Читать книгу "Веер откровений"

Елена Гулкова.
ДРАКОН У ХРАМА

– Где этот Пуаро чокнутый? – истошный крик нёсся впереди начальника. Он шёл по коридору, пиная стулья на своём пути.

Глеб откусил большой кусок беляша и быстро стал пережёвывать: с этим бешеным хрен поешь. Он сделал большой глоток кофе, обжёгся.

– Допрыгался?! – хлипкая дверь застонала от удара.

Лысина полковника блестела. Он сжал кулаки и двинулся на Глеба.

– Пять трупов! Пять! А он сидит, загадки разгадывает! Выскочка! «Возьму дело. Возьму дело. Та-а-к интересно!» – Ван-Ван, он же Иван Иванович, выдохся и упал на неустойчивый стул для посетителей. – Интересно ему!

– Почему трупов пять? – спросил Глеб.

– А тебе мало?! – у Ван-Вана побагровела лысина и затряслись щёки.

Глеб сглотнул. Полковник, как змея, уставился на него и молчал. Достал большой клетчатый платок и стал вытирал пот. Ван-Ван быстро вспыхивал – быстро остывал.

– Живо в коттеджный посёлок «Сакура», – устало проговорил он. – Живо!

 
* * *
 

Восемь дней назад Глеб сам вызвался заняться письмом, которое они получили по почте. Оно вызвало насмешку Ван-Вана: «Только дебилам такое присылают. То есть вам». В конверте был листок с примером: «8 +8 = 4».

Пример не разгадали. В результате – труп. Эксперты выдали заключение: жертва убита около шестнадцати часов. От этого Глеб и начал плясать: письмо пришло в восемь утра, а через восемь часов, то есть в четыре женщину убили. Это предположение жертву не спасло. Письмо было предупреждением: игра началась.

С кем? С психопатом, помешанном на нумерологии и сдвинутом на любви к Японии? Четвёрка означает смерть. Возле женщины – карточка с кандзи «восемь» – «дорога в небо». На обратной стороне стихотворение:

 
Женщина словно восьмёрка.
Положи её набок —
Она бесконечность.
 

И всё: ни отпечатков, ни свидетелей. Ни-че-го!

 
* * *
 

– Дело, считайте, раскрыто! – через день объявил помощник, рыжий, всегда улыбчивый Антон. – Жертва маньяка – директор частной закрытой школы Зеттер Мария Альфредовна. Ясно, за что убили: взятки брала, обещаний не выполняла.

– Это каких же? – Глеб изучал фотографии с места преступления.

– Медали не всем выдала.

– Есть свидетели?

– Будут, – Антон обиделся: выдвигай тут версии – никто не оценит.

– К мужу убитой ездил?

– Да. Вот протокол.

– На стол. И знаешь, что? – Глеб пальцами зажал щёки, чтобы не рассмеяться. – Иди. Свою версию отрабатывай: «убийца – защитник несостоявшихся медалистов».

Он не выдержал и прыснул.

– Только Ван-Вану не озвучивай. Обзавидуется.

– Почему? – насупился помощник.

– Да потому! Оборжёт. Директор школы медали не выдаёт.

– А кто?

– Министр в кимоно. – Глеб вздохнул: тяжело с таким дураком.

Антон укол шефа проглотил: «Вот раскрою сам дело, тогда посмеёшься! Возомнил себя… японским сыщиком».

Помощник вышел и сразу же вернулся.

– А почему вы решили, что цифры – японские?

– Цифры – арабские, а кандзи числа – это японский иероглиф. Плюс хокку.

– Чего-о?

 
* * *
 

Муж жертвы Зеттер курил на кухне. Окно не открыл – никто теперь не заругает. Он выпускал колечки дыма в потолок. На столе – крошки, в раковине – грязная посуда. Свобода!

В дверь позвонили – он скинул ноги со стола, не спеша пошёл открывать.

Молодой рыжий парень показал удостоверение.

– Проходите, не разувайтесь, – Зеттер махнул в сторону гостиной, посмотрев на грязные ботинки Антона.

«Что ему надо? Я уже всё рассказал, – разозлился Зеттер. – Коне-е-чно, муж первый на подозрении».

– Расскажите, в каких отношениях вы были с убитой?

– В супружеских: она жена, я муж.

– Кому выгодна смерть потерпевшей?

– Мне, – в голосе слышался вызов. – Я единственный наследник. И никто мне мозг теперь выносить не будет.

– То есть вы хотите сознаться в убийстве?

– Не дождётесь. У меня алиби: я был на работе. Человек двадцать вам это подтвердят. – В глазах мужа загорелись радостные огоньки, но он их быстро погасил: убитый горем – так убитый.

Зеттер проводил Антона. Вернулся на кухню. Закинул ноги на стол.

«Фиг вы меня зацепите, – он усмехнулся. – Пришёл, увидел, обомлел: Машка лежит с пробитой головой. Кинулся к сейфу – закрыт. Главное, деньги на месте. А Машка… Давно бы убил, да страшно. Замордовала за столько лет! Что ж? Судьба у неё такая».

Он выпустил большое кольцо дыма и зажмурился: «Теперь заживу в своё удовольствие».

 
* * *
 

Через четыре дня после первого «японского» убийства Ван-Ван бросил Глебу конверт.

– Тебе опять стихи пришли от тайного воздыхателя.

Он стукнул кулаком по столу.

– Чёрт-те что! Мне этот геморрой нужен? Перед пенсией?

Из конверта выпал лист: с одной стороны – кандзи «восемь», с другой – строки на фоне розовой ветки:

 
Сакура
скинула нежность.
Время пришло.
 

– А где пример? – Глеб заглянул в конверт.

– Ты у меня спрашиваешь? – разозлился начальник.

 
* * *
 

Коттеджный посёлок гостей ждал: шлагбаум открыт, охрана – рядом. Начальник охраны, обеспокоенный происшествием и последствиями, сам сопроводил их к месту преступления.

– Солидный дом. Правда, там никто постоянно не живёт: сдаётся для мероприятий, – лебезил он перед полицейскими.

– Солидные дома не сдают, – проворчал Глеб.

– Согласен, согласен… Гости приехали на такси вчера, вышли и добровольно вошли в дом. Запасной ключ мы им передали… Потом приезжала какая-то женщина. Азиатка вроде. Была там часа два. Трупы обнаружила уборщица. – Он указал рукой. – Вон она, плачет. Да, таксист сегодня других гостей привозил, карточку просил дамочкам передать, в салоне нашёл.

Глеб надел перчатки и взял чёрную карточку с золотым тиснением: «Приглашение в видеохаус на пять персон».

– Не уходите. Отпечатки снимем, – бросил он охраннику.

В помещении на первом этаже блондинка разжигала камин. Рядом – резной столик с расставленными фигурами на шахматной доске. Брюнетка резала зелень. В кресле девушка в очках читала книгу, переложенную закладкой. Другая девушка, с розовыми волосами, сидела у мольберта. Полненькая шатенка гладила мопса.

Мирная картина.

Только все были мертвы. Кроме мопса. Он был игрушечным.

Шумная компания полицейских притихла. В обыденной картине было что-то издевательски спокойное: ни крови, ни изуродованных тел, ни оскаленных от боли лиц. Умиротворение. Чистота. Красота. Как на кладбище.

– Запах странный. – Криминалист достал пробирку. – Пробу воздуха возьму.

– Усыпили газом, усадили, – зашептал судмедэксперт возле трупов. – Повреждений нет.

– Работаем. – Глеб почувствовал возбуждение гончей, взявшей след, – увидел на мольберте лист ватмана: нежный цветок лотоса и пять стрекоз. Нарисовано как-то по-азиатски. Изысканно, что ли? Неяркие краски, тонкие линии, заполнение пространства.

Криминалист обработал закладку из книги и передал Глебу.

– Держи – отпечатков нет.

– Тот же псих, – тоже прошептал Глеб: на одной стороне – кандзи «восемь», на другой – стихи:

 
Лето в разгаре.
Стрекозы в кувшинке уснули.
Лягушка не спит.
 

– Серия у нас. Всех поздравляю. – Глеб представил вопящего красного Ван-Вана: скоро пенсия – а тут подарочки: то сакура, то лотос.

 
* * *
 

Помощник утром не объявился.

Глеб отправил сообщение: «Ты где шатаешься?» – и сам поехал в школу.

– Мария была хорошим директором, а как женщина – дерьмо, господи прости, – пожилая уборщица бросила тряпку в ведро. – Дисциплину любила, чистоту. Спуску никому не давала. А сама… Да ладно. Расскажу. Что ж теперь-то: не уволят поди. Сама-то она – моралистка, а к химику пристроилась: парень ладный пришёл, умненький. Ему б учёным быть, да что-то не заладилось у него – в школу подался. Так вот. Приглянулся он директрисе. Стали шуры-муры в лаборатории крутить. Все знали об этом. Она-то думала, что шито-крыто всё. А какое там? Закроются и «опыты» проводят.

Уборщица хихикнула, щеки порозовели. Глеб её не останавливал – она продолжала.

– Слышу как-то, он говорит: «Когда разведёшься?» Она фыркнула в ответ, засмеялась: «Какой из тебя муж? Бедный и бледный». Он хрясь какую-то посудину. Она выскочила, злая, на меня наорала. Пить он стал после этого. Директриса его уволила… Короче, мне мыть нужно. Иди, милок.

Она стала тереть пол, с удовольствием переживая сказанное: столько лет молчала, считай, долг выполнила. «Всё как на духу выложила, царство ей небесное». Она оглянулась и перекрестилась, швабра заработала быстрее.

 
* * *
 

Глеб посмотрел на часы: нужно возвращаться на совещание. Набрал: «Антон! Дуй в школу. Персонал, кроме уборщицы, на тебе. Срочно инфу об учителе химии. Уволился три года назад».

Ответ: «Три года назад уехал в другой город к родителям, к нам не возвращался».

«Точно?»

«Обижаете. Точно. Проверил. Подтверждение завтра».

«Завтра – объяснительную, где шарился утром».

Ответ: смайлик с озабоченным видом.

 
* * *
 

– Докладывай, что нового по первому делу? – Ван-Ван полистал дело и уставился на Глеба.

– Всё совершённое тобой к тебе же и вернётся – так говорят японцы.

Начальник вопросительно поднял глаза.

Глеб продолжил:

– Зеттер была диктаторшей. Её не любили, людей она обижала. Но: у мужа – алиби, учитель химии тоже чист, жалоб на директрису нет. От кого-то зло всё же вернулось.

Ван-Ван побагровел, закипел, но сказать ничего не успел.

– Нашли связь со вторым делом: убитые девушки восемь лет назад учились в частной школе Зеттер. В одном классе. Были звёздами – все отличницы. Их было семь. Пять из них убиты. Две исчезли. Заявлений о пропаже пока никто не подавал.

Начальник был подозрительно спокоен.

– Да, в обоих случаях – «японский» след: кандзи и хокку. Стихи такие.

– Без тебя знаю. Дальше.

– Бывает, что лист тонет, а камень плывёт…

– Издеваешься?

– Японская мудрость. Вот, целая страница. Нужно думать как японец, раз дело такое. Проконсультировался с нумерологом: везде фигурирует «восемь». Преступник знает, что это число считается особенно счастливым. Это ключ к балансу и гармонии. Но это ещё не всё: в японской числовой магии восемь ещё считается «числом смерти», поскольку ассоциируется с идеей конца. Оно может отражать неудачи и несчастья. Преступник зациклен на восьмёрке. Почему? Не знаю.

– Что ты мне голову забиваешь?! – разозлился Ван-Ван. – Ты, умник, расшифровал хокку?

– Пока нет. Думаю. Изучая старое, мы познаем новое.

– Япониста из себя строишь? Пришло третье письмо! С хокку! – сорвался начальник, перейдя на крик. – Трупов тебе мало? Иди, работай! Дела объедини. Будь они неладны, эти восьмёрки… И копию мне сделай.

Глеб вопросительно поднял брови.

– Этих… мудростей японских. Посмотрю.

 
* * *
 

Глеб третий раз читал третье послание:

 
Две стрекозы
уронили часы в бесконечность.
Спят, дожидаясь конца.
 

«Истинное терпение только у немногих», – вспомнил Глеб, увидев на обратной стороне: «888 +88 +8 +8 +8 = 1000».

На всякий случай открыл калькулятор, сложил восьмёрки. Точно, получилась тысяча.

«Математик шибанутый? Или придурок-поэт? Физик-лирик? Да, тяжёлая кладь на такую тощую лошадь, как я, – нужно подкрепиться».

Глеб налил чай, всыпал три ложки сахара, подумал, добавил ещё две. Развернул бумажный промасленный пакет: запахло беляшами.

«Две стрекозы… Две стрекозы? Две стрекозы?!»

Завернул пакет. Помчался к начальнику.

– Две стрекозы! Это две пропавшие девушки! Помните: стрекозы в кувшинке уснули?!

– Ну?!

– Цифры – это подсказка, где их искать.

– Заявления о пропаже поступили?

– Нет.

– Иди отсюда! Господи, я уйду на пенсию спокойно?! То числа, то цифры – я с ума сойду!

 
* * *
 

«Может, я в прошлой жизни был японцем?»

Глеб разглядывал фотографии из коттеджа уже раз двадцатый: что-то зацепило. Но что?

За окном потемнело. Девять вечера. Хорошо, что дома никто не ждёт. Можно подумать в тишине.

В коридоре раздались шаги – «сглазил». Зашёл Антон, рот до ушей.

– Шеф! Что я нарыл! – Антон светился. – Загородный дом арендовала азиатка! Вот он, японский след!

– Да-а, это открытие! – Глеб откинул голову на спинку кресла. – Ты с делом знакомился? А с хозяином дома поговорил?

– Нет. Он на Мальдивах. Позвонил ему: всё решалось через агентство. Там сказали, что приходила азиатка. Очень странная: лицо белое, сильно накрашенная. На японку похожа. Говорила на ломаном русском.

– Хорошо, что не на ломаном японском, – Глеб откусил сразу половину беляша. – Шо шам шаёт эша инша?

– Это вы по-японски? – восхитился Антон.

Глеб проглотил кусок, запил. Вздохнул: одна извилина у парня.

– По-польски. Перевожу: «Что нам даёт эта инфа?»

– Ищем японку.

– Ищи.

Антон опять обиделся: вот и добывай сведения!

– Постой. Камеры в агентстве есть?

– Не знаю.

– Ошибаясь, не стыдись исправляться, – Глеб показал кулак.

«Занудный становится, – Антон хотел с силой захлопнуть дверь, но тихо прикрыл. – Я сам виноват: обрадовался, про камеры забыл».

«Польза от него, как от веера осенью, – Глеб посмотрел вслед помощнику. – Грустно, что и Ван-Ван так про меня думает».

Он проглотил остатки беляша, заглянул в кружку – увидел дно.

 
* * *
 

Глеб достал письмо. Долго смотрел на восьмёрки. Что псих хотел сказать? Откуда у него такая любовь к числам? А хокку? Явно собственного сочинения. Или перевод?

Погуглил – ничего. Искать хокку в русском исполнении что скреплять скобой бобовый творог. Ни разу не ел такую гадость. Братцы-японцы! До чего искусны черти: так сказануть!

Начнём с начала.

Гугл: три восьмёрки.

Ого! Есть правило трёх восьмёрок. Смерть от переутомления. Нужно спать восемь часов, восемь часов работать, восемь отдыхать. Восемь часов отдыхать? Не для нас. Три восьмёрки… Три восьмёрки… Что-то знакомое… Что?

 
* * *
 

– Здравствуйте! – Глеб поджидал уборщицу возле школы. – Вы сколько в школе работаете?

– Добренький денёк, мил человек. Лет десять уже.

– Помните, класс был: семь девочек, все отличницы?

– Как не помнить? А почему спрашиваешь?

– Расскажите, что помните.

– Всё помню. Дрянные они были. Меня из-за них чуть не уволили.

– Что так?

– Блогерши они. Засняли, как я булочки из урны вытащила и в свою сумку сложила, голубей кормить. – Уборщица покраснела. – Видишь, меня в жар даже сейчас кинуло.

– А дальше?

– Выложили в школьный… этот… как его? В чат. Каждый стал пальцем в меня тыкать. А директриса орать: «Пиши заявление, воровка!»

– Так вы ж из урны?

– Она никогда не разбиралась. «Пятно на школу! Всех уволю!» Математика молодого уволила. Имя у него… Хачико? Не-е. Это из фильма. Не помню. Парнишка не смог оправдаться: про него тоже, паршивки, видео сняли. Но там – срамота: он в женщину японскую переодевался. Роль у него такая была. В театре. Набуки? Кабуки? Что-то такое.

Она отжала тряпку.

– Родители подключились, затравили парня. А директриса ещё во все школы позвонила, чтобы его на работу не брали. Так и сгинул, бедолага.

 
* * *
 

СМС: «Антон! Быстро пробей математика из частной школы, уволили восемь лет назад».

Опять «восемь»!

Глеб откинулся на спинку кресла. Три восьмёрки… Три восьмёрки… Вспомнил! Кафе! Вывеску видел.

Он увеличил карту. Вот! Японская кухня «888». Красиво. Но! Японцы не могли эту точку так назвать: «Смерть от переутомления». Лучше сразу бы написали: «Смерть от переедания». Под японцев кто-то косит. Вот придурки. А-а, ниже мелкими буквами: «путь в небеса». Поел – сразу на небеса?

Глеб поставил чайник, но есть не хотелось: испортили аппетит, гады.

Погуглил. Точно: «путь в небеса» – интерпретация кандзи «восемь». Во азиаты замудрили!

Может, кафе – это просто ориентир? Допустим.

Дальше: две восьмёрки. Автобус?

Глеб посмотрел по карте навигацию маршрута номер 88: мимо кафе. От азарта зачесались руки. Он боялся дышать, чтобы не спугнуть удачу: ускользнёт, как блоха меж зубов собаки.

 
* * *
 

Звонок: «Шеф! Нашёл: учитель математики Хачиро Косов, уволен восемь лет назад и как пропал. Нигде не работал, налоги не платил, квартиры нет. Просто исчез. Знаете, с какой формулировкой уволен? За конфликт с учениками на почве неприязни к ним и за совершение аморального поступка».

– Ого! С такой записью нигде на работу не примут. Увольнение оспаривал?

– Нет. Просто исчез.

– Ищи!

Антон отключился.

Хачиро? Что за имя?

Считал с экрана перевод: «Восьмой сын». Ну, конечно! Как же без восьмёрки? Телефон пикнул – фото азиатки. Лицо смазано, в волосах – деревянная палочка.

– Уже что-то, – усмехнулся Глеб. – По палочке найти можно. Антон не прямой – он тупой. Явно не хочет учиться при свете светлячков и снега.

 
* * *
 

– Зайди, – устало прохрипел в трубку Ван-Ван.

Глеб побрёл по коридору.

– Заявления о пропаже. Вчера поступили в разные отделения. Прошло три дня со дня исчезновения твоих стрекоз, поэтому приняли. – Вид у Ван-Вана был виноватый, он развёл руками.

– Отлично! Теперь мы не будем шептать молитву в лошадиные уши, – воодушевился Глеб.

Начальник скосил глаза на шпаргалку:

– Хоть разбейся, но достигни.

 
* * *
 

Головоломка сломала голову. Банально, но лучше не скажешь.

Восьмёрка. Остановка? Смотрим: есть! Улица 8 Марта.

Следующая восьмёрка. Номер дома? Есть! Ого! Это не дом, а домина, закрученная в спираль. Гигантская улитка: многоподъездная, в двадцать четыре этажа.

Последняя восьмёрка. Номер квартиры? А 1000 тогда что? Окно, что ли? Нет. 1000 – номер квартиры. Тогда последняя восьмёрка – это подъезд. Наверное…

Дом номер восемь, номер подъезда восемь, номер квартиры – тысяча. Псих, восьмиугольная ты тварь! Не смог квартиру номер восемь снять?

Посмотрел на часы: три ночи. Звонить Ван-Вану? Будет орать. А девушки? Если они там? Каждая секунда ожидания для них – вечность.

Он набрал номер начальника и отодвинул телефон от уха.

 
* * *
 

– Товарищ полковник!

– Японский волк тебе товарищ! – сразу заорал Ван-Ван, но хрипло и шёпотом. – Ты на часы смотрел?!

– Знаю адрес, где девушки.

– Точно?

– Наверняка. Вроде бы нашёл ответ.

– До утра не мог подождать?

– Нет. Вдруг он их убьёт? Псих же.

– Международного скандала не будет? – Ван-Ван помолчал. – Ладно. Даю добро на задержание. Эх, япона мать, уволят меня без выходного пособия.

 
* * *
 

Многоквартирная улитка не спала. Или уже просыпалась. Вспыхивали окна. Мелькали силуэты людей.

Возле восьмого подъезда бесшумно припарковался чёрный микроавтобус. Из него мгновенно высыпались чёрные фигуры и просочились внутрь. Глеб – с ними.

На двери квартиры номер 1000 – лист:

Восьмой этаж.

Бесконечность в слове.

А дальше – путь в небо.

Кусок дерьма! Глеб нажал на звонок – тишина.

Толкнул дверь – открыто. Его отстранили. Он вошёл последним.

Две девушки, обвязанные металлической проволокой за талии, сидели на полу, привязанные к батарее отопления. Рты у них были заклеены серебристым скотчем. Рядом с ними возле открытого окна стояла азиатка: белое, как маска, лицо, чёрный парик, красное кимоно. На поясе – тоже проволока, ведущая к трубе.

Азиатка заговорила бархатным мужским голосом, обмахиваясь веером.

– Случившееся дважды может случиться в третий раз. Но вы угадали, где приют стрекоз. Похвально. Вы не спешили. Это правильно: спешащий краб в свою нору не попадёт. Успели до рассвета. Это хороший знак.

Азиатка поклонилась.

 
В небо уйти на рассвете
Бесконечное благо.
Кто я для неба? Ничто.
 

Она дочитала стихотворение и сломала веер. Сложила ладони вместе, опять поклонилась и… выпрыгнула в окно.

Девушки вскрикнули и потеряли сознание.

Снизу раздались маты и крики ужаса.

Глеб подбежал к окну: пустая проволока раскачивалась, на тротуаре лежали две части трупа.

– Восьмёрка, разрезанная пополам, – ничто, – вспомнив, прошептал Глеб.

 
* * *
 

– Тебе письмо, – Ван-Ван проговорил это спокойно, но прямо не смотрел. – Сегодня пришло.

– Ночь догнала тебя утром, – добавил он и прикрыл рот рукой, глаза испуганно забегали. – Извини. Заразился этой японщиной.

Было неловко и Ван-Вану, и Глебу: мешала какая-то недосказанность.

Глеб протянул руку, она медлила – боялась. Он пересилил себя, взял конверт за уголок.

– Отпечатки сняли?

– Да. Иди к себе, капитан. Поставь в деле точку.

 
* * *
 

Глеб прислонил конверт к органайзеру. Долго смотрел на отдельно написанные, словно напечатанные, буквы: куда, кому.

Налил кофе. Не спеша выпил. Он боялся доставать письмо. Боялся продолжения.

Решился. Листок, красиво исписанный от руки.

«Рядом с храмом всегда живёт дракон, – так говорит японская мудрость.

Я тот дракон, который стремился в храм, но меня не пускали.

Мать у меня русская, а у отца-японца – я восьмой сын. Жить с отцом мне было не суждено. Любовь к Японии привила мне мать.

Я был обласкан судьбой: меня окружали восьмёрки в дате рождения, в месте рождения (я родился на острове Хонсю в городе Нагоя, там даже эмблема – кандзи «восемь», заключённый в круг).

Но японская нумерология работает только в Японии, здесь меня преследовали неудачи. Я хотел учить детей – меня унизили и выгнали. Я хотел был актёром театра кабуки – студию закрыли. Я впал в отчаяние: усомнился в своих силах, потерял доверие и уважение. Все вели себя так, словно меня нет. Меня отвергли, растоптав. Поддержала меня только моя бедная мать.

Слишком поздно я узнал, что нужно вникать в значение чисел глубже и быть осторожным: сильные амбиции и стремление к успеху часто губят людей. Много восьмёрок в сочетании с другими числами – это жадность. Во всём. Это жажда доминировать. Это эгоизм.

Жизнь быстротечна. Что я успел сделать? Пережить позор.

Должен ли я оправдываться? Нет. Но вы проявили уважение к моей задумке – я оправдаюсь.

Даже в убийстве врагов я был непоследователен: хотел убить восьмерых – убил шестерых. Я болен! Никто мне не поможет.

Сознаюсь, мне страшно, хотя с детства мне внушали: готовься к смерти.

В драконе осталось что-то человеческое: я пощадил двух женщин. Они не такие испорченные, как та, в обличье лисы, и те пять, которым я показал, чем они должны заниматься.

Я тщеславен: хочу войти в историю. Хотя бы так.

Перечитывать письмо, тем более переписывать не буду: в голове смятение. Я болен перфекционизмом: хотел выпрямить ветки, а повредил корни.

Я – никто.

Я – ничто.

P.S. В «Сакуре» была одна деталь, которая намекала, что двух девушек не хватает. Интересно, вы догадались?»

 
* * *
 

Глеб разглядывал фотографии со второго места преступления, ненавидя себя за это: дело закрыто, зачем я ищу?

 
* * *
 

Через день получил подарок. Развернул: сёги – японские шахматы. Стукнул себя по лбу коробкой: вот что проглядел! У камина – шахматы, в которые должны были играть две девушки.

Помощник заглянул через плечо шефа.

– Сыгранём в обеденный перерыв?

– Игра сыграна, – Глеб захлопнул крышку. – Страшно отрубить себе голову своим же мечом.