Читать книгу "Троцкий"

В первых строках завещания Троцкий указывает на мучившую его болезнь – «высокое (и все повышающееся) давление крови». Пишет, что судя по всему, «развязка, видимо, близка». Троцкий высказывает гипотезу, что, вероятно, погибнет от кровоизлияния в мозг. «Это самый лучший конец, какого я могу желать». Но если этот процесс затянется, пишет Троцкий, «то я сохраняю за собой право самому определить срок своей смерти». Однако самоубийство, продолжает изгнанник, «не будет ни в коем случае выражением отчаяния и безнадежности». Он сообщает сокровенное, о чем они говорили с женой: в случае наступления беспомощного физического состояния, «лучше самому сократить жизнь, вернее, свое слишком медленное умирание…»{1249}1249
  Там же. С. 233.


[Закрыть] Тогда, может быть, все будет по В. Ф. Ходасевичу, с творчеством которого Троцкий был знаком:

 
              Прервутся сны, что душу душат,
              Начнется все, чего хочу,
              И солнце ангелы потушат
              Как утром – лишнюю свечу{1250}1250
  Поэзия Ходасевича. Париж. 1928. С. 69.


[Закрыть].
 

Он надеялся, что ночь революции пройдет, но не хотел новых разочарований. Лучше умереть с надеждой: «начнется все, чего хочу…»

Символично, что размышления о жене у Троцкого соседствуют с мыслями о смерти. Он не знал, что Н. Бердяев тему любви и смерти философски затронул еще глубже. По мнению русского мыслителя, «любовь есть главное духовное орудие в борьбе с царством смерти. Антиподы любовь и смерть связаны между собой. Любовь открывается с наибольшей силой, когда близка смерть…»{1251}1251
  Бердяев Н. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. Париж, 1952. С. 200.


[Закрыть] Троцкий, размышляя о своей смерти, которая, как он полагал, близка, тем самым думал о вечности, о том состоянии бытия, которое через конечное личное создает бессмертие человечества.

…Завещание лежало в письменном столе. Жизнь текла по заведенному руслу. Даже после майского покушения Троцкий пристально вглядывался в многоцветный мир через «амбразуры» заложенного кирпичом окна своего дома-крепости. Последние месяцы он много писал о надвигающейся войне. Гитлер, построивший свое государство на расовой основе, и Сталин – на классовой, должны были с неизбежностью схватиться друг с другом. В 1940 году было уже ясно, что западные демократии будут против нацистов. Троцкий, вероятно, не раз задавался вопросом: чем же отличается Гитлер с его проповедью «высшей расы» от Сталина, твердившего все время старый марксистский постулат о «классе-гегемоне»? Однако, ставя двух вождей двух соседних государств на одну доску, Троцкий не решался покуситься на диктатуру пролетариата. Более того, в Манифесте IV Интернационала, написанном Троцким и одобренном чрезвычайной конференцией троцкистской международной организации через два дня после покушения на их лидера – 26 мая 1940 года, однозначно сказано: «Наша программа сформулирована в ряде документов и доступна всякому. Суть ее может быть исчерпана двумя словами: диктатура пролетариата»{1252}1252
  Бюллетень оппозиции. 1940. Август – сентябрь – октябрь. № 84. С. 25.


[Закрыть].

Если бы не эта формула, то вся его конструкция «мировой революции» должна была немедленно рухнуть. Изгнанник повязывал двух диктаторов общностью уголовной психологии. Троцкому не приходило в голову, как и нам, миллионам советских людей, что сталинизм не был аномалией, он органично вырос из марксизма и ленинизма, перелицованных на потребу дня. Изначально ошибочная, а затем и преступная идея о диктатуре пролетариата (фактически выродившаяся затем в диктатуру партии, а потом и одного лица, ставшая нитью Ариадны в движении к «светлому будущему») предопределила нашу историческую неудачу.

Думал ли об этих вещах Троцкий в последний год своей жизни? Теперь этого никто не скажет. Если и были у него сомнения в верности пройденного пути, то он их тщательно скрывал. Внешне все было как прежде. Троцкий писал, «наговаривал» секретарям и на диктофон, с тем чтобы после перепечатки часами править, редактировать, переписывать. Именно в это время, в апреле 1940 года, Троцкий написал свое известное обращение «К рабочим Советского Союза», в котором заявил: «вас обманывают», «прежняя большевистская партия стала послушным орудием московской олигархии». В этом своем, пожалуй, самом радикально-«антисоветском» обращении Троцкий определил насущную задачу коммунистов – свержение клики Сталина, его бюрократической камарильи. Для этого он призвал создавать нелегальные «спаянные надежные революционные кружки», способные «распространить Октябрьскую революцию на весь мир и одновременно регенерировать советский строй…»{1253}1253
  The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10790).


[Закрыть]

Переписка была такая же обширная, как и прежде. О чем писал Троцкий и кому?

Ежедневно лидер «Мировой партии социальной революции» получал до двух-трех десятков писем. Он их просматривал сам. На некоторые отвечали секретари, на другие – лично Троцкий. Ему писали сторонники, просившие совета и взывавшие к нему как арбитру, обращались редакторы и издатели, домогаясь интервью и контрактов на будущие книги, писали друзья.

Вот письма Троцкого из того самого 1940 года и выдержки из них:

«Дорогой товарищ Уэлш!

Сердечно благодарю Вас за Ваше теплое письмо, за Вашу солидарность. Мне было особенно приятно получить его в этот ужасный период разгула мирового шовинизма, когда не очень-то часто можно встретить истинных и последовательных борцов за социализм. Я убежден, что их число будет возрастать с каждым месяцем. Мировая обстановка учит пролетариат на его собственных ошибках и жертвах, что единственным путем выживания человечества является путь социалистической революции.

19 февраля 1940 г.

Койоакан

Вечно Ваш Лев Троцкий»{1254}1254
  The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10788).


[Закрыть].

В письме давнему стороннику Троцкий не только убеждает своего единомышленника, но и пытается еще больше утвердить себя в верности неизменной и роковой идее. А вот письмо Саре Вебер, редактору книг Троцкого и «Бюллетеня», давнему другу семьи:

«Дорогая Сара!

Я получил печатную листовку. Думаю, что следовало бы также пользоваться фотографическими миниатюрами. Это стоит, насколько я знаю, очень дешево, между тем эту листовку можно было бы напечатать на бумаге в четыре раза меньшего размера, пожалуй, даже в восемь раз меньше, если печатать с обеих сторон. В Париже одно время выходило два издания ”Бюллетеня“: одно – обычным типографским способом, для продажи за границей, другое – фотографическим способом, для пересылки в СССР… Следовало бы выяснить техническую сторону дела и сосредоточить внимание на изданиях, предназначенных непосредственно для СССР. Нельзя сомневаться в том, что СССР месяцем раньше или позже будет вовлечен в войну. Тогда сразу откроются многочисленные возможности связи… Мы должны постепенно такую литературу создавать: часть ее пустить в оборот немедленно, а часть – придерживать на складе…

15 мая 1924 г.

Койоакан

Крепко жму руку Л.»{1255}1255
  The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10806–10848). Folder 3 of 4.


[Закрыть].

Письмо интересно тем, что, находясь в глубокой осаде, изгнанник продолжает думать о том, как донести до советских людей свои антисталинские мысли, идеи и призывы. Мы знаем, что таких попыток было немало, хотя почти все они были бесплодными. Но сразу возникает вопрос: что же, Троцкий хотел поражения СССР в войне? Может быть, устранение Сталина для него было важнее национальных интересов? Все не так просто.

В программном заявлении IV Интернационала, подготовленном Троцким, позиция по этому вопросу была выражена четко: «Защита СССР принципиально совпадает для нас с подготовкой международной пролетарской революции. Мы начисто отвергаем теорию социализма в отдельной стране, это невежественное и реакционное детище сталинизма. Спасти СССР для социализма может только международная революция. Но международная революция несет неминуемую смерть Кремлевской олигархии»{1256}1256
  Бюллетень оппозиции. 1940. Август – сентябрь – октябрь. № 84. С. 18.


[Закрыть].

Ход мысли Троцкого ясен: нужно защищать СССР, чтобы вызвать мировую революцию. А уж она-то сметет Сталина и его режим. Эти идеи он хотел внедрить и в общественное сознание советских людей. А пока, как пишет затворник, часть издаваемой троцкистами литературы нужно «придерживать на складе…» Утопичности своего замысла – свершить антисталинскую революцию на волне гитлеровского нашествия – Троцкий не понимал.

Приведу отрывок еще из одного письма Троцкого, отправленного за полтора дня до рокового нападения. Я не мог установить, кто скрывался под именем «товарищ Р.» Вероятнее всего, что это один из руководителей американской Социалистической рабочей партии, в значительной мере разделявший взгляды Троцкого.

«18 августа 1940 г.

Уважаемый товарищ Р.!

В течение последних двух лет мы неоднократно обсуждали вопрос о Вашем приезде сюда. В предпоследний раз мы ждали Вас, когда к нам приезжали Ваша дочь и ее муж. Затем мы ожидали Вашего приезда, когда Джордж Кэннон, Форел Доббс и Джо Хэнсон приезжали к нам для оценки обстановки после нападения…

Я могу лишь выразить нашу личную и сугубо ”провинциальную“ точку зрения, что Ваш визит, неоднократно назначаемый на различные сроки, должен все-таки состояться. Я убежден, что Ваше пребывание здесь даже на протяжении каких-нибудь двух недель будет крайне важным для нашего небольшого гарнизона, не говоря уже о нашем искреннем желании встретиться с Вами.

Вы, безусловно, будете обеспечены жильем и питанием.

С сердечными пожеланиями»{1257}1257
  The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (9763).


[Закрыть].

Троцкий, вероятно, хотел еще раз обсудить вопросы упрочения своей безопасности, а одновременно и положение, сложившееся в Социалистической рабочей партии. Дело в том, что в СРП произошел раскол. Большинство, ведомое Кэнноном, продолжало держать сторону Троцкого, а меньшинство, возглавляемое давними личными знакомыми Троцкого – Шахтманом и Бернхемом, фактически порывало не только с троцкизмом, но и традиционным марксизмом вообще. Троцкого особенно удручало, что в этой компании оказался Шахтман, которого он считал своим верным учеником.

Попутно замечу, что расколы, фракционные склоки, взаимные обвинения, идейные распри с самого начала стали характерной чертой троцкистского движения. Эта непримиримость друг к другу объясняется глубокой внутренней противоречивостью движения вообще. Троцкий фактически объявил идейную войну всем: и буржуазии, и социал-демократии, и сталинизму. Троцкий не изменил своей точки зрения, высказанной им в начале 30-х годов: «Борьба с социал-демократией есть борьба с демократическим флангом империализма»{1258}1258
  Бюллетень оппозиции. 1931. Май – июнь. № 21–22. С. 35.


[Закрыть]. Многие из его сторонников считали главным пунктом стратегии Троцкого борьбу со сталинизмом, а все остальное – как приложение этому курсу.

Связи с Парижем после смерти сына ослабевали. Он получал по-прежнему письма от Л. Эстрин, Этьена; ему аккуратно высылали книги и журналы, которые он запрашивал. Но с гибелью Льва что-то оборвалось у хозяина маленькой крепости в Койоакане. Правда, когда приехала Л. Эстрин, они весь вечер молча слушали сотрудницу и близкую подругу сына, вновь и вновь безутешно переживая трагедию{1259}1259
  Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, л. 143, 159, 215.


[Закрыть].

А «Тюльпан» в своих письмах по-прежнему просил разрешения у Троцкого приехать в Мексику{1260}1260
  Там же. Л. 216.


[Закрыть]. Но изгнанник находился в том состоянии, когда новые люди, новые лица ему уже не были нужны. Он устал от посетителей, устал от опасности, устал от борьбы.

Почти каждый день, справившись с текущими делами, Троцкий пододвигал к себе стопку листов бумаги и мучительно пытался написать что-то новое о Сталине. Но он сказал о нем так много в статьях, очень похожих друг на друга, что его усилия давали незначительный результат. Дело с этой книгой подвигалось медленно. Одна из причин – исключительно слабая информация из СССР. Кроме приходящей с месячным опозданием фальсифицированной «Правды» и с трудом доходящих сообщений радио, сведений почти не поступало. Троцкий не мог, конечно, знать, что за те 43 месяца, что судьба отведет ему пробыть в Мехико, Сталин сумеет сотворить очень многое, что не попадет в его книгу.

Вождь превратился уже в настоящего земного бога. Слепое поклонение ему стало самой главной и уродливой чертой советского образа жизни. Дело дошло даже до того, что незадолго до своего смещения Н. И. Ежов, основываясь на «многочисленных просьбах трудящихся», предложил невероятное. В его ведомстве был подготовлен проект Постановления Верховного Совета СССР о переименовании столицы, города Москвы, в город… Сталинодар. Проект был послан в Политбюро и Президиум Верховного Совета. Но Сталин не решился на этот шаг; диктатор был осторожным и неглупым человеком… Лучше уж «совершенствовать» карательные меры против врагов всех мастей, особенно против троцкистов. Например, в 1939 году по инициативе вождя было решено «применять к дезорганизаторам лагерной жизни самые суровые меры, вплоть до расстрела»{1261}1261
  ЦГАОР, ф. 7523, оп. 67, д. 2, л. 10–11.


[Закрыть]. За те годы, что Троцкий провел здесь, в Мехико, Сталин почти ежедневно лично утверждал сотни списков тех, кого считали «троцкистами» и осужденными по «первой категории», т. е. к смерти! Если бы знал изгнанник, что походя кремлевский вождь устанавливал и чудовищные рекорды! Так, только 12 декабря 1938 года Сталин и Молотов санкционировали расстрел 3167 человек!{1262}1262
  ЦАМО, ф. 32, оп. 701 233, д. 38, л. 14–16.


[Закрыть] Троцкий был отрезан от многого, что творилось на родине, и понимал, что одни заклинания, сентенции, гневные филиппики не спасут его последнюю книгу. Он нервничал, рылся в газетах, просил сторонников найти фактические материалы о сталинском режиме.

Во всяком случае, в канун роковых событий у Троцкого было мало причин для оптимизма как в личном, так и в политическом плане. Пока лидер IV Интернационала пытался консолидировать свое движение и направить его в нужную сторону, московская группа чекистов в Мехико не теряла времени зря.

Материалы П. А. Судоплатова, данные процесса над Морнаром – Джексоном – Меркадером, воспоминания Натальи Ивановны Седовой («Так это было»), показания начальника мексиканской тайной полиции Л. Саласара, секретаря Троцкого Дж. Хансена, рассказы брата Рамона Меркадера – Луиса, публикации И. Дейчера, И. Левина, Дж. Кармайкла, Ю. Папорова и других, в том числе и из закрытых до недавнего времени источников, позволяют проследить хронику внедрения Р. Меркадера в число «своих» людей Троцкого. Это было главной задачей, которую должен был решить Эйтингон. Ликвидация же человека, ставшего объектом страшной ненависти кремлевского руководителя, представлялась делом криминальной техники. Вот перечень-хроника посещений Меркадером «объекта». Составлена она на основе многочисленных документов из архивов НКВД.

Впервые Джексон переступил порог дома где-то в конце апреля 1940 года, когда отвез супругов Росмеров в город по какому-то делу. Он помог занести саквояж Маргариты в их комнату и тут же вернулся к машине.

28 мая накануне отъезда супругов Росмеров Меркадер был приглашен к обеду в дом Троцкого. Его представили как «друга Сильвии», который отвезет на своей машине Маргариту и Альфреда в порт. По просьбе Росмеров и по распоряжению Троцкого Меркадера ввел в столовую начальник охраны дома Гарольд Робинс.

12 июня Меркадер, перед тем как выехать по «вызову шефа» фирмы в Нью-Йорк, зашел в дом, чтобы попросить разрешения Троцкого оставить свой «бьюик» во дворе дома на время его отсутствия.

29 июля Наталья Ивановна пригласила Сильвию и Рамона на чашку чая. Разговор в основном шел о будущем «молодых». Наталья Ивановна была уверена, что у них будет свадьба, и тактично, с юмором говорила о семейной жизни и ее превратностях.

1 августа Рамон ездил с Сильвией и Натальей Ивановной за хозяйственными покупками в центральные магазины. Он сосредоточенно переносил пакеты и свертки в дом – туда, куда ему указала Седова. После этого Джексон сразу же уехал, сославшись на неотложные дела.

8 августа Меркадер без видимых причин для визита появился в доме с букетом цветов и коробкой сладостей. В беседе с Троцким он, однако, заметил, что готов сопровождать хозяина дома во время его экскурсий в горы. Троцкий поблагодарил за готовность, но не дал утвердительного ответа.

11 августа, приехав после обеда за Сильвией, Рамон не стал ее дожидаться на улице у машины, а вошел в дом. Охрана восприняла это как должное: он уже примелькался. Вскоре привлекательный «коммерсант» вышел с «невестой», и они уехали.

17 августа новый «друг дома» приехал без приглашения и попросил, чтобы Троцкий уделил ему несколько минут: Джексон хотел, чтобы Лев Давидович посмотрел его статью, в которой он критиковал тех, кто нападает на троцкизм и прежде всего на Бернхема. Беседа была недолгой, и Меркадер уехал. Почему-то на этот раз он был одет в темный костюм и на руке лежал плащ, хотя было жарко.

Всего, как мне удалось установить, Джексон-Меркадер побывал в доме около десяти раз. Видимо, он присматривался к внутреннему расположению (хотя оно уже было известно из сообщений женщины-агента, которая, как мы знаем сегодня, работала на операцию), не имея пока четкого плана акции.

Будет и еще одно посещение, роковое… Оно состоялось 20 августа 1940 года, в 17 часов. Лучше всего об этом рассказала Наталья Ивановна Седова в своей потрясающей и краткой статье «Так это было»{1263}1263
  Бюллетень оппозиции. 1941. Март. № 85, С. 1–5.


[Закрыть]. Опираясь на это самое главное свидетельство, а также на показания в суде обвиняемого и рассказы Луиса Меркадера, Джозефа Хансена и полковника полиции Леонардо Саласара, коротко воспроизведу последние часы жизни Л. Д. Троцкого. Материалы Судоплатова и Эйтингона позволяют расставить точные, как мне кажется, акценты в финале сталинской операции. Н. И. Эйтингон в своем сентябрьском письме 1963 года Н. С. Хрущеву из Владимирской тюрьмы назвал операцию «работой, проделанной в Мексике по заданию ЦК партии»{1264}1264
  Копия письма Н. И. Эйтингона Первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву (личный архив Д. В.).


[Закрыть]. Задания, особо важные, разведчикам поручались от имени ЦК, туда же руководство Секретно-политического и Иностранного отделов докладывало об их выполнении, а также сообщало всевозможную заслуживающую внимания информацию{1265}1265
  Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 141, 158.


[Закрыть].

Просыпаясь утром, вспоминала позже Наталья Ивановна, Троцкий после 24 мая несколько раз говорил:

– Ну вот, судьба нам подарила еще один день. Они не пришли…

Эта навязчивая мысль его больше не покидала. Незадолго до того самого страшного дня Троцкий вновь негромко произнес:

– Да, Наташа, мы получили отсрочку…

Так жили эти люди, находясь в своем доме, как в камере смертников. Они это знали, но в душе не хотели верить, что, как и в тюрьме, когда-то загрохочет засов и за ними придут, чтобы увести навсегда…

Наталья Ивановна, восстанавливая тот последний роковой день в жизни Троцкого, почему-то запомнила больше всего то, что он был тихим и солнечным. «Ничто не говорило о зловещности. Солнце светило ярко с утра, как всегда здесь. Цвели цветы, блестела трава, как лакированная… Никто, никто из нас, ни он сам не догадывались о предстоящей гибели». В утренней почте наконец пришло сообщение о том, что Хоттонгская библиотека Гарвардского университета в Бостоне получила рукописи Троцкого на хранение и использование. Изгнанник очень был обеспокоен их судьбой. Отправка в США была похожа на тайную операцию: Троцкий сильно опасался похищения своих бумаг. Теперь он был спокоен за них, кроме того, получал 15 тысяч долларов (смехотворно маленькая сумма за тысячи документов!).

Обычно утром, в начале восьмого, Троцкий кормил кроликов и кур. Наталья Ивановна, занимаясь своими делами, выглядывала в окно, наблюдая за мужем. Она это делала всегда, даже когда он сидел за письменным столом. «Время от времени я приоткрывала дверь его комнаты чуть-чуть, – вспоминает Седова, – чтоб не помешать ему, и наблюдала его в обычной позе – склонившимся над письменным столом с пером в руке». У Натальи Ивановны от большой семьи остался только муж и внук, и она боялась потерять последнее, что у нее в этой жизни осталось. Сам Троцкий признавался, что ему лучше работается, когда он знает: Наталья Ивановна где-то рядом. Даже в своем завещании он нашел возможным сказать о ней самым необычным образом: «Наташа подошла сейчас со двора к окну и раскрыла его шире, чтоб воздух свободнее проходил в мою комнату. Я вижу ярко-зеленую полосу травы под стеной, чистое голубое небо над стеной и солнечный свет везде»{1266}1266
  Троцкий Л. Дневники и письма. С. 165.


[Закрыть].

Покормив животных, Троцкий садился за письменный стол. В тот день, вторник 20 августа, он намеревался ответить «Эль популяр» и продолжить работу над очередной главой о Сталине. После обеда «Л.Д., – вспоминает Наталья Ивановна, – продиктовал несколько ”кусков“ своей статьи в связи с войной и, как всегда, в половине шестого вечера вышел опять к кроликам». В это время «я вышла на балкон и увидела, что рядом с Л.Д. стоял кто-то посторонний, которого я узнала не сразу, только после того, как он снял шляпу и стал подходить к балкону». Это был «Жасон» (так называли Троцкие Фрэнка Джексона, в действительности – Рамона Меркадера).

– У меня ужасная жажда, я хотел бы стакан воды, – произнес «Жасон», здороваясь с Натальей Ивановной.

– Может быть, вы хотите чашку чаю?

– Нет, нет, я слишком поздно обедал и чувствую пищу здесь, – указал он на горло. – Она меня душит… – Цвет лица у него был серо-зеленый.

После репетиции 17 августа, когда «Жасон» приходил с плащом на руке и оставался несколько минут наедине с Троцким, сегодня ему предстояло совершить ужасное: убить человека, который относился к нему доброжелательно и не подозревал такого вероломства. Хотя Эйтингон долго и тщательно готовил исполнителя к этой последней минуте, Джексон-Меркадер не был роботом. В нем обостренно заговорили элементарные чувства. Одно дело лишать человека жизни на фронте – если не ты его, то он тебя. А здесь? Человек – орудие террора, репрессии – должен либо полностью быть «свободным» от нравственных тормозов, либо идти на страшный шаг, будучи вооруженным фанатичной идеей. Брат убийцы Луис Меркадер спустя 50 лет после того рокового дня утверждает: «Брат был не просто убийцей, а человеком, верившим в дело коммунизма». Да, бывшим республиканским офицером, а теперь агентом НКВД руководила приверженность к страшному сталинскому штампу: «Троцкий – агент мирового империализма и смертельный враг коммунизма».

Но, думаю, не только духовные побуждения заставили молодого испанца превратиться из соратника Эйтингона в его сообщника. Он был вынужден это сделать. Рамон знал, что здесь, в Мехико, его мать. Она ждет его в машине в ста метрах от дома вместе с «Леонидом». Надо думать, какое огромное напряжение испытывают они. В случае его малодушия не только у него, но и у его матери нет шансов выжить. Они – заложники. Гладиаторы-заложники. Только его убьют не на арене честной борьбы, а исподтишка. А вместе с ними – и его младшего брата Луиса, которого по настоянию Эйтингона отправили из Парижа в Москву. Заложники… «Серо-зеленый цвет лица» – это последняя внутренняя борьба перед невидимой тонкой линией, которая делит жизнь и смерть. И за ту линию судьбы, откуда нет возврата, он должен отправить сейчас человека…

”Жасон“ был, как и в прошлый раз, с плащом на руке и в шляпе.

– Почему вы в шляпе и с плащом? Погода такая солнечная…

– Да, но вы знаете, это ненадолго, может пойти дождь…

”Жасон“ после моего вопроса, – вспоминала Наталья Ивановна, – как-то стушевался и направился к кроличьим домикам, где находился Л.Д.

– А статья Ваша готова? – успела спросить Наталья Ивановна.

– Да, готова, – и ”Жасон“ вынул бумаги стесненным движением руки, не отрывая ее от туловища и прижимая плащ, в котором, как позже установили, были зашиты топор и кинжал»{1267}1267
  Бюллетень оппозиции. 1941. Март. № 85. С. 2–3.


[Закрыть] (так в тексте. – Д. В.).

Троцкому не хотелось возвращаться в свою комнату, но закрыв дверцы домиков и сняв рабочие перчатки, он бросил:

– Ну что же, хотите прочесть вашу статью? – после чего, отряхнув синюю блузу, медленно, молча пошел с «Жасоном» к дверям своего рабочего кабинета.

Дальше рассказывает сам исполнитель уже на суде в Мехико:

«Я положил свой плащ на стол таким образом, чтобы иметь возможность вынуть оттуда ледоруб, который находился в кармане. Я решил не упускать замечательный случай, который представился мне. В тот момент, когда Троцкий начал читать статью, послужившую мне предлогом, я вытащил ледоруб из моего плаща, сжал его в руке и, закрыв глаза, нанес им страшный удар по голове…

Троцкий издал такой крик, который я никогда не забуду в жизни. Это было очень долгое ”А-а-а…“, бесконечно долгое, и мне кажется, что этот крик до сих пор пронзает мой мозг. Троцкий порывисто вскочил, бросился на меня и укусил мне руку. Посмотрите: еще можно увидеть следы его зубов. Я его оттолкнул, он упал на пол. Затем поднялся и, спотыкаясь, выбежал из комнаты…»{1268}1268
  Isaac Don Levin. L’homme qui a tuй Trotsky. Paris, Р. 10.


[Закрыть]

Наталья Ивановна так зафиксировала в памяти кульминацию трагедии:

«…Едва истекло 3–4 минуты, я услышала ужасный, потрясающий крик… Не отдавая себе отчета, чей это крик, я бросилась на него… стоял Лев Давидович… с окровавленным лицом и ярко выделяющейся голубизной глаз без очков и опущенными руками…»{1269}1269
  Бюллетень оппозиции. 1941. Март. № 85. С. 4.


[Закрыть]

Характеризуя этот момент кульминации 20 августа 1940 года, Судоплатов заметил в беседе со мной:

– В любом деле неизбежны случайности. Проявила себя она и здесь. Как мог сохранить силы Троцкий для борьбы и нечеловеческого крика после такого сокрушительного удара, который нанес альпенштоком физически очень сильный Меркадер? Если бы он погиб сразу, Меркадеру удалось бы, видимо, скрыться.

В доме уже началась суматоха. Джексона-Меркадера тут же схватили охранники и стали избивать. «Мы слышали какое-то жалкое завывание…» – вспоминала Наталья Ивановна.

– Что делать с этим? Они его убьют…

– Нет… убивать нельзя, надо его заставить говорить, – с трудом, медленно произнося слова, ответил Л.Д.

Охранники во главе с Робинсом колотили слабо защищавшегося Джексона кулаками, рукоятками револьверов. Наконец тот прервал свое молчание и, окровавленный, закричал:

– Я должен был это сделать! Они держат мою мать! Я был вынужден! Убейте сразу или прекратите бить!

Это была единственная слабость агента. Затем, в долгие месяцы следствия и суда Меркадер никогда не вернется к этим словам. Он все решил сам и все сделал сам. Никакого ГПУ, никаких соучастников и помощников не знает. Это его решение… Только его.

Как рассказывал Судоплатов, первые полтора года после приговора (20 лет тюрьмы – высшая мера наказания по мексиканским законам) Меркадера часто били в тюрьме, пытаясь узнать: кто же он в действительности? Целых пять лет держали в одиночной камере без окна, но боевик Эйтингона взял себя в руки и долго не отказывался от своих первых показаний, хотя еще на суде был документально уличен, что он не тот человек, каковым он себя называет. Как говорит Луис Меркадер, «после первого шока он пришел в себя и всегда думал, что сделал нужное дело». Приехав через 20 лет в СССР, Рамон, комментируя однажды события в Колумбии, сказал: «Терроризм необходим в борьбе за коммунизм»{1270}1270
  Еl Mundo. Martes 31 de Julio de 1990.


[Закрыть]. Но он фактически повторил слова Троцкого из работы «Терроризм и коммунизм»! Убитый Рамоном Меркадером революционер писал: «…террор может быть очень действителен против реакционного класса, который не хочет сойти со сцены»{1271}1271
  Троцкий Л. Соч., Т. XII. С. 59.


[Закрыть]. В этих высказываниях неожиданно прослеживается родство убитого и убийцы. Идеи большевистского якобинства, так насаждавшиеся Троцким в русской революции, вернулись политическим бумерангом насилия к нему самому.

Письмо, которое обнаружили у Джексона в кармане, извещало, что он разочаровался в троцкизме и Троцком. Толчком к этому шагу, на который он решился, явилось якобы предложение Троцкого поехать в СССР, чтобы совершить революционный акт ликвидации Сталина. Письмо явно было написано и отпечатано другими. Но суд сразу установил, что Троцкий с Джексоном оставались наедине всего один раз 17 августа на пять-семь минут, а в день убийства – на еще меньшее время. Троцкий не мог предложить такое малознакомому человеку. Джексон же утверждал, что предложение «поехать в СССР и ликвидировать Сталина» было передано ему устно и лично самим погибшим. Если бы суд знал, что это давний почерк ГПУ-НКВД! Похожие письма были прежде найдены на теле погибшего секретаря Троцкого Рудольфа Клемента, у нескольких ликвидированных невозвращенцев, которые якобы посмертно обвиняли Троцкого и троцкизм в шпионской, террористической деятельности и т. д. Возможно, мотивы этой записки навеяны докладом Зборовского в Москву в феврале 1938 года (если это не мистификация НКВД), когда он утверждал, что Седов поднимал вопрос о поиске террориста, ибо «достаточно убить Сталина, как все развалится…»{1272}1272
  Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 140.


[Закрыть] В данном случае не вызывает сомнения лживость версии, придуманной в группе Эйтингона.

Но мы забежали вперед. Похоже, те, кто организовал это убийство, не очень-то и заботились об историческом алиби. Ибо публикация «Правды» 24 августа 1940 года с головой выдавала организаторов покушения. Мир еще многого не знал, а партийная газета писала, что «в больнице умер Троцкий от пролома черепа, полученного во время покушения одним из лиц его ближайшего окружения»{1273}1273
  Правда. 1940. 24 августа.


[Закрыть]. Письмо в кармане Джексона – Меркадера и информационное сообщение появилось из одного источника… Впрочем, мировая печать ни на минуту не сомневалась в том, кто является главным убийцей. Исполнителям жестокой акции удалось скрыться. Всем, кроме Морнара – Джексона – Меркадера. Машина с работающим двигателем, стоявшая поодаль от дома Троцкого, как только началась беготня возле ворот и заревела сигнализация, сорвалась с места и мгновенно скрылась за ближайшим поворотом. Эйтингон, мать Меркадера, Каридад, и еще несколько обеспечивающих операцию лиц в тот же день разными способами выбрались из столицы и растворились в человеческом «муравейнике». Эйтингон и Каридад переждали время поисков в Калифорнии. Они ждали распоряжений из Москвы. Уже через сутки из сообщений радио и печати узнали: удар достиг цели. Задание Сталина – «нанести удар по IV Интернационалу… Обезглавить его» – выполнено.

Эйтингон боялся, что импульсивная Каридад, потерявшая сына, может сорваться и наделать глупостей. Через месяц Москва по своим специальным каналам сообщила: благодарим за выполнение задания, через оставшихся в Мехико установите состояние «пациента» и выясните, чем можно ему помочь. После решения этой вспомогательной задачи им разрешалось вернуться. В мае 1941 года, за месяц до начала войны, Н. И. Эйтингон и Эустасия Мария Каридад вернулись в Москву через Китай. Дорога домой заняла больше месяца.

Троцкий после покушения прожил в больнице еще 26 часов. Чуть больше суток. В городской больнице старались сделать все возможное и невозможное, хотя было ясно, что удар убийцы поразил жизненные центры мозга. Через два часа после покушения, вспоминала Наталья Ивановна, Троцкий впал в кому.

Незадолго до того, как навсегда угасло сознание одного из вождей русской революции, он еще мог печально и отчетливо сказать:

– Я чувствую здесь… что это конец, на этот раз они имели успех…

Перед операцией сестры стали его раздевать, разрезая ножницами окровавленную одежду. Собравшись с силами, он с трудом прошептал нагнувшейся Наталье Ивановне:

– Я не хочу, чтоб они меня раздевали… я хочу, чтобы ты меня раздела…