Читать книгу "Троцкий"

Большинство его портретов написаны только темными тонами или только светлыми. У него как у истого большевика была позиция: или союзник, или противник; или друг, или враг. И если враг – на портрете нет ни одного светлого пятна. В черновике статьи «Царская рать за охотой» Троцкий пишет о Николае II: «Тупой и запуганный, ничтожный и всесильный, весь во власти предрассудков, достойных эскимоса, с кровью, отравленной всеми пороками рода царских поколений…»{1126}1126
  ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 196, л. 7–8.


[Закрыть] Чувство меры здесь явно изменило Троцкому. Не с тех ли пор у нас русского императора изображали абсолютным ничтожеством? Троцкий не хотел замечать сильных сторон облика последнего царя: невозмутимость в самых трагических ситуациях, мужество, державное достоинство и т. д. Но по Троцкому: раз император – значит, средоточие зла и низостей…

Троцкий понимал, что история – не просто смена времен и эпох. Это бесконечная галерея лиц, оставивших свой след на земле. В 1901–1902 годах Троцкий сделал ряд набросков к портретам В. А. Жуковского, Н. В. Гоголя, А. И. Герцена, Н. А. Добролюбова, очень любимого им Г. И. Успенского. Для всех них характерны многоцветность, разнообразие оттенков и в то же время интеллектуальная расплывчатость, акцентирование внимания лишь на каком-то нюансе характера или судьбы. В этих работах Бронштейн (тогда он еще не был Троцким) предстает как начинающий импрессионист, быстро накладывающий свои впечатления-мазки на полотно.

Работая, например, над очерком о Жуковском, молодой литератор «нажимает» на его романтизм: писатель «приспособил к русскому климату немецких и английских чертей – и тем насадил в России романтизм». Каков романтизм Жуковского? «Это – желание, стремление, порыв, чувство, вздох, стон, жалоба на несовершенные надежды, которым не было имени, грусть по утраченном счастье, которое бог знает в чем состояло… Всю свою жизнь писатель прожил в оранжерейной атмосфере… И во всю жизнь, во всю долгую жизнь Жуковского, кошмары крепостного права не тревожили его поэтического полусна»{1127}1127
  Троцкий Л. Соч. Т. XX. С. 4, 6.


[Закрыть].

Иногда молодому публицисту удается одной-двумя фразами сказать во сто крат больше, чем кому-нибудь другому: «…Гоголь-сердцевед, Гоголь-юморист, Гоголь-реалист, выведший на лобное место всероссийскую пошлость, узость, бездеятельность, маниловщину… Кто посмеет бросить ныне камень осуждения в великого мученика совести, который так страстно искал истины и ценой таких страданий покупал заблуждение?»{1128}1128
  Там же. С. 16. 20.


[Закрыть] Поразительно умение совсем молодого Троцкого в парадоксально-афористической форме ярко высветить основную черту личности, портрет которой он создавал: «великий мученик совести…»

О Герцене Троцкий написал то, что сегодня в какой-то степени можно отнести и к нему самому: «Мы, по-видимому, вступаем в ”эпоху“ реставрации или, пожалуй, легализации Герцена, что естественным образом создает или обновляет некоторый культ его личности. Мы искренно и глубоко убеждены, что личность Герцена настолько громадна, выпукла, заслуги его в истории развития русского общественного самосознания столь велики, что исключают надобность и возможность какой бы то ни было переоценки, преувеличения…»{1129}1129
  Там же. С. 27.


[Закрыть] Троцкий не мог знать, что в некотором смысле он в чем-то повторит общественную судьбу Герцена. Конечно, его «Бюллетень оппозиции» не был так возвышен, как «Колокол» Герцена, но их роднила мятежность духа и тоска по свободе для родины. Хотя для революционера XX века свобода была закована в классовые обручи, а у Герцена она витала высоко над извечным эгоизмом социальных групп.

Охватывая своим взором целую эпоху мастеров слова, Троцкий явно не симпатизирует декадансу, мистике, глубоко субъективной философичности целого ряда видных русских литераторов в начале нынешнего столетия. Особенно достается Константину Бальмонту и Дмитрию Мережковскому. В очерке «О Бальмонте» Троцкий сыграл с поэтом злую шутку: напечатал в начале статьи стихотворение Бальмонта в шестнадцать строк; при этом последнее четверостишие поставил первым, третье – вторым и т. д. Другими словами, «перестроил» стих. И спрашивает, заметил ли это читатель. Действительно, не зная стихотворения, обнаружить это невозможно. Троцкий в восторге: он «доказал», что Бальмонт – «верный носитель декадентского идеала, который ”эмансипирует“ поэтическую строку от здравого смысла…»{1130}1130
  Там же. С. 167–168.


[Закрыть]

«Подковырнув» таким образом своеобразного поэта, Троцкий откровенно высмеивает формалистические увлечения Бальмонта, который «беззаботно приплясывает» в такт стиху и «приседает на рифмах». Читая очерк о поэте, закончившем свою жизнь, как и Троцкий, в изгнании, еще раз убеждаешься: неординарным, нестандартным, необычным людям и самобытному таланту всегда жить трудно. Усредненность, обычность, конформность не вызывают столь ядовитых тирад. Но… их носители редко удостаиваются собственных портретов.

Троцкий давно интересовался публикациями Дмитрия Мережковского и его жены, Зинаиды Гиппиус. Она интересовала Троцкого не столько как поэтесса (к ее стихам он относился насмешливо-иронически), сколько как писательница-портретистка. Будучи уже на Принкипо, изгнанник с интересом прочел воспоминания этой женщины о великих современниках, которых она знала лично, – о А. Блоке, А. Белом, Ф. Сологубе, В. Розанове, Л. Толстом, А. Чехове и других. Книга называлась «Живые лица. Синяя книга: петербургский дневник 1914–1918» (напечатана в Белграде). Троцкий не мог не отдать должного мастерству и наблюдательности писательницы, не преминув, правда, высмеять ее мистику, о которой интеллигенция Петербурга еще на пороге века рассказывала анекдоты. Многие знали, что для Гиппиус число 9 было кошмаром. Оно, как писала поэтесса, преследовало ее всю жизнь. В этой цифре ей виделся перст Провидения. Возможно, что так все и было. Троцкий никогда не узнает, что ее муж, Дмитрий Мережковский, умрет 9 декабря 1941 года, а она сама – 9 сентября 1945 года…

Дочь обер-прокурора Сената Николая Романовича Гиппиуса, выходца из Мекленбурга, горячо встретив Февраль 1917 года, отпрянула от Октября со страхом и ужасом:

 
              Лежим, заплеваны и связаны,
              По всем углам.
              Плевки матросские размазаны
              У нас по лбам.
              Столпы, радетели, воители
              Давно в бегах.
              И только вьются согласители
              В своих Це-ках.
              Мы стали псами подзаборными
              Не уползти!
              Уж разобрал руками черными
              Викжель пути…{1131}1131
  Гиппиус 3. Стихотворения. Берлин, 1921. С. 27.


[Закрыть]
 

Стихотворение датировано 9 ноября 1917 года. Троцкий отчеркнул в сборнике эти четверостишия, негодуя. Ему, архитектору русской революции, было трудно понять, что это страшный облик того времени…

Он явно не принимал творчества Мережковских, но… часто к нему обращался. Когда после депортации начались его скитания и Троцкий оказался во Франции, он несколько раз спрашивал старшего сына:

– Что слышно о Мережковских? Так же пописывают камерные романы и стихи? И так же с антисоветским акцентом?

Седов не мог ответить на подобные вопросы: ему было не до Мережковского и Гиппиус…

Что касается Мережковских, то их, в свою очередь, мало интересовал Троцкий. Он был одним из тех, кто лишил их почти всего. Когда я положил скромные цветы на неухоженные могилы З. Гиппиус и Д. Мережковского, навечно оставшихся в аллеях русского кладбища Сен-Женевьев де Буа, то подумал: эти наши соотечественники никогда не смогли принять того, с чем согласились все мы. Отрицая нарождающуюся реальность несвободы, они оказались исторически правы.

Троцкий не хотел понять Мережковского – оригинального художника и мыслителя, утверждавшего, что каждый человек пуст без Бога. На это портретист отвечал:

– Меж фундаментом культуры и куполом мистики, там, где должна помещаться «правда о спасении общественности», у него царит откровенная пустота, которую наполнить он раз и навсегда бессилен{1132}1132
  Троцкий Л. Соч. Т. XX. С. 320.


[Закрыть].

Троцкий несправедлив к Мережковскому. Он всегда категоричен. В его оценках нет и тени сомнения. Ведь он не критик, а революционер!

Портреты Троцкого – ясные реалистические полотна. Многие из них оптимистичны. Гораздо больше – ядовито-саркастических. Немало полотен, которые подобны реквиему. Как я уже говорил, самый потрясающий и ошеломляющий – портрет старшего сына Льва Львовича Седова. Очерк озаглавлен красноречиво: «Лев Седов, Сын, друг, борец». Думаю, что портрет сына – один из самых лучших в бесконечно длинной галерее словесных образов, созданных Троцким.

Когда читаешь внешне простые строки о жизни мальчика-юноши, то перед мысленным взором бегут немые черно-белые кадры тогдашней революционной хроники: «…его отрочество проходило под высоким давлением. Он прибавил себе год, чтобы поскорее вступить в комсомол, который кипел тогда всеми страстями пробужденной молодежи. Молодые булочники, среди которых он вел пропаганду, награждали его свежей булкой, и он радостно приносил ее под порванным локтем своей куртки. Это были жгучие и холодные, великие и голодные годы. По собственной воле Лев ушел из Кремля в пролетарское студенческое общежитие, чтоб не отличаться от других. Он отказывался садиться с нами в автомобиль, чтоб не пользоваться этой привилегией бюрократов. Зато он принимал ревностное участие во всех субботниках и других ”трудовых мобилизациях“, счищал с московских улиц снег, ”ликвидировал“ неграмотность, разгружал из вагонов хлеб и дрова, а позже, в качестве студента-политехника, ремонтировал паровозы…» В конце очерка слова: «Мы не верим, что его больше нет, и плачем, потому что не верить нельзя… Вместе с нашим мальчиком умерло все, что еще оставалось молодого в нас самих…»{1133}1133
  Бюллетень оппозиции. 1938. Март. № 64. С. 2.


[Закрыть]

Читая очерки-портреты Троцкого, нельзя быть равнодушным. Перо большого мастера заставляет читателя удивляться, негодовать, страдать, восхищаться, поражаться, спорить с автором, соглашаться и снова категорически спорить. Природа была щедра к нему: она наделила его не только способностью глубоко, гибко и широко мыслить, но и самым активным образом реализовывать свои мысли. Троцкий любил писать очерки о людях. Делал он это по какому-то внутреннему зову. Портреты не похожи один на другой не только потому, что «натурщики» были разными людьми. Дело в том, что Троцкий каждый раз занимал новую, оригинальную позицию, менял ракурс, угол интеллектуального «освещения».

Троцкого часто уговаривали написать о конкретном лице. Весной 1924 года, например, Л. Л. Авербах попросил его написать очерк о Я. М. Свердлове, попутно поставив ряд писательских, литературных вопросов. Троцкий отказался. Вероятнее всего, он бы написал панегирик, хотя во ВЦИКе все знали, что Свердлов как революционер был беспощаден и страшен в повседневных делах. Его подпись стоит на ряде документов, решивших судьбы многих-многих людей.

Это за его подписью пошла на Дон печально известная директива ЦК от 24 января 1919 года о расказачивании, которая требовала физического уничтожения многих тысяч казаков. Это после его «команд» появились страшные документальные свидетельства, подобные этому:

«Москва, Енукидзе

Сегодня прибыли в Орел из Грозного 403 человека мужчин и женщин казачьего населения в возрасте 14–17 лет для заключения в концлагерь без всяких документов за восстание…»{1134}1134
  ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 463, л. 1.


[Закрыть] Страшно читать эти телеграммы и семь десятилетий спустя…

Свердлов, этот якобинец из Нижнего Новгорода, сын ремесленника-гравера и печатника, видел смысл революции в беспощадности к себе и другим.

Авербах получил письмо, в котором Троцкий отвечает критику: «Литература прежде всего расширяет поле зрения и лишь отчасти и далеко не всегда воздействует на угол зрения… Литература не есть микрокосм, а есть часть макрокосма…»

В словах этих, не бесспорных, но очень глубоких, Троцкий выражает свое отношение к политическому и литературному портрету. Кстати, в том же письме Троцкий весьма своеобразно и откровенно характеризует Горького (в изгнании он напишет о нем очерк): «Коммунистический характер произведений Горького более чем сомнителен. В них много анархо-индивидуализма, обывательской ограниченности, скрытой мистики и пр. Это было бы опасно и заставило бы нас поставить крест на Горьком, если бы воспитание пролетариата определялось целиком или главным образом литературой…»{1135}1135
  ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 30, л. 40.


[Закрыть]

Для Троцкого портрет исторической личности – это ее социальная и художественная оценка, своего рода «приговор» вечности, которая редко дает отсрочки платежей по моральным векселям. По сути, Троцкий, создавая портреты, как бы корректировал (а часто и пересматривал) марксистский тезис о «решающей роли народных масс», исподволь «заселяя» историю людьми, прошедшими по земле и оставившими на ней свой след. В храме цивилизации, который Троцкий намеревался сделать коммунистическим, по его мнению, должны быть массы и личности. И хотя очеркист не раз критиковал Михайловского и Карлейля за преувеличение значения в истории роли личностей, своей политической и литературной практикой он говорил в значительной мере другое.

Как бы мы ни относились к портретам Троцкого и к нему самому, нельзя не признать: это не манекены, не тени, не плакатные фигуры. Возможно, главным достоинством его портретов является способность отражать то, что описать крайне трудно: работу мысли его «натурщика». Троцкий понимал, что каждая личность – это бесконечный лабиринт мыслей, в котором, однако, всегда видна цельная «система». Люди у Троцкого – персонажи исторической драмы, в которой сам автор был и героем, и неудачником, и режиссером, и сценаристом. Изгнанник давно стал вглядываться в зеркало истории. Взгляд его был зорким, проницательным, хотя собственное изображение нередко заслоняло или даже искажало события драмы, участником которой он был.

Патриарх исторической науки Геродот считал, что задача летописца состоит в том, «чтобы от времени не изгладилось в памяти все, что совершено людьми, а также чтобы не заглохла слава о великих и достойных удивления деяниях…»{1136}1136
  Геродот. История. М., 1972. С. 469.


[Закрыть] Геродот, созерцая греко-персидские войны (500–449 гг. до н. э.), стал писать «истории». Троцкий, который по праву является выдающимся историком, не просто созерцал, а творил то, о чем он затем спешил поведать людям.

На всех исторических описаниях революционера лежит печать личного опыта. Может быть поэтому, обращаясь к историческим сочинениям Троцкого, мы не только сухо отмечаем «этапы», «периоды», «эпохи» человеческой эволюции, как бывает при чтении обычной исторической литературы, но чувствуем борение страстей, воль, интеллектов людей, прошедших по сцене бытия. История по Троцкому – это бесконечная галерея: лиц, сражающихся, смятенных, одержимых, действующих в соответствии с объективными законами развития. Троцкий всем своим творчеством старался показать, что история развивается «по Марксу» не в фатальном смысле, а с точки зрения закономерности ее «технологии». По сравнению со многими писателями периода русских революций Троцкий никогда не ограничивается событийной летописью. Он стремится подняться до высот философии истории. Прошлое для него – это всегда драма идей и драма людей.

Я не знаю ни одного марксиста, который бы так подробно, масштабно и увлеченно описал все три русские революции. К ним можно относиться по-разному, но нельзя не признать: в книгах Троцкого изложена большевистская версия революций. Не поняв эту версию, трудно понять советское прошлое. О первой революции Троцким написано множество статей. Это, пожалуй, еще не «история» в собственном смысле слова, а горячие «сводки» с поля боя, которые по прошествии десятилетий стали летописью первого штурма самодержавия. «Революция пришла, – писал Троцкий, – и закончила период нашего политического детства. Она сдала в архив наш традиционный либерализм с его единственным достоянием: верой в счастливую смену правительственных фигур»{1137}1137
  Троцкий Л. Соч. Т. II. Ч. I. С. 56.


[Закрыть]. Троцкий как революционный радикал полагал, что была возможность всероссийского восстания, но этому помешал ряд обстоятельств, и особенно – нерешительность демократических либералов. Поэтому «наша борьба за революцию, – подчеркивал Троцкий в статье ”Что же дальше?“, – наша подготовка к революции будет… беспощадной борьбой с либерализмом за влияние на массы…»{1138}1138
  Там же. С. 57.


[Закрыть]

Троцкий своими статьями о первой русской революции представляет потомкам широчайшую панораму событий, процессов, лиц, противоборств. Это статьи о Булыгинской думе(*32*)32
  Булыгинская дума – проектировавшийся высший законо-совещательный представительный орган Российской империи. Проект закона об учреждении Думы и положение о выборах в нее разработаны в июле 1905 г. министром внутренних дел А. Г. Булыгиным. Созыв Думы был сорван революционными событиями октября – декабря 1905 г. – Ред.


[Закрыть], профессоре П. Н. Милюкове, октябрьской стачке; речи на заседаниях Совета рабочих депутатов, ответы Витте; статьи о «Сыне Отечества» и «Новом времени», о Георгии Плеханове и Петре Струве… Летопись революции пока бессистемна, фрагментарна, стихийна. Повторюсь: это еще не собственно «писаная» история, а ее импульсивное отражение. Тем не менее для человека, интересующегося историческим срезом того времени, многочисленные статьи Троцкого о первой русской революции – богатая пища для размышлений. В своем письме в Истпарт, направленном в августе 1921 года, Троцкий уже спустя полтора десятилетия после революционных событий начала века делает важные дополнения и оценки по поводу минувшего{1139}1139
  См.: Сверчков Д. Ф. На заре революции. М., 1922. С. 5–9.


[Закрыть]. Он как бы примеряется к мантии летописца. Но в этих исторических заметках пока почти что отсутствует он сам. Лишь изредка говорит Троцкий о себе. Исторический эгоцентризм, в котором позже биографы не без оснований начнут обвинять революционера, пока еще отсутствует.

Первую серьезную попытку рассказать об Октябрьской революции Троцкий предпринял уже через несколько месяцев после памятных событий драматической ночи с 25 на 26 октября 1917 года. Находясь на переговорах в Брест-Литовске, он вечерами готовил очерк, который вышел в виде небольшой книжки, выдержавшей много изданий в России и за рубежом.

Настоящим историком Троцкий стал в 50 лет. К этому времени переменчивая судьба испытывала его на духовную прочность. По мнению наиболее серьезных исследователей жизни и трудов Троцкого, к лучшим книгам из всего созданного им относится «История русской революции» в двух томах и автобиографическая двухтомная книга «Моя жизнь». Даже если бы изгнанник не написал больше ничего, кроме этих работ, его имя навсегда бы осталось в ряду талантливых исторических писателей. Почти в 50 главах и приложениях обширного труда о революциях 1917 года Троцкий развертывает огромное полотно в двух актах: Февраль и Октябрь. Сейчас единственный черновик этой работы находится в архиве Гуверовского института по проблемам войны, революции и мира при Стэнфордском университете. Почему документы Троцкого оказались там?

Дело в том, что Борис Николаевский, перебравшийся в США еще до войны, продал в 1963 году «свой» архив этому институту. Каким образом рукописи Троцкого попали к Николаевскому, не совсем ясно. Как я писал раньше, Троцкий, перед тем как перебраться в Норвегию, передал часть архива Институту исторических исследований на улице Мишле, 7, в Париже. Там работал и Николаевский. Архив этого института в ночь с 6 на 7 ноября 1936 года был разграблен. Куда девались многие рукописи, статьи, письма («весом в 80 кг», как писал Л. Седов), теперь мы знаем. Все они – в подлинниках или в копиях – перекочевали по частям в Москву. Многие документы докладывались лично Сталину. Роль М. Зборовского в этой длительной операции нам известна. В почте, которую ежедневно доставлял вождю А. Н. Поскребышев, не раз встречались доклады такого рода:

«Совершенно секретно.

Секретарю ЦК ВКП(б) – тов. Сталину.

Направляю Вам 103 письма, изъятые из архива Троцкого в Париже.

Письма содержат переписку Троцкого с американским троцкистом Истменом и его женой Еленой Васильевной Крыленко за 1929–1933 гг.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Ежов»{1140}1140
  Архив ИНО ОГУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 193.


[Закрыть].

Ну а как некоторые материалы попали к Николаевскому?

Борис Николаевский, который пережил Троцкого на 26 лет, увлекался коллекционированием редких документов, фотографий, писем о российском революционном движении. В США он оказался в год смерти Троцкого и вместе со своей женой, Анной Бургиной, неплохо классифицировал архив, который, повторю, в 1963 году он продал Гуверовскому институту. Здесь в основном рукописи его книг и писем первой половины последней эмиграции. О коллекции Николаевского существует интересная публикация американских ученых Дейла Рида и Майкла Якобсона{1141}1141
  Reed D. & Jakobson M. Trotsky Papers at the Hoover Institution. N.Y., 1982.


[Закрыть].

Во всяком случае, нет данных о том, что Троцкий лично сам передавал Николаевскому бумаги. Думаю, что «хранитель документов» кое-что прихватил для своей коллекции. А таких документов при передаче в Гуверовский институт оказалось более четырехсот, главным образом тех, что были написаны на Принкипо. «История русской революции» – главный раритет этой коллекции.

Впрочем, на то, куда и как исчез архив, проливает свет одно пространное донесение Зборовского в Москву, направленное 7 ноября 1936 года. Вот вкратце изложение доклада, хранящегося в архивах НКВД:

«В 12 часов дня меня вызвал ”Сынок“ (Л. Седов. – Д. В.). В кафе пришла также ”Соседка“ (Л. Эстрин. – Д. В.). ”Сынок“ заявляет, что ночью ГПУ выкрало архив «Старика» из Института. ”Сынок“ тут же говорит, что знали всего четыре человека о местонахождении архива: он, ”Соседка“, Николаевский и я. Первые три человека – вне подозрений. Остается – ”Мак“ (Зборовский. – Д. В.). Его мы знаем всего два года… Но, помолчав, ”Сынок“ говорит, что лично питает к ”Маку“ стопроцентное доверие. Нужно проверить, цел ли второй архив, хранящийся в конспиративном месте. (Здесь на полях пометка ”Мака“: ”Этот архив нами уже сфотографирован“. – Д. В.) Их беспокоит следствие полиции, которая едва ли найдет архив, но вскроет нечто другое.

Мне стало известно, что в мое отсутствие Николаевский, ”Сынок“ и ”Соседка“ обсуждали возможность похищения архива ”Маком“. Но в конце концов отвергли это подозрение, а в полиции все заявили: ”Это дело рук ГПУ“. Когда же им намекнули на ”Мака“, ”Соседка“ заявила: ”Ни в коем случае. Нужно быть гениальным, чтобы так играть в течение двух лет. Я прекрасно помню, как он реагировал на расстрелы в Москве…“»{1142}1142
  Архив ИНО ОГУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 60–67.


[Закрыть]

Таким путем, через агентуру НКВД основная часть архивов оказалась в Москве. (Я уже приводил некоторые документы из этого массива.) Кроме того, часть бумаг Троцкого осела у Б. Николаевского – «посредника» между Седовым и парижским институтом. После смерти Троцкого Николаевский, видимо, счел возможным распорядиться ими по своему усмотрению. Хотя французская полиция заподозрила в пропаже архивов прежде всего Б. Суварина, который, по ее мнению, являлся «опасным коммунистом»{1143}1143
  Там же. Л. 73.


[Закрыть]. Так вот, в гуверовской коллекции хранится рукопись «Истории русской революции», попавшая туда через Николаевского…

Что можно сказать об этой главной исторической работе Троцкого? Лаконичные заголовки труда точны: «Парадокс февральской революции», «Царь и царица», «Агония монархии»… Философия истории Февральской (как и Октябрьской) революции жестко втиснута Троцким в канонические рамки марксистской теории. Этим «История» Троцкого изначально ограничена и сужена. Своей заданностью она заранее признает любую иную трактовку ошибочной. «Вся суть в том, – писал в 1930 году на Принкипо Троцкий, – что Февральская революция была только оболочкой, в которой скрывалось ядро Октябрьской революции. История Февральской революции есть история того, как октябрьское ядро освобождалось от своих соглашательских пороков. Если бы вульгарные демократы посмели объективно изложить ход событий, они также мало могли бы призывать кого-либо вернуться к Февралю, как нельзя призывать колос вернуться в породившее его зерно»{1144}1144
  Троцкий Л. История русской революции. Берлин: Гранит, 1931. Т. I. С. 6.


[Закрыть].

Историческая безапелляционность Троцкого, свойственная ему как ортодоксальному марксисту, выглядит сегодня по меньшей мере сомнительной. Свою концептуальную идею он старается рельефнее высветить на фоне ущербных, по его мнению, изысков буржуазных писателей. И это очень характерно для его методологии. Представляя в «Предисловии» читателю свою историю Февральской революции, он упоминает о пространном труде на ту же тему бывшего лидера кадетов Павла Николаевича Милюкова. Но его труд «о Февральской революции, – однозначно оценивает Троцкий, – ни в каком смысле нельзя считать научным трудом. Вождь либерализма выступает в своей «Истории» как потерпевший, как истец, но не как историк. Его три книги читаются, как растянутая передовица «Речи» в дни крушения корниловщины». Милюкову, пишет Троцкий, «не остается в конце концов ничего иного, как обвинить русский народ в том, что он совершил преступление, именуемое революцией»{1145}1145
  Там же. С. 7.


[Закрыть].

Предопределенность оценок, выводов Троцкого нередко вызывает сильный протест беспристрастного читателя. Политическая заданность, классовая ограниченность, абсолютная уверенность в своей исторической правоте априори – самая слабая сторона этого выдающегося исторического произведения. Придерживаясь памятных вех, остроумно и оригинально описывая калейдоскоп событий 1917 года, автор настойчиво, многократно, однозначно проводит чрезвычайно сомнительную мысль: Февральская революция была обречена. «К исходу четвертого месяца, – утверждает Троцкий, – Февральская революця уже политически исчерпала себя»{1146}1146
  Там же. С. 501.


[Закрыть].

Революционер-историк, находясь в тисках своих взглядов и мировоззрения, не хочет видеть: Февраль лишь приоткрыл дверь в храм демократии. Он не хочет понять: Октябрьскую революцию сотворили не большевики, а прежде всего империалистическая война, слабая власть, глубочайший кризис общества, возмущение «низов». Большевики, ведомые Лениным и Троцким, оказались наиболее предприимчивой и радикально настроенной силой, которая использовала эти обстоятельства. Но Троцкий не хочет ни понять, ни признать, что в самом акте «перескакивания» через демократический этап коренилась величайшая опасность – преклонение перед насилием. Революция, а не реформы, диктатура, а не демократия, безапелляционная историческая правота, а не сомнение – вот что характеризовало кредо большевиков, которые вскоре без сожаления расстались и со своим политическим союзником – левыми эсерами.

Троцкий видел в насилии глубинную пружину революции. Раз эта пружина приводится в действие пролетариатом, она делает справедливое дело. Таков бесхитростный сюжет исторического оправдания революции.

Когда Троцкий ответил Каутскому по поводу его брошюры о терроризме, Бернард Шоу тоже счел нужным высказаться по этому поводу. Статью великого английского писателя «Троцкий – король памфлетистов» перевели и представили для ознакомления Председателю Реввоенсовета в конце января 1922 года. Троцкий подчеркнул много мест в статье, но не решился публично «воевать» с Бернардом Шоу.

«Троцкий, опьяненный своим успехом, подобного которому никогда не выпадало на долю Маркса, в борьбе с Колчаком, Деникиным и Врангелем, которых он раздавил, как три гнилых ореха, преуспел в деле наведения такого страха на Европу, в каком ее не держал никто…» Далее Шоу продолжает: «Романтическая традиция истории требует, чтобы наиболее эффектным моментом революции было цареубийство. Почему советская власть воскресила эту традицию? Почему русские революционеры не только вернулись к устарелой традиции цареубийства, но просто уничтожили царскую семью без суда, в прямое нарушение прав, принадлежащих членам этой семьи как гражданам республики?..

Троцкий должен был ответить на этот вопрос… Как бы то ни было, когда время стрельбы миновало, Троцкий нашел, что с победой затруднения для него только начинаются. Он мог перестрелять весь человеческий род, кроме Коммунистической партии и сторонников ее правления, но задача спасения России не становилась от этого легче…»{1147}1147
  ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 485, л. 612–616.


[Закрыть]

Перевод статьи Бернарда Шоу так и остался лежать в бумагах Троцкого. И как ни копались в них сотрудники НКВД, ее нельзя было использовать для морального уничтожения Троцкого. В ней – приговор марксистской исторической концепции, основанной на догматической вере в возможность достижения «царства справедливости» в союзе с безграничным насилием. Самое уязвимое место Троцкого как теоретика, историка и философа заключается в том, что он всю жизнь верил ложной идее диктатуры одного класса. Все его исторические сочинения несут печать верности этим каноническим соображениям.

Троцкий был способен всего несколькими энергичными мазками реставрировать не только внешнюю картину революции, но и ее внутренние механизмы. «То, что придало перевороту характер короткого удара, с минимальным количеством жертв… – писал он, – это сочетание революционного заговора, пролетарского восстания и борьбы крестьянского гарнизона…» Троцкий резюмирует: «Руководила переворотом партия; главной движущей силой был пролетариат; вооруженные рабочие отряды являлись кулаком восстания; но решал исход борьбы тяжеловесный крестьянский гарнизон»{1148}1148
  Троцкий Л. История русской революции. Берлин: Гранит, 1933. Т. II. Ч. 2. С. 314.


[Закрыть].

Автор книги, стремясь быть точным перед историей, пишет: «октябрьский переворот» занял лишь сутки, и в нем участвовало «вряд ли более 25–30 тысяч»{1149}1149
  Там же. С. 319.


[Закрыть]. Как это не вяжется с последующими утверждениями официальной историографии о «народной революции»!

Троцкий, хорошо знакомый с западными демократиями, отдает им должное. «По сравнению с монархией и другими наследиями антропофагии и пещерной дикости, – пишет он, – демократия представляет, конечно, большое завоевание». Как говорится, слава богу, признал очевидное. Но здесь же многозначительно добавляет: демократия «оставляет нетронутой слепую игру сил в социальных взаимоотношениях людей». А посему на эту «область бессознательного впервые поднял руку октябрьский переворот»{1150}1150
  Там же. С. 375.


[Закрыть]. Вначале разрушить, затем созидать. В этой ошибочной формуле кроются истоки конечной исторической неудачи большевистского социалистического эксперимента. Социальная методология такова, что успех в преобразованиях может прийти тогда, когда разрушение старых структур идет одновременно с созданием новых. Октябрь же был апофеозом сметения, ликвидации старого. Меня могут сразу же уличить в замалчивании соответствующих высказываний Ленина, основоположников научного социализма о недопустимости «зряшного отрицания». Я же сейчас говорю о социальной практике, которая была не только бесчеловечно радикальна, но и предельно жестока. Вначале все превратили в пепел, а затем, на основе умозрительных выводов вождей, стали конструировать казарменный социализм.

Задумывался ли над этим Троцкий? Да, бесспорно. Отвечая на вопрос: «Оправдывают ли вообще последствия революции вызываемые ею жертвы?» – он говорит: «Вопрос телеологичен и потому бесплоден». Еще ниже он добавляет: «Если дворянская культура внесла в мировой обиход такие варваризмы, как царь, погром и нагайка, то Октябрь интернационализировал такие слова, как большевик, совет и пятилетка. Это одно оправдывает пролетарскую революцию, если вообще считать, что она нуждается в оправдании»{1151}1151
  Там же. С. 376–377.


[Закрыть]. Но разве дворянская культура сводится к «царю» и «нагайке»? Разрушительный характер революции, по Троцкому, – это «праздник пролетариата». Но этот «праздник» патологически затянулся. Приведенные выше слова были написаны Троцким в 1932 году, и он не мог еще знать, что спустя годы с Октябрем, а точнее, с его детищем будут ассоциироваться и другие слова: ГУЛАГ, тотальная бюрократия, примитивный догматизм.