Читать книгу "Веер откровений"

Занятия в медиатеке, стараниями Антона Борисовича, становились всё менее продуктивными и приятными, так что Катерина меньше стала проводить там времени. Сосредоточилась на изучении японского языка в домашних условиях. Но и тогда назойливый соратник по курсам не оставил её в покое. А как бы невзначай до и после занятий оказывался поблизости. Однажды по окончании занятий, выходя из учебной аудитории на третьем этаже и подойдя к лестнице, она заметила Антона Борисовича, шедшего чуть впереди неё, и решила переждать, чтобы он прошёл и ушёл. К её удивлению, тот явно замедлил шаг, словно ждал кого-то, но, желая это скрыть, предпочитал, чтобы этот кто-то как будто бы сам его догнал. Катерина остановилась, чтобы не поравняться с ним. Тот продолжал почти топтаться на месте. Она ждала. Он топтался. Но бесконечно это продолжаться не могло, и он всё-таки на площадке второго этажа свернул. В мужской туалет. Тут уж Катерина, не теряя времени, пронеслась мимо, к выходу.

«Я ему повода не давала!» – возмущённо повторяла про себя Катерина цитату из какой-то пьесы. Кстати, ей отнюдь не казалось, что она ему нравится. Так что версии о романтическом интересе даже не возникало. И всё же он упорно, что называется, клеился к ней, совершенно игнорируя факт явного отсутствия с её стороны какого-либо интереса к нему. К другим он, кстати, тоже «клеился», но к ней – больше.

«Или маньяк, или что-нибудь ещё хуже», – думала она.

Когда на следующий раз перед началом занятия она как ни в чём не бывало раскладывала учебные принадлежности, повторяя про себя фразы, которые задавали выучить, Антон Борисович пересёк учебную аудиторию – весьма просторную, кстати, – и нарисовался прямо перед ней. Перед её столом, за которым она сидела.

Это что? Им есть о чём говорить? А если хочет просто пообщаться, так сказать, неформально с товарищами по курсам, почему бы не обратиться к кому-нибудь другому? К кому-нибудь, кто не столь явно демонстрирует отсутствие желания поддерживать его коммуникативную инициативу. Не говоря ни слова, Катерина просто встала и ушла. В коридор. И пусть он там с её столом общается, если уж ему так нравится. Или даже с её тетрадками. Там всё равно, кроме учебных записей, ничего интересного нет.

Назад в аудиторию она вошла одновременно с преподавателем. И увидела, что Антон Борисович, заметив её в дверном проёме, торопливо положил на место её тетрадку и пошёл на своё место. Прямо интересно, что он там надеялся вычитать? Ну, точно, маньяк. Или придурок. Или что-нибудь ещё, чего она не знает. Ясно одно: в покое её оставлять этот приклеившийся банный лист не собирается. На душе заскребли кошки.

Из средства эскапизма посещение курсов превращались в какую-то пока ещё неясную угрозу. Она даже прогуляла пару недель. А потом в Японском центре проходила чайная церемония. Этого Катерина всё-таки не смогла пропустить.

Точнее, это была не в полном смысле чайная церемония, как она проходит в естественных условиях, а показательное мероприятие. Проводила его настоящая японка, Утияма-сан, в кимоно и с маленькими чайничками. Подогревала она их на какой-то миниатюрной горелке – чуть ли не на свечке. И всё время какую-то белую салфетку – или полотенце? – перекладывала, то распрямляя, то вновь складывая, то засовывая за пояс кимоно. Попутно она комментировала свои действия. Сообщила, что надо дождаться, когда температура воды достигнет шестидесяти градусов.

– А как? Как определить, когда будет именно шестьдесят градусов? – раздался восторженный голос одного из слушателей; глаза его горели неподдельным интересом, а выражение лица было такое, словно он готов услышать откровение, способное изменить всю его жизнь.

– Лукой, – лаконично ответила японка. Рукой, значит.

Долго ли, коротко ли, но чай, наконец, приготовили. И даже всем слушателям разлили. В малюсенькие чашечки. И кусочки какой-то японской сладости, по виду напоминавшие лукум, раздали.

Катерина подносила чашку ко рту, когда увидела, что к ней направляется Антон Борисович. Она чуть чаем не захлебнулась. И тут – наверное, под действием специфического вкуса японского чая – её пронзила мысль.

Когда на следующей неделе Катерина вошла в медиацентр, посетителей было мало, так что она без труда смогла занять самое уютное место – за крайним столом. Положив на стол тетрадь и шариковую ручку, она отошла к стеллажу выбрать книгу. Краем глаза увидела, что в дверь вошёл Антон Борисович – вот уж кому не пропасть! – и, несмотря на широкий выбор свободных мест, устремился прямо туда, где она оставила свою тетрадку. Катерина вернулась к столу, села на стул, рядом с которым уже расположился её сталкер-преследователь, в задумчивости открыла тетрадь и стала переворачивать страницы. Казалось, что она не определилась, что делать дальше. Перелистывая, наткнулась на конверт, лежавший между страницами, удивлённо посмотрела на него, как будто пытаясь вспомнить, зачем он там, и быстро захлопнула тетрадь. Антон Борисович тоже как-то резко дёрнулся, отвернулся и углубился в свои записи, всем своим видом демонстрируя, что чужие дела его не интересуют.

– Я сейчас, – зачем-то доложилась она ему и, оставив вещи там, где они были, вышла из помещения. Подразумевалось, что в дамскую комнату. Именно туда она и пошла.

Когда минут через пять она вернулась, Антон Борисович напряжённо изучал свои записи, даже не косясь в сторону её вещей, которые, впрочем, оказались слегка сдвинутыми.

– Придётся отлучиться, – сказала Катерина вместо «до свидания», смахнула тетрадь с ручкой в пакет и удалилась.

На следующий день пришла рассылка, что занятия в Японском центре на ближайшей неделе отменяются по техническим причинам. Когда же они возобновились, Антона Борисовича в учебной аудитории не было. Не пришёл он и в следующий раз, и вообще никогда больше не приходил. А потом до Катерины дошёл слух, что не стало Антона Борисовича. В тот день, когда она видела его в последний раз, и не стало.

Реконструированная на основе слухов картина происшествия выглядела так. После того, как она ушла, он ещё некоторое время посидел, поизображал старательного слушателя курсов, а потом вдруг резко пошатнулся, встал, хватая руками воздух, успел дойти до кулера и глотнуть воды – и всё. Упал и больше уже не вставал.

Японский центр, конечно, закрыли для проведения следственных действий. Но заключение медиков гласило «внезапная остановка сердца на фоне сердечной недостаточности», никаких отравляющих веществ при вскрытии не обнаружили, и просветительская организация продолжила выполнять миссию укрепления контактов и дружбы между народами. Среди сотрудников пронеслось: «Кароси». Перетрудился, значит, и от переработки умер. Где и чем перетрудился, никто не уточнял. Наверно, просто слово понравилось. И работа курсов продолжалась. Только расхотелось что-то Катерине туда ходить. Хотя бросила занятия она не сразу. Чтобы не вызывать подозрений.

Перестраховывалась. Хотя рассчитано всё было точно. Вещество, соприкосновение с которым вызывало отравление, действовало отсрочено. В организме никаких следов оно не оставляло. Воду, которую незадачливый сталкер успел-таки глотнуть, проверили – никаких ядовитых веществ не обнаружили. Медицинское заключение получили. Вскрытие провели. А если готова версия об острой сердечной недостаточности, то кто захочет её опровергать?

 
* * *
 

– И как? Нашли, кто воду отравил?

– А никто не отравил. Просто так совпало. Вскрытие показало, что произошла внезапная остановка сердца.

Подошла её очередь к кассе. Катерина расплатилась и продолжения разговора не слышала. Она шла по весенним лужам, смотрела на парящие в небе облака, а в голове слагалось хайку:

Покой в душе воцарился.

Не сыпала яд никому я.

Он сам до него докопался.

Лада Карицкая.
КРАСНАЯ ХРИЗАНТЕМА

– Я ещё по домам престарелых не ездил! – восклицал парень лет двадцати пяти, сидевший рядом с водителем побитой жизнью иномарки. Водитель – женщина лет сорока – уверенно крутила руль, иномарка неслась по шоссе. За окном пролетали жёлтые и красные кроны деревьев.

– А ты чего хотел? – наконец произнесла она.

– Злачные места, заброшенные дачи, бандитские схроны. А тут…

– В нашей работе больше рутины, – сказала женщина.

Обесцвеченные пряди, сколотые на затылке, делали её моложе, но она всё равно казалась матерью этого непосредственного парня. Для него – стажёра Александра Логунова – это первое серьёзное дело. Женщина за рулём – его наставница Ангелина Курмашова. Дома её ждала семья: муж-строитель, перебивающийся шабашками, и двое подростков. Недавно третьего дали в нагрузку. Но разве шефу откажешь? Она и вела себя с Логуновым как мамаша, хотя понимала, что это непрофессионально. То и дело одёргивала себя. И всё же не могла отделаться от мысли, что несколько дней назад у неё появился третий ребёнок. Взрослый. Пусть и на время стажировки. Возись с ним теперь.

В приморском городе Энске Ангелину Курмашову знали хорошо. Тётка – кремень. Наград несколько, два ранения, и тем не менее даже в лихие девяностые из органов не ушла. Гордость отдела. Ума палата. А вот карьеры не сделала. Некогда было. Кто-то же должен дела распутывать. Особенно такие необычные, как в этот раз.

Труп Гоши Кострова, охранника частного дома престарелых «Чаша», обнаружила соседка. Заглянуть к нему попросила подруга Гоши, который внезапно перестал ей звонить и не вышел на работу. Гоша снимал две комнаты в большом доме, владелицей которого была пенсионерка Анна Шиманова. Сама в это время находилась в «Чаше», так как нуждалась в медицинских процедурах. По слухам, собиралась насовсем переехать туда, дом был выставлен на продажу, но в течение полугода охотников купить не нашлось.

Труп квартиранта лежал в луже подсохшей крови, горло было перерезано чем-то металлическим, но не очень острым. Выехавшая на место предполагаемого убийства группа не обнаружила орудия преступления. Зато в этой же комнате в кармане куртки лежал набитый купюрами Гошин бумажник, на который убийца почему-то не позарился. Курмашова и Логунов направлялись в «Чашу». Нужно было встретиться с хозяйкой жилья, да и с коллегами Гоши надо поговорить.

Про Гошу, который полгода работал в «Чаше», слова дурного никто из коллег не сказал. Был он обычным парнем, коих пруд пруди. На смены выходил вовремя, не напивался некстати, планировал создать семью. Невеста – диспетчер автопарка Авдотья Галанина, работает сменами, живёт в общаге, в разводе, ребёнок от первого брака – в деревне с бабушкой. Недавно подали заявление в ЗАГС. Несмотря на ссору, о которой слышала соседка, убивать будущего мужа Авдотье не было никакого смысла. Да и на смене она была в предположительное время убийства.

«Чаша» располагалась за городом, в красивом месте, на берегу озера. Там доживали свои дни пенсионеры, за их пребывание платили родственники. Плата была немалой. У Анны Шимановой родственников не было. В счёт оплаты пребывания шла её пенсия ветерана. А на личные расходы – то, что получала за сдачу жилья. Впрочем, расходов у престарелой женщины не так уж много.

Поднимаясь в кабинет директора богоугодного заведения, Логунов присвистнул: картины в холле, кожаные диваны. Это для новых русских, что ли, пансионат? Курмашова ухмыльнулась:

– Завидная старость у некоторых. У тех, кто может себе позволить. Но проблему одиночества это не отменяет.

– Я как-то иначе себе дом престарелых представлял, – отозвался Логунов. – Тут как в музее.

– Пора уже сейчас начинать на старость откладывать, – сказала Курмашова.

Директор «Чаши» Виктор Пузырихин встретил их в своём уставленном винтажной мебелью кабинете. Выслушав визитёров, он вызвал санитара и велел ему пригласить для разговора Анну Васильевну.

– Да, чем гости угощаться будут? Коньяк? Вино?

– Я за рулём, – отмахнулась Курмашова.

– Жаль, – заметил Пузырихин. – Кстати, у нас не дом престарелых, а пансионат для пожилых.

Логунов согласился на кофе. Фигуристая секретарша Пузырихина – копия Нормы Джин в начале её карьеры – неслышно вплыла с подносом, накрытым салфеткой. Под ней обнаружился свежезаваренный кофе и пара бутербродов с икрой. Не заморской, а нашей, паюсной.

Вскоре в кабинет санитар вкатил инвалидную коляску с Анной Васильевной. То ли присутствие директора напрягало старуху, то ли происшествие обеспокоило, но на вопросы она отвечала односложно. Логунов опасался, выдержат ли нервы старухи.

– Выдержат, – произнесла она, полоснув взглядом из-под седых бровей. – Я ж войну прошла.

Лицо её поразило Логунова. Было в нём нечто азиатское, но трудноуловимое. То, что он не мог сформулировать. При этом перед ним была русская женщина, одетая в немаркую шерстяную кофту и тёмную юбку, седые, но густые волосы коротко острижены, изуродованные артритом пальцы с короткими ногтями крепко сжимали инкрустированную серебром трость, из-под длинной юбки были видны украшенные вышивкой войлочные бабуши. Логунов легко мог представить её где-нибудь в очереди за рыбой по акции или в коридорах собеса. Мог, если бы не знал к моменту приезда в «Чашу», что во время Второй мировой войны юная Анна Шиманова была связной партизанского отряда, прошла концлагерь, была награждена орденами и медалями. Так в Совете ветеранов рассказали. И статью, опубликованную ещё в советское время, показали. Заслужила, мол.

Он протянул ей фотографии с места происшествия.

– Квартирант, – ткнула она пальцем в одну из фотографий.

– Как он нашёл вас? – почти одновременно спросили Логунов и Курмашова.

– Да здесь и нашёл. Работал тут. С виду приличный. Пожаловался, что трудно снять жильё.

– Были у него враги? – Курмашова с Логуновым переглянулись.

– Не знаю. Жалко его.

Шиманова вздохнула и прикрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. А Курмашова и Логунов поняли, что им мало что удалось узнать, и откланялись. Санитар укатил коляску со старухой.

– Не хотела говорить при Пузырихине, – заключил Логунов, когда они с Курмашовой сели в машину.

– А ты наблюдательный, – ответила Курмашова. – Хорошо бы ещё раз с ней встретиться. Без этого напыщенного индюка. Неприятное впечатление оставил. Я встречусь с ней, пожалуй, один на один. Поговорю как женщина с женщиной.

В отделе их ждало заключение экспертизы.

– Ничего не понимаю, – сказала Курмашова. – Разное бывало. Убить и кирпичом можно, а тут….

Логунов взял из её рук заключение и пробежал взглядом по написанному.

– В ране обнаружены следы латуни… Что за ерунда? Кто до сих пор пользуется латунными ножами, когда давно есть сталь? Где используются латунные ножи? – сам себя спросил Логунов. – Может, секта какая? Ритуальное убийство…

– Может, не нож вовсе, – произнесла Курмашова. – Написано же: острый предмет. Латунный нож ещё поискать надо.

– Она рассказала, что на похищенной из её дома картине было изображено?

По словам Шимановой, была там в японском стиле нарисована хризантема, цветущая в саду. Красная среди белых. Рисунок был сделан на рисовой бумаге минеральными красками. В правом нижнем углу стояла личная печать художника. И год – 1957. Шиманова сказала, что это подарок Иямури, художника середины ХХ века. Представляла ли ценность картина? Для Шимановой – да. Убийца Гоши не взял деньги, но прихватил из дома картину, вытащив из паспарту. Вот какой смысл? Не картина даже – рисунок! Стоит она, конечно, не пятачок, но и не столько, чтобы из-за неё убивать.

– Не в картине дело, – заключила Курмашова. – Есть тут у нас мастер боевых искусств, ведёт тренировки. Артём Белодедов. Чёрный пояс у него был, когда я ещё лекции по криминалистике слушала. Человек без возраста. Должен быть в курсе всех этих хризантем. Поезжай к нему. Поговори. Возможно, он и Шиманову знает. Мир тесен.

Белодедов согласился встретиться после тренировки. Сидеть на татами было неудобно. У Логунова быстро затекли ноги, но он не подавал виду. А собеседнику его – хоть бы хны. Словно нет у него ни суставов, ни костей. В его-то преклонном возрасте! На лице без морщин сияла улыбка. «А ведь он начал ещё тогда, когда карате не было в моде», – подумал Логунов, глядя на него.

Белодедов словно прочёл его мысли.

– Новичок начинает тренироваться с белым поясом, чтобы показать невинность и чистоту. По мере того как он прогрессирует, цвет темнеет и пояс становится чёрным. Когда чёрный пояс тренируется усердно, пояс теряет свой цвет и снова становится чистым. Это не я. Это Масутацу Ояма, великий воин.

– Язык цветов у японцев был? Что красная хризантема означает? – с места в карьер начал Логунов.

– Хризантема – символ солнца, дающего жизнь. А красный… любовь, наверное.

Логунов поинтересовался, могла ли представлять ценность картина, похищенная из дома Шимановой. Показал фото. Уверенности у Белодедова на этот счёт не было. А Шиманову он, конечно, знал. Энск – небольшой город, хотя и туристический, и портовый. Один раз пересекался на каком-то совместном мероприятии у главы города. То ли приём ветеранов тот устраивал, то ли встречу с молодёжью. Много лет назад это было. «Мировая старуха», – так он тогда назвал про себя Шиманову. Что же до пребывания самого Белодедова в Энске в день предполагаемого убийства Кострова, то Белодедов был на соревнованиях в столице края. Возил туда подростков для сдачи квалификационного экзамена на очередной пояс.

– Чем можно убить человека? Чем угодно, – Белодедов изучил фото раны на шее Кострова. – Не катана. Даже не нож. Похоже на… веер.

Логунов поперхнулся воздухом. Мелодрамы тут только не хватало!

– Веер?

– Самураи использовали их в ближнем бою. Женщина тоже могла его использовать. Если знать – как.

– Из чего их делали?

– Металлические пластинки, заострённые на концах. Именно они наносили раны.

– Латунь? Медь?

– Возможно, – уклончиво ответил Белодедов.

– Это, конечно, не гарантирует, что убийца – японец. Но что владеет боевым веером – довольно редким в наши дни предметом – наводит на мысли.

– Кстати, не выпить ли нам чаю? – спросил тренер. – Сенча настоящая, один из друзей прислал.

Курмашова катила коляску с Шимановой по дорожке парка. Парк в «Чаше» был на редкость ухоженный. Дорожки ровные. В воздухе ощущалось скорое пришествие зимы. Откуда-то тянуло дымом: садовник сжигал собранные опавшие листья. Небо голубело сквозь голые ветки с кроваво-красными ягодами рябины. Вовсю светило солнце, вороны на деревьях переругивались между собой. Наконец, две женщины остановились напротив открывшегося их взглядам небольшого озера, по которому лениво фланировали утки.

– Это было страшное место, – говорила Шиманова, словно забыв о Курмашовой. – Не только к русским там плохо относились. К китайцам, к корейцам, вообще ко всем заключённым. Мы были подопытными. В любом случае нас всех ждала смерть. Особенно русских, китайцев и корейцев. Некоторых отправляли в печально известный «Отряд 731». Чем я приглянулась лейтенанту Такэде – не знаю. Изнасилования в лагере были обычным делом. Наложить на себя руки я не смогла. Да и оружия у меня не было. Когда сообщила, что беременна, он помог мне бежать. Он был лучше других. Вероятно, я нравилась ему. В тот день я видела его в последний раз. Не помню, сколько километров я прошла без еды и воды, пока не обессилела и не упала. Меня подобрали местные, отвезли в госпиталь. Уже там я узнала, что наши захватили лагерь, перебили охрану.

– А вы не пытались найти его потом, после войны? – спросила Курмашова.

– Нет. Зачем? К тому же с большой долей вероятности Такэда погиб при штурме.

– А что, если…?

– Это невозможно. Ему сейчас было бы за девяносто.

– А ребёнок? Выжил?

– Я родила ребёнка в больнице. Через неделю мне сообщили, что он умер. Больше детей у меня не было. После больницы я служила в разведке. Я знала японский язык, у меня отец – японец, хотя выросла я в Советском Союзе. Даже муж у меня был, сотрудник консульства. Царствие ему небесное, – Шиманова подняла взгляд к небу. – Скоро свидимся.

– А ваш отец, он…

Шиманова улыбнулась.

– Принадлежал к древнему самурайском роду. По крайней мере, так рассказывал. Я не проверяла. Может, сказки это. Мать моя была русской медсестрой, работавшей в госпитале в Харбине. Там и познакомились. Правда, замуж за него не вышла. Шиманова – её фамилия. Я тоже мужнину не взяла.

О картине Курмашова не могла не спросить. Шиманова рассказала, что это рисунок в семидесятые годы подарил ей японский художник Иямури. С его отцом Шиманова находилась в 1945 году в лагере. За ним ухаживала, когда отец Иямури заболел. Старик был коммунистом и оказался в лагере по доносу. Именно он дал прозвище Шимановой – Красная Хризантема, не предполагая, конечно, что это будет и прозвище, и пароль. При освобождении заключённых советскими войсками он выжил, вернулся домой, а его сын, став художником, однажды разыскал Шиманову и подарил свою работу в знак признательности. К сожалению, Иямури уже нет в живых. Ушёл рано из-за последствий ядерной бомбардировки.

Курмашова кивнула и покатила коляску с Шимановой по направлению к особняку «Чаши».

На лице Логунова была написана скука вперемешку с разочарованием. Историю он никогда не любил, так что копаться в делах давно минувших дней его не прельщало вовсе. Общаться с людьми ему нравилось больше. Тот же Белодедов – очень интересный человек. Однако куча документов на столе росла, что вгоняло Логунова в ещё большую тоску.

– В каком госпитале родился ребёнок? – спросил Логунов, когда Курмашова пересказала ему разговор со старухой. – Надо бы запрос туда сделать, хотя надежды мало.

– А веер… ну у кого в нашем городе может быть японский веер? – сидя на стуле, Курмашова задумчиво покачивала носком туфли. – Уж больно предмет экзотический для нашего захолустья.

– Не скажите. Моряки же ходят в Японию, могли и привезти. Кому-то из друзей. Что везут из Японии? То, что не запрещено.

– Но боевой веер – всё же разновидность холодного оружия, – заметила Курмашова. – Только сведущие знают. Хм, если Такэда выжил, почему не попытался найти Шиманову? Если ребёнок выжил, то… Подожди, а материалы о лагере прислали?

– Вот целая папка копий. Всё, что есть. До утра тут изучать. Бабуля-то непростая, оказывается, – произнёс Логунов, погружаясь в чтение. – Странно, что наследников не нашлось. Она может «Чаше» недвижимость завещать. Но на сегодняшний день завещания нет.

– Ага, Пузырихин небось только об этом и мечтает. Кстати, у фонда «Благо», который является учредителем «Чаши», всё в порядке с финансами? И как часто находящиеся там старики пишут дарственные в пользу фонда?

Логунов поднял взгляд от бумаг. Перспектива всю ночь изучать документы о японских концлагерях его не вдохновляла.

– Хороший вопрос! История историей, но призраков прошлого вряд ли интересует недвижка одинокой бабушки. Плюс деньги на счету. Этим скорее заинтересуются вполне себе земные люди. Чёрные риэлторы? – он хлопнул себя по лбу.

Невеста Гоши Кострова приехала сразу же после окончания смены. Одетая в неброское драповое пальто и видавшие виды сапоги, женщина примостилась на краешке стула, прижимая к себе замшевую сумочку в тон повязанного вокруг шеи шарфа цвета осенней листвы.

– Да, мы поссорились накануне, – произнесла Авдотья Галанина. – Из-за его работы.

Логунов с удивлением воззрился на женщину.

– Я хотела, чтобы он ушёл из «Чаши». Дело в том, что на автобазе, где я работаю, освободилась должность по его профилю. Я ради него к шефу ходила. Просить. У Гоши же специальность есть. Он учился на автомеханика.

– Что держало Гошу… простите, Кострова в «Чаше»?

– Слово. Он слово дал какому-то человеку. Именно он его туда устроил. За бабкой присмотреть. Деньги платил исправно.

– Вы видели этого человека?

– Нет. Знаю со слов Гоши.

– Кроме зарплаты охранника Гоша ещё и сверху имел? – спросил он.

– Да. И жильё снял у старухи не просто так.

– Гоша знал, что дом выставлен на продажу? – не унимался Логунов.

– Думаю, да.

– В чём причина?

– Не знаю. Может, в «Чаше» уход лучше? Там стариков врачи посещают. Медсестры находятся постоянно. А тут… одна в таком домище. Случись что… будешь лежать неделями, пока обнаружат. Мне кажется, она этого боялась.

– Её никто не посещал?

– Соцработник раз в неделю заглядывала. Покупала что попросит. Из ветеранской организации к праздникам подарки приносили. И всё, пожалуй. А, вот ещё. Один раз какое-то высокое начальство к ней приезжало. Но что и кто – не ведаю.

– Шиманова не ходит? – в памяти Логунова всплыла трость старухи.

– Ходит. Вполне себе передвигается на своих. Трость – скорее привычка. А по мне так… себе на уме бабушка.

– Недоговаривает чего-то?

Галанина кивнула и вынула из сумочки упаковку бумажных платков и, достав один, приложила к ненакрашенным глазам, окружённым слипшимися от слёз ресницами.

– Подпишите, – произнёс Логунов, протягивая ей протокол.

Шиманова вошла в квартиру, осмотрелась. За время её отсутствия здесь всё покрылось пылью. Приглашённая уборщица отмыла кровь в сдававшейся комнате, но в целом жилище носило следы запустения. И всё же это дом. Дом! А не казённая хата, какой бы упакованной она ни была. Может, умирать всё же стоит дома? Шиманова тяжело опустилась на покрытое накидкой с кистями кресло. Окинула взглядом гостиную. Дом. Последнее, что связывает её с этим миром. Она протянула руку к стоявшему на тумбочке телефонному аппарату.

– Мне Ангелину Курмашову.

Станислав Каганов торопился. Информация, которую ему сообщил Пузырихин, не располагала к ожиданию. Хорошо, если полгода протянет, а если нет? Все его усилия – коту под хвост? Перед тем как нажать на звонок, он замедлился. Увидел, что калитка во двор открыта. Это означает, что хозяйка дома не одна или ждёт кого-то. Но нетерпение возобладало. Он толкнул калитку и вошёл. Его никто не встретил. За окнами смеркалось.

Дремавшая в кресле старуха открыла глаза.

– Я следил за тобой всё это время, – наконец произнёс Каганов.

– Зачем ты убил Гошу?

– Он был моим сообщником. Я платил ему. Но он нарушил правила. Кстати, я знаю, что тебе недолго осталось.

Старуха усмехнулась.

– От кого же?

Каганов не ответил.

– Чего ты хочешь?

– Продай дом и поехали со мной. В Японию. У меня есть контакт на той стороне.

– Кому ты там нужен?

– Я, может, никому. А вот информация, которой я владею, там нужна.

– Ты позоришь наш род, – стараясь вложить в слова как можно больше презрения, сказала Шиманова.

– Я должен поверить в эти байки о самурайской чести? В них ещё в прошлом веке никто не верил.

– Почему я должна тебе верить? – с вызовом спросила она.

Каганов помрачнел:

– Красная Хризантема, тебе ведь нечего терять. Но ты можешь вернуть мне то, что задолжала. У меня не было главного – твоей любви. Я прожил без неё, с чужими людьми.

– Я. Тебе. Ничего. Не должна.

С угрожающей ухмылкой Каганов вытащил из рукава веер и выпрямился. В этот момент распахнулась дверь и на пороге появилась Ангелина Курмашова. Она успела вытащить пистолет, но Каганов одним прыжком преодолел расстояние между ним и ею и успел выбить оружие из рук в момент выстрела. Пуля ушла в потолок. Раздался звон задетой ею люстры. Сцепившись, они катались по полу, натыкаясь на предметы мебели. Наконец, Каганову удалось нанести удар веером по шее жертвы. Кровь брызнула ему в лицо. С окровавленным веером в руках он поднялся. Затем обернулся, озираясь в поисках пистолета. Но его не было видно. Он уже находился в руках у старухи. Дуло равнодушно смотрело ему в лицо. До последнего момента Каганов надеялся, что старуха не выстрелит. Бросившись на неё, он наткнулся на выстрел.

– Поганец, – произнесла она.

Бездыханное тело старуха брезгливо отодвинула ногой. Дверь распахнулась – это был Логунов с группой захвата.

– Зря вы так, – сказал он Шимановой, с трудом разжимая её пальцы, державшие пистолет. – Он должен был ответить по закону.

– Он предатель, – произнесла старуха. – А я всего лишь оборонялась. Что превысила пределы самообороны – знаю.

– Но зачем?

– Если б я думала о справедливости, тут был бы ещё один труп. Мой. А возможно, ещё и ваш. Но это не важно. У меня рак, молодой человек. И лечить меня поздно.

Скорая помощь Каганову уже не понадобилась. Курмашову положили на носилки и увезли. К счастью, она осталась жива.

– Шрам будет, – сказала она пришедшему её навестить Логунову, прикасаясь к наложенной на шею повязке.

– Декольте теперь не надеть, – задумчиво произнёс стажёр, отводя взгляд.

– Это только мужчину украшают шрамы, – заметила она. – Как там мои гопники? – так Курмашова называла своих сыновей двенадцати и четырнадцати лет.

– Учатся. Куда ж им деваться?!

После обмена любезностями Логунов рассказал Курмашовой, что Станислав Каганов действительно оказался выжившим сыном Шимановой. Его сразу после рождения усыновила бездетная семья. Затем он много лет работал на оборонку. Перед смертью приёмный отец рассказал ему о его происхождении. Тем временем рушился Советский Союз, а будущее становилось всё более призрачным. Каганов разыскал необходимую ему информацию о Шимановой. Следил за ней. Бежать в Японию надумал после поездки туда. Запасся информацией о военной технике, которую можно было выгодно слить японским спецслужбам. И тут Каганов узнал, что Шиманова заболела. Вероятно, рассчитывал на помощь Гоши (ведь тот контактировал с ней чаще), но Гоша в какой-то момент отказался помочь ему избавиться от Шимановой. Каганову пришлось убрать знающего слишком много подельника. Дождавшись её возвращения домой из пансионата, явился лично. Надеялся убедить Шиманову уехать с ним, хотя и знал о её болезни. Она была счастливым билетом в его будущее, ведь ему удалось установить контакт с её братом по отцу, живущим в Осаке и занимающим высокую должность в управлении городом. Однако мать и сын остались друг для друга чужими людьми. У них не было общего прошлого.

До суда Красная Хризантема не дожила. Она ушла из жизни накануне. Во сне. У неё остановилось сердце, как если бы она выполнила свою миссию на этой земле – успела написать дарственную на все свои средства единственному детскому дому в Энске. На похороны пришли и Курмашова, и Логунов (после этой истории он понял, что люди – самое интересное в его работе), и представители Совета ветеранов. А кто-то, пожелавший остаться неизвестным, прислал корзину красных хризантем. Кто он и где удалось зимой купить красные хризантемы – так и осталось загадкой.