство было неправильным, вернее, слишком правильным и потому обречённым на катаклизм. Оно играло с древней технологией без полного понимания всей её мощи и возможностей. Это привело к искажению и гибели ранцелл.

И к возникновению аномалии, которая существовала до наших дней, пока Одиссей её не разомкнул. Но которой при этом не было вовсе – потому что она разомкнулась назад, к моменту своего сотворения. Когда идеальный ключ пришёл сюда, прошёл все испытания, выжил и взорвал зеркальную звезду.

Одиссей был ключом не потому, что прожил пятьсот лет – это просто совпадение, натянутое решение, за которое он в спешке уцепился, потому что искал обоснование тому, что провидела Джанни. Только теперь он понял простую истину: он всегда был единственным ключом к аномалии лишь потому, что уже разомкнул её в будущем. Он ключ, потому что открыл её. Висай провидела это и повела его сюда.

– Джанни, – прошептал Одиссей. – Джанни.

Он без всякой способности к пророчеству, одной лишь силой воображения, представил:

Однажды в галактике, пульсирующей светом, заполненной жизнью всех видов и форм, где были сотни миллиардов звёзд – но гораздо больше историй – на далёкой планете туманов и смутных отражений родилась маленькая размытая девочка. Она восхищённо потянулась в будущее, как люди вдыхают первый глоток воздуха, ощущают первый запах, слышат первый звук. И впервые увидела главное в своей жизни: заледеневший, острогранный голубой метеорит, который летит по заданной орбите и не может с неё свернуть.

Малютка росла и училась тянуться во времени, вслепую нащупывать очертания того, что ждёт её и других. И кроме обычных каждодневных вещей она снова и снова встречала голубой метеорит, мчащийся в пустоте. Невыносимо одинокий. Она уже знала в своём сердце, что они связаны, девочка и метеорит. Пророчица открывала мир и становилась старше, а он летел к ней навстречу. И в какой-то момент Джанни Фло осознала, что она сама как метеорит, летящий по своей траектории и не способный с неё свернуть.

Однажды пророчица поняла, что метеорит убьёт её. И замерла перед выбором: идти или не идти во Врата. Она могла отказаться, могла, хоть и знала, что видит единственно возможное будущее, что она уже выбрала пойти во врата. Но в конечном итоге Джанни сделала это не потому, что так было предопределено, – а потому что она так решила.

Ведь кроме удара голубого метеорита она провидела гибель расы ранцелл.

Человек очнулся от видения, поднял руку и разжал ладонь. В ней лежал маленький острый кристалл. Одиссей не задался вопросом, как он может существовать во вневременье, почему по-прежнему одет в скафандр из серых гранул и каким образом способен усилием воли ощутить себя, словно и в самом деле материален. Он просто знал, что ему делать.

Аномалия существовала лишь мгновение, потому что они с Джанни закрыли её перед тем, как она случилась. Они предотвратили катастрофу и спасли целую расу, поэтому в Великой сети не было данных об исчезновении ранцелл – они никогда не исчезали. Ведь катаклизма не произошло.

Но при этом внутри одного мига аномалия существовала пятьсот лет. Петля времени, замкнутая сама в себя, она шла отдельно от общего потока вселенной. И единственный вопрос, который оставался у Одиссея, касался корвета «Гаррак» и его самого. Ведь и он, и гарранцы погибли на этом корабле, а теперь корвет прошёл через точку инверсии в момент, когда петля разомкнулась. Что произойдёт? Впрочем, Фокс уже знал ответ на этот вопрос. Ведь он мыслил – а значит, существовал.

– В темпоральных твистах есть только один плюс, но огромный, – негромко произнёс детектив. – Если ты выживаешь, то можешь узнать заранее, что победил.

Он уменьшил масштаб и шагнул в слиток света, оказавшись на границе между ним и ним, там, где они переплетались и рвались друг из друга на свободу. И в один сгусток он кинул кристалл Джанни, а во второй шагнул сам.

Эпилог

– Дайте мне сказать, – мрачно громыхнул гобур.

Весь в биозаплатках, укрывших раны, опалённый взрывом и хромающий несмотря на импланты, он выбрался из левикресла, которые больным не полагалось покидать. Встал между нелепых продуктовых полок, грубо сваренных из разноцветного металлолома (в одной из этих полок прямо сейчас застрял осколок астероида). Угрюмо оглядел собравшихся и неловким жестом снял свою широкополую шляпу с покатой, как шершавый орех, головы.

В складках плаща Бульдога мелькнула переливчатая звезда героя, которой буквально час назад поспешно и с помпой наградило его правительство Зозули, ошарашенное широчайшим скандалом, вспыхнувшим вокруг их обыкновенно непримечательной системы. В этом не было ничего удивительного: звёздные врата никогда прежде не прыгали туда-сюда, и внимание прессы всех ближайших миров было приковано к этому… милому курьёзу.

– Мы собрались на особенном корабле. Крепком, как воля его последнего капитана, – провозгласил Бульдог и прижал кулачище к сердцу. – Он прошёл под бомбардировкой астероидами, в него угодило с десяток метеоритов и тысяча осколков, да, кайгарский дьявол, на него упала гора! Но этот корабль пережил всё и вернулся обратно. Благодаря старине «Мусорогу» я выбрался из аномалии живым и могу тут перед вами распинаться.

Сыщик запнулся. Было видно, что толкать официальную пафосную речь ему не по душе, но он уверен, что должен, так что решил переть напролом.

– Мы собрались здесь в память о паре героев, – со всей доступной ему торжественностью произнёс Грай.

Он кивнул на две погребальные капсулы, которые были закрыты и вообще присутствовали на встрече чисто символически в связи с полным отсутствием тел.

– Я не был как следует знаком с Джанни и Фоксом. Только и успел, что обменяться парой слов и гипотез про дело. Надо сказать… я не привык быть на вторых ролях. На своей планете, да и во многих мирах я лучший. Но тут всё время чувствовал, что не успеваю, отстаю. С висай это понятно, они опережают время, а Джанни Фло была одной из лучших пророчиц своего народа. Говорят, сегодня на их планете траур.

Представитель расы висай, размытый и треснувший по контуру, тихо кивнул. Он стоял в углу и был вроде бы совершенно неприметным, но часто отражался в задумчивых взглядах остальных.

– Однако и Фокс, дикарь без апгрейдов, оказался резвее, чем я думал, – усмехнулся гобур. – У него была поразительно развита фантазия, взгляд в масштабе, он выстраивал гипотезы не только рассматривая конкретные детали, но ещё и смело глядя вперёд. Как я понял, для него всё происходящее было немного азартной игрой. Ну, вот и доигрался.

Бульдог вздохнул.

– Они оба были потрясающие, можете мне поверить. Я видел их в действии, в такой заварушке, которая хватает за горло и бьёт под дых так, что выбивает весь воздух. Благодаря их отваге мы сделали большое и важное дело для будущих жертв этой грё… дурной аномалии. Ведь теперь их не будет, никаких жертв. Что? А, между делом мы вернули врата, это да. Но поймите, консул, врата не главное. Важнее, что этой аномалии нет в будущем, и ради этого Одиссей Фокс и Джанни Фло героически отдали свои жизни.

Детектив оглядел сидящих в первом ряду: маленького пожилого луура, который съежился и вцепился четырьмя руками в собственные шерстяные плечи, не находя себе места и не зная, как дальше быть. Девушку с волосами тяжёлого чёрного цвета, которая молчала, не в силах поднять лицо. Тележку, нагло стоящую во главе целого звена тележек. Её назойливо светящийся экранчик показывал недоумевающий эмотикон с выражением «Ну скоро уже? У меня есть дела поважнее!» Грай посмотрел на громадного ящерна, который возвышался сбоку от всех. Его чувства было сложно понять, но, кажется, неизбывная злоба в жёлтых глазах слегка растерялась и пригасла.

Бульдог вернулся взглядом к девушке и озабоченно нахмурился.

– Хм, незадолго до нашего последнего разговора Фокс сказал мне, что жалеет об одном, – решительно соврал он. – Он не успел признаться любимому человеку в своих чувствах и не смог взять её с собой… Кгм, вот. Для него это было очень важно.

Волосы девушки дрогнули, по ним прошли белые проблески, она подняла голову и посмотрела на Грая со звенящей горечью, её глаза были погасшими и красными от слёз. Прошло почти пятнадцать часов с тех пор, как она узнала о результатах спасательной миссии. И, кажется, всё это время она проплакала.

– Фокс кинул мне последнюю подсказку, которая позволила найти и арестовать президента Сатори. Перед тем как связь прервалась, он успел крикнуть «ищи дракона». Я пораскинул мозгами и понял, что наш наниматель, виновник сразу многих смертей и трагедий, предусмотрительно перешёл на клановый крейсер «Дракон», чтобы вовремя сбежать. Пришлось действовать быстро, но как только мы вышли обратно через врата, я уже знал, что делать. К счастью, хотя бы это удалось как надо, и виновные теперь ответят за все преступления. Ну и Миелла, конечно, идеально сыграла свою роль.

Грай кивнул в сторону вытянутой восьминогой кошки, которая смирно сидела, обвив телом висящую в воздухе спираль.

– Мия очень вовремя объявилась в сопровождении вераторов Великой сети. Без них взять мистера Сатори за горло, с учётом всей его охраны и боевых роботов, было бы проблематично. Я только не понял, – Бульдог почесал в затылке. – Как ты умудрилась обойти их систему стирания памяти? Ведь когда ты выбежала из тайной комнаты, наноцензоры «Санко» просто выжгли память обо всём, что ты узнала, из твоих пушистых мозгов. Как ты додумалась обратиться в высший совет ВС и тем более предоставить им информацию, наводящую на президента?

Миелла подумала, отвечать бесцеремонному коллеге или нет, фыркнула, а затем легко прошлась по своей спирали – коготки щёлкали по поверхности, клац-клац-клац. Затем кошка шевельнула хвостом, и там, где она клацала, осветился штриховой код. Если бы гобур владел шифром, он бы прочёл: «Привет, тугодум».

– Ха! – Грай довольно хлопнул ручищей по лбу. – А неплохой трюк.

– Я уполномочен официально заявить, – поднял ручку низенький и симпатичный зеленый этноид в аккуратном костюме, с нежными и чувствительными щупами-антеннами, широким веером торчащими из макушки. – Госпожа Миелла в качестве эксперта по информационной безопасности работала на наше агентство. Название которого я не уполномочен разглашать.

– А я-то думал, она трусливо сбежала, – осклабился Бульдог.

– Нет, госпожа Миелла тактически поменяла диспозицию, – живо возразил этноид. – Мы давно подозревали президента Сатори в злоупотреблениях и вели расследование против него и его окружения. Получив нужные данные, Миелла моментально покинула зону влияния бывшего президента. Затем ей стерло память, но она прочитала сообщения, адресованные самой себе, осознала ситуацию и довела до нашего сведения, что подозреваемый замешан в инциденте с вратами. Мы обратились напрямую к вераторам Великой сети, они своими таинственными методами проверили данные и подтвердили нашу правоту. А затем низложили бывшего президента, приостановили полномочия и доступ всей корпорации «Санко» к звёздным вратам, а также помогли нам произвести захват клановой крепости Сатори. Сейчас бывший президент находится в изоляторе и ожидает суда.

– А их мемо-систему вы взяли под контроль? – поинтересовался Бульдог. – Я вовсе не горю желанием забывать обо всём, что было!

– Не беспокойтесь об этом: мы отключили корпоративный контур нейтрализации нейроклеток, он уже не действует, – уверил зелёный. – Хотя с правовой точки зрения, вы всё равно взяли на себя строгие обязательства о неразглашении. Помните об этом.

Этноид изящно поправил костюмчик и продолжил, торжественно улыбаясь:

– Наше агентство выносит особую благодарность детективам, работавшим над делом: Граю Вардани, Миелле Фиис, а также погибшим: Одиссею Фоксу и Джанни Фло. Мы присоединяемся к трауру по героям, включая невинных жертв, экипажей кораблей «Ханмэй» и «Гаррак», которые… э-э-э… что?!

Этноид вздрогнул всем телом и встал на коротеньких ножках. Его антенны возбуждённо шевелились, будто улавливая невидимые сигналы, и с каждым сигналом глаза на подрагивающих отростках всё сильнее загибались вверх от растущего удивления.

Миелла сощурилась, а затем вздрогнула, её шерсть встала дыбом. Грай прислушался к тому, что говорил его нейр, и широко раскрыл глаза.

– Мы получили экстренное сообщение от наших коллег из системы Гарра, – воскликнул этноид. – Только что, после семнадцати лет отсутствия, вышел на связь корвет «Гаррак»! Первые сводки докладывают о полном отсутствие повреждений и живом экипаже на борту!

По собравшимся прошёл ропот, представители Зозули, «Санко», торговой федерации и Великой сети пытались осмыслить новость.

– Не понимаю, как это может быть? – воскликнул этноид в костюмчике. – Они же погибли. Это невозможно!

Невозможно. Отзвуки этого слова ещё звучали у всех в ушах, когда девушка, раньше придавленная горем, резко встала. Её волосы запылали огненным золотом, рассыпавшись по плечам. Ведь она уже знала, что для одного человека во вселенной, кажется, не существует слова «невозможно».

Ана порывисто огляделась, словно уверенная, что тот, кого она так ждала, сейчас возникнет из ниоткуда. Её глаза снова сверкали в ожидании чуда.

Всех охватило смутное предощущение невероятного. Собравшиеся озирались и говорили на много голосов, сами толком не зная, что должно произойти. Внезапно странная чёрная птица, спавшая на полке посреди товаров, встрепенулась и издала резкий крик, от которого у всех скрутило уши, антенны и мембраны.

Пространство посередине ангара осветилось, его словно пронзил сгусток дрожащего света, а затем этот свет сорвался и рассеялся – там стояла большая фигура в скафандре из серых гранул.

Все отшатнулись назад, а девушка, наоборот, подалась вперёд. Гранулы зашуршали и сползли, обнажая израненное тело человека, который слабо и счастливо улыбался.

– Ух ты, – удивился он, – получилось.

Ана бросилась к Одиссею, но за шаг до него остановилась, сжимая кулаки. Всю её замершую фигурку охватила борьба радости и гнева, волосы полыхали двумя цветами.

– Ты… – воскликнула она, снедаемая чувствами. – Ты!

Казалось, сейчас она обнимет Фокса или влепит ему пощёчину. Но пока Ана решала, что именно сделать, мимо неё взметнулся плащ, и гобур сжал человека, подняв его в воздух.

– Жив, фантазёр! – проревел Грай. – Но как?!

Птица чёрным всполохом телепортировалась человеку на плечо и по-хозяйски там уселась. Фазиль вскочил на стул и радостно раскинул четыре руки, ящерн оскалился в ухмылке, а тележка громко изрекла:

– Пф-ф, а причитаний-то было. Вернулся, прохиндей.

Ана опустила голову и отступила, так ничего и не сказав. Толпа собравшихся зашумела в смятении, им многое нужно будет объяснить. Сквозь гвалт послышалось спокойное:

– С возвращением, милсдарь.

– Ох. С милсдарем потом разберёмся. А пока учти, Гамма, – Фокс поднял палец и со значением произнёс: – Девяносто девять и восемь десятых процента.

– Я внесу поправку в статистику, – степенно пообещал ИИ.

Спустя пару минут сумятицы все лишние гости покинули «Мусорог».

– П-позвольте принести н-неожиданную б-благодарность… – в шоке отступая к выходу задом, пролепетал сенатор от правительства Зозули, коренной зульч, который выглядел, как вислоухий голубоватый слонёнок на двух тумбо-ногах и сразу с двумя испуганными короткими хоботками. – Как истинному герою, по недоразумению оставшемуся в живых… Ой! Простите мой ошибочный переводчик! Какой кошмар, я не это хотел сказать! Забудьте это, я подготовлюсь и вернусь!

Зульч закрыл лицо побелевшими от стыда ушами и выбежал прочь.

– Вот и славно, всего хорошего, валите на здоровье, ну, до свидания уже! – Бульдог подталкивал всех к выходу, по-хозяйски выпроваживая, будто это был его родной корабль. – Мы вышлем вам это, как его, коммюнике.