Читать книгу "Веер откровений"

Галина Ярось.
РЕЖИССЁР С ЧУЖИМ ИМЕНЕМ

Родные любимые глаза смотрели прямо, строго и с болью. Рукав белого кимоно, прикрывая лицо, оставлял только их живыми на чёрной мёртвой афише. По ней красными каплями столбиком сбегали вниз строчки: «„Чио-Чио-сан“, мюзикл по мотивам оперы „Мадам Баттерфляй“. В главной роли – Юко-сан».

В зале аншлаг.

Последний спектакль сезона горожане не хотели пропускать. Ведь в их приполярное захолустье антрепризных артистов летом особенно не заманишь. Впереди несколько месяцев театрального затишья. Я нашёл своё обычное место в партере, мысленно благодаря жену за заботу. Даже в суете последних недель она помнила о моих предпочтениях. Устроившись в удобном кресле, прикрыл глаза. Долгий перелёт из Москвы утомил. Всё-таки возраст под пятьдесят – не шутки. Ничего, завтра сядем с любимой на самолёт – и на юг. К горячему солнцу и ласковому морю.

Приглушенный гул голосов начал затухать. Зал погрузился в темноту. В полном мраке и тишине сцену по горизонтали взрезала узкая длинная алая полоса света, как меч-катана. На мгновение она замерла и начала расширяться, открывая в центре маленькую женскую фигурку в кимоно. В руках танцовщицы, словно бабочки, порхали два веера. Знакомьтесь, Чио-Чио-сан.

Альт, скрипка и виолончель вступили одновременно и начали прогонять темноту со сцены. Японские барабаны ударили и завершили дело – знакомая музыка Пуччини полилась свободно и ярко. Спектакль начался.

Я видел его много раз. Сегодня будет последний.

 
* * *
 

Он не мог оставаться в директорской ложе, из которой всегда наблюдал за сценой и залом. Но в пустом фойе натолкнулся на кучку треплющихся капельдинеров. Они уставились, ожидая, когда он пройдёт мимо. Совсем страх потеряли! Надо подняться на второй этаж к звукачам. Он должен это увидеть. Без свидетелей. Пропустить нельзя. Этот финал даст ему новый шанс. О нём ещё напишут в книгах по истории театра.

В «рубке» было почти темно, лишь мигали огоньки на пультах и настольная лампа подсвечивала бумаги на столе. Он кивнул в ответ на удивлённый взгляд звукорежиссёра и подошёл вплотную к панорамному окну. Теперь между сценой и им было только стекло и зрительные ряды, погруженные в темноту.

Шли последние минуты, Чио-Чио-сан читала своё заключительное ариозо «А я, я иду далеко». Ему была хорошо видна маленькая белая фигурка, перепоясанная широким алым оби. Концы его в этой сцене не связывались бантом на спине, а распускались на стороны, имитируя на полу два растекающихся кровавых ручья. Её идея.

Она уже простилась с сыном и отправила его играть за ширму, уже достала из сундучка тщательно хранимый ею танто – кинжал отца, которым он совершил когда-то самоубийство, уже поднесла к основанию шеи клинок. Вот скорбно-величественно грянули последние аккорды…

Он зажмурился. Дождался, пока зал привычно ахнет, замрёт и взорвётся аплодисментами.

А что теперь? Всё как обычно? Нет.

Артисты, вышедшие на поклон, не идут в обычной шеренге к рампе, а толпятся в центре сцены, спиной к публике. Зрители ещё не поняли. Хлопают всё громче, кричат «Браво!», бегут с пионами, её любимыми цветами, к сцене. Но тяжёлый бархатный занавес со стремительной скоростью вдруг начинает падать сверху, отрезая им путь.

 
* * *
 

Серафима встретила работников скорой на служебном входе и повела пустыми коридорами на сцену. Коллеги вжимались в стенки, пропуская бегущих людей в голубой форме. «Чего спешить? Теперь-то…» – думала Серафима. Ей не верилось, что всё это происходит на самом деле. То, о чём она так мечтала многие ночи, злясь и рыдая, свершилось. Леонид теперь будет с ней. На том свете любовники не нужны.

Но почему она это сделала? Перерезала себе горло! Это наверное, ужасно больно… да ещё на людях. Стыд-то какой!

Артисты, гримёры, рабочие сцены, костюмеры и все остальные, кому полагается быть в театре во время спектакля, толпились группками между кулисами и на сцене. Серафима, расталкивая толпу, провела медиков к ничком лежащей в её центре актрисе в костюме японской гейши. В дежурном свете та уже ничем не напоминала танцовщицу-бабочку, которая ещё несколько минут назад порхала по сцене и завораживала зал удивительным пением. Единственное, что её роднило сейчас с героиней, – мертвенно-белое лицо с японскими чертами. И это был не грим. Концы красного оби широко стелились по сторонам, и казалось, что потоки крови всё льются и льются из хрупкого тела.

Серафима увидела, как, расталкивая всех, прибежал Леонид. Где он был всё это время? Только что узнал? Лицо бледное, окаменевшее. Неужели и правда любил её?

Упал на колени, словно ноги сами подломились. Глаза красные, лицо мокрое, прикрыл его ладонями. Но Серафима видела, что он продолжает смотреть, вот внимательно оббегает взглядом всех, кто стоит в первых рядах. Натыкается на неё, не отводит взгляд. И Серафиме вдруг становится страшно. До жути. Она пятится, расталкивая коллег своим большим телом, пятится, пока толпа не смыкается за ней, пока не перестаёт видеть Леонида.

 
* * *
 

Я тоже стоял в толпе. Моя Юко лежала на сцене и всё ещё, казалось, играла роль Чио-Чио-сан. Я не смел вмешаться. Словно парализованный, я смотрел, как прибежал молодой брюнет в стильных рваных джинсах и с длинной косичкой, как рухнул у её ног, как полная красивая блондинка с нелепым бритым затылком, глядя на него, вдруг вздрогнула и скрылась в толпе, будто увидела что-то ужасное. Но самым страшным сейчас была лужа крови и лежащая в ней Юко. А парень в слезах… один из актёров, не успевший снять парик?

Толпа тихо гудела, переговариваясь. Кто-то всхлипывал, кто-то сердился, кто-то с интересом ко всему прислушивался. И никто не обращал внимания на меня – постороннего и, полагаю, незнакомого им человека.

– Господи, это ж как надо любить своего ребёнка, чтобы вот так… прямо как в спектакле.

– У нас всё-таки не Япония и не девятнадцатый век. Подумаешь, суд отдал ребёнка отцу. Не запретил же он видеться с ним?

– А Лёнечка-то наш, посмотрите, как убивается.

– Выходит, и правда любовь у них была. А вы говорили: «Сплетни, сплетни…» А они пожениться хотели. Она только развода ждала да когда сына себе отсудит обратно. Вот дождалась…

– Так сына ведь ей суд не отдал. Муж, говорят, влиятельным человеком был, подкупил всех.

– Почему был? Он что, тоже умер?! Бедный ребёнок!

– Почему умер? Был, потому что бывший.

– Вы как хотите, но для меня это запредельно. Сделать себе публичное харакири.

– Японка, что вы хотите. Гены своё берут. Чистокровная же. Говорят, у неё отец из настоящих самураев был. Аристократ японский.

– Харакири – это когда живот вспарывают, а она в шею нож воткнула. Это как называется?

Юко не могла себя убить. Но я же сам видел, как она сделала это! Десятки раз на репетициях, а потом на многочисленных спектаклях она вонзала в себя танто. Как бы вонзала. Кинжал-то бутафорский. Тупое лезвие при лёгком нажатии уходит на пружине внутрь рукоятки. А зрителям кажется, что входит в тело. Ещё жаловалась мне, что это всё равно больно – быстро и с размаха надо нажать на лезвие, чтобы оно мгновенно спряталось. Даже синяк показывала на этом месте, у сонной артерии.

Что же случилось сегодня? Неужели она взяла не бутафорский, а настоящий танто. Отсюда, где я стоял, хорошо была видна рукоятка кинжала. С виду обычный самурайский нож. Ничем не похож на эти картонные театральные сабли и мечи. Разве не из бумаги делают бутафорское оружие? Наверное, всё же нет. Иначе придётся менять реквизит чуть ли не после каждого спектакля. Впрочем, что я знаю о театральной бутафории? Вот Юко знала. Театр был её миром, её настоящей жизнью. Это я был скорее чем-то из области её фантазий, приятным отдохновением от реальной жизни. Приятным ли? Теперь я уже и этого не знал.

Расталкивая толпу, к врачам у тела Юко прошёл человек в полицейской форме, за ним ещё несколько гражданских. Коротко переговорили с медиками, те ушли. Сержант в форме стал оттеснять всех за кулисы, приговаривая: «Отошли все, отошли. Ничего интересного. Не мешайте работать».

Мне пришлось предъявить удостоверение.

Сержант пропустил. Судмедэксперт приступил к работе. Через несколько минут я уже знал, что Юко заколола себя не настоящим танто. Нож, который извлекли из её тела, был и правда бутафорский, но совсем не бумажный. Её обычный нож, с которым она вот уже много раз выходила на сцену в этом спектакле. Только с заточенным лезвием и с заклинившей пружиной.

Кто-кто, но Юко бы не стала точить лезвие и ломать пружину, чтобы вот так на глазах у всех уйти из жизни. Слишком водевильно. Только не с её вкусом. Но полицейские её не знали, поэтому версия о самоубийстве, похоже, остаётся у них пока основной. Впрочем, я понимал коллег. Так дело закрыть проще.

Но я должен найти убийцу.

 
*  * *
 

Ночной театр, когда уходит последний служащий, а охранник, заперев все двери, идёт дремать, начинает жить своей жизнью.

Длинные узкие коридоры огибают сцену на всех этажах и упираются своими концами в территорию зрителей: фойе, красивые лестницы и зрительный зал. Через эти двери, туда, в закулисье, где создаётся спектакль, редко попадают чужие. От поклонников в наше время на этих дверях ставят кодовые замки.

Гримёрка «Чио» была ближайшей к выходу на сцену. Самая удобная. Лучшая. Но ведь и Юко была примой для этого провинциального театра. Когда, три года назад, она сказала мне, что едет работать на Север в какой-то никому не известный новый музыкальный театр, я подумал, что это блажь и жена скоро вернётся. Ей, лучшей выпускнице Гнесинки, судьба – петь на столичной сцене. Но взрывная идея попробовать себя ещё и в других театральных ипостасях: написании либретто, музыки, в постановке, наконец, плюс обычный каприз избалованной девочки, и вот уже все московские предложения отвергнуты и она летит покорять театралов Севера.

Даже годовалый сын не остановил её. «Я буду приезжать часто-часто. А моя мама и ты любите его так сильно, что он и не заметит моего отсутствия, – говорила она, покрывая моё лицо бесчисленными лёгкими быстрыми поцелуями, как будто бабочка касалась его крыльями. Невесомо.

Любила ли она меня? И только ли ради своих творческих замыслов она уехала сюда? Кто был этот рыдающий молодой человек у её ног? Кем он был для неё?

Конечно, режиссёром в театр её не приняли. Она стала ведущей актрисой, и все женские главные роли были её.

– Но это только на афише, – уверяла она меня, улыбаясь, – на самом деле я вместе с режиссёром создаю спектакли. Он без меня никуда. Я придумываю, он воплощает.

– А все считают, что это он такой гениальный?

– Пустяки, – она беспечно махала рукой, – это временно. Мне надо учиться, пробовать, экспериментировать. Кто в Москве позволил бы мне всё это? В каком театре? А там я хозяйка. Что хочу, то и делаю.

Интересно, что это за режиссёр такой простачок. Она называла его по-итальянски Лео. И я рисовал в своём воображении низенького смуглого крепыша с копной тёмных кудряшек на голове, вытирающего полные, жирные от лазаньи губы. Может, именно эта картинка спасала меня от любых приступов ревности.

И ещё любовь Юко. Конечно, ещё её любовь. Я встретил её уже после давнего своего развода, будучи убеждённым холостяком, даже не мечтающем о новой семье. Она была дочерью японских дипломатов. Мать осталась жить в России, отец вернулся на родину. Юко всё детство провела на две страны и была по мировоззрению такой же русской, как и японкой. Она гордилась, что происходит из древнего рода самураев.

Юко была младше на двадцать лет и родила мне сына после первого года брака. Конечно, она стала матерью, не успев почти ничего сделать на сцене. Я понимал это, и я отпустил её. Я бы разрешил ей не только жить на два города, но всё что угодно. Всё, кроме измены.

Год назад она меня удивила. Попросила разрешения распустить слух о нашем с ней якобы разводе. И не только. Ещё о моём желании отобрать у неё сына и о начале судебного процесса, в результате которого я стану единственным опекуном ребёнка. Объяснила свою просьбу необходимостью сделать нестандартную рекламу для нового мюзикла, который она готовит по мотивам оперы «Мадам Баттерфляй». Она хотела судьбу Чио-Чио-сан в глазах зрителей перенести на себя. Ведь у них уже есть столько общего. Она японка, актриса, считай, гейша, у неё есть ребёнок, рождённый тоже от гайдзина – «внешнего человека», как говорят японцы, и ей теперь нужно, чтобы отец ребёнка забрал у неё сына.

– Это будет уникальный информационный повод для того, чтобы о нашем спектакле заговорили все не только в городе, но и в Москве. Подам его на «Золотую маску». Вот увидишь, я получу её.

В плену восхищающей её идеи Юко была необыкновенно хороша. Я любовался ею.

– А в последней сцене надо будет зарезать себя? – улыбаясь, спросил тогда. – Ведь та японка, кажется, именно так и сделала?

– Конечно, – смеялась она. – А потом я вернусь в Москву. С «Золотой маской» меня возьмут в любой театр. Ещё выбирать буду.

 
* * *
 

Я стоял на авансцене. Одна тусклая лампочка чуть рассеивала мрак на подмостках и лишь слегка обозначала волны зачехлённых в белое ряды кресел в зале. Юко рассказывала, что в театре есть поверье – никогда полностью не гасить свет на сцене. Он для призраков.

Если бы не эта лампочка, то абсолютная темнота и абсолютная тишина поглотили бы меня сейчас. Шаг вперёд, и можно упасть вниз, ломая шею. И тогда уже вечный мрак. Уйти к Юко?

Громко хлопнула дверь сзади, и на мгновение за моей спиной появился и тут же исчез ещё один источник света. Это где-то за кулисами справа. Я достал мобильник и, подсвечивая путь, пошёл, ища выход между чёрными полотнами ткани, декорационными нагромождениями, стульями – всем тем, чем обычно заполнено закулисное пространство сразу после спектакля.

– Не пугай меня! – высокий голос вырвался из внезапной открывшейся передо мной двери. Я с трудом успел отскочить в сторону и укрыться в темноте. В стоявшей на пороге женщине узнал ту красивую, почти лысую блондинку. – Я ведь все помню. – Она решительно развернулась и вернулась в комнату, хлопнув за собой дверью. Та спружинила от сильного удара и, отскочив от косяка, оставила узкую щель.

Судя по полкам, закрывающим стену от пола до потолка, и разложенным на них разным предметам: стеклянным вазам, жареным поросятам из папье-маше, блюдам, полным такими же фруктами, – это была бутафорская. Голоса раздавались теперь где-то в глубине комнаты. Женщина больше не кричала, а что-то тихо шептала. Я рискнул заглянуть. Комната была большой. Это у входа она напоминала витрину магазина, дальше в глубине была уже мастерская. С верстаками, инструментами и прекрасным освещением.

Блондинка стояла над сидящим у стола тем худым парнем с косичкой и, обнимая его, что-то нашёптывала. Словно мать, утешающая ребёнка. Когда я тихо открыл дверь и зашёл внутрь, они не обратили на меня никакого внимания.

Зато меня заметил старик, сидевший в углу мастерской, у входа за ширмой, с огромной белой чашкой в руках. Я остановил его, начавшего подниматься, жестом требуя молчать и показывая удостоверение. Он устало опустился обратно.

– Лёнечка, – блондинка присела на край стола, – отец думает, что его теперь посадят. Ведь это он отвечает за реквизит. Он не проверил сегодня перед спектаклем нож и не увидел, что пружина сломалась, а лезвие заточено. – Она замолчала на время, а потом, спрыгнув со стола, присела на корточки перед парнем. – Я вчера сама по его просьбе отнесла в её гримёрную весь реквизит для «Чио»: веера, игрушки и нож. Всё было как обычно.

Парень поднялся и расправил плечи:

– К чему ты клонишь, Серафима?

– Как думаешь, кто и когда заклинил пружину в ноже и наточил лезвие?

– А то, что это случайность, что сама пружина сломалась, не допускаешь?

– А лезвие? И отец говорит, что всё оружие регулярно проверяет. Все лезвия сточены на ноль, не дай бог актёры поранятся. Он бы не допустил случайности. Ты ведь его знаешь. На сто раз всё перепроверит. Если бы кто-то вскрывал рукоятку танто, чтобы добраться до пружины и заклинить её, он бы сразу заметил. Там ведь не всё так просто. Помнишь, мы с тобой пробовали её открыть?

Парень резко обернулся, и я увидел его лицо. Бледное, с нахмуренными бровями и крепко сжатыми тонкими губами, совсем не похожее на то в слезах у тела Юко.

– Что ты несёшь?!

– Но как же? – Девушка тоже поднялась и подошла к парню, пытаясь взять его за руку. Он раздражённо отдёрнул её и отошёл к верстаку, где свет был самым ярким. – После новогодней вечеринки здесь, помнишь? Ты ещё шутил, что мне бы подошла роль Джульетты, и говорил, что готов быть моим Ромео. А ещё предлагал попробовать себя в этой последней сцене, когда она закалывает себя.

– Я был пьян, ничего не помню, кроме того, что мы трахались на этом столе.

Старик вздрогнул и поставил чашку на стол. Она была пуста.

– А я помню, – голос Серафимы дрожал от сдерживаемых слёз. – Ты ещё спросил меня, как устроен бутафорский нож. Насколько он безопасен для актёра. Я тебе тогда показала, как он устроен. Открыла рукоять. Я умею. Отец показывал. Так просто её не вскрыть, будет видно, надо знать. И я тебе показала.

– Не помню.

– Юко бы увидела, если бы кто-то вскрыл рукоятку. Значит, танто выглядел как обычно, когда она пошла с ним на сцену.

– Ты не веришь, что она сама себя?..

– Зачем ей? Ты ведь её любил. Наверное, она была очень счастлива.

Я невольно сделал шаг вперёд, но теперь уже старик придержал меня за ширмой, схватив за руку.

Парень насмешливо улыбнулся в ответ на слова блондинки:

– Что было, то было. Теперь-то у тебя нет соперницы, Серафима. Радуйся. А может, это ты её?!

– Серафиму не трожь! – Старик, оттолкнув меня в сторону, вышел из-за ширмы. – Она же тебя, как кошка, любит. Видишь, даже убийство готова простить.

Блондинка при появлении старика охнула и опустилась на стул.

– Но-но! – парень слегка попятился. – Что вы несёте! Соображаете? Вы меня только что в убийстве обвинили! Я – пострадавшая сторона. После смерти Юко все мои спектакли с её участием закроют. Я всё потерял.

– Ты забыл ещё добавить, что потерял любимую женщину. – Я тоже вышел из-за ширмы вслед за стариком.

Парень испуганно отшатнулся при виде меня.

– Кто вы?

– Я её муж.

– Бывший?

– Да, – мне было горько произнести это, – теперь уже бывший.

– Вот кому была нужна смерть Юко! – парень обвинительно выбросил в мою сторону руку. – Она боролось за своего ребёнка, она бы прошла все суды и победила. И он решил убить её…

– …пробравшись в гримёрку и сломав бутафорский нож так, что Юко ничего не заметила.

– Вы сами это сказали! – Парень победно оглядел присутствующих. – Все слышали?

Я достал из внутреннего кармана пиджака билеты на самолёт.

– Вполне драматично для театрального сюжета, но, молодой человек, Юко оставалась моей женой до последней минуты своей жизни. Весь этот суд – всего лишь рекламный ход для привлечения внимания к вашему спектаклю. Ведь это вы – Лео, режиссёр? Я не ошибаюсь? Утром мы должны были вылететь на курорт. У неё это был последний спектакль не только в сезоне, но вообще в вашем театре.

– Не говорите чуши.

– Леонид, да брось уж притворяться, что не знаешь. Мне директор ещё неделю назад сказал, что Юко увольняется, а все ваши спектакли списываем. – Старик, махнув рукой, подошёл к дочери. Она сидела на краешке стула, низко опустив голову и обняв своё большое красивое тело руками. Её лысый затылок смотрелся особенно нелепо. – Всё, закрылась твоя лавочка, режиссёр, – старик усмехнулся, – некому больше за тебя спектакли ставить. Нет с нами Юко.

– Это ложь!

– Это правда. Я тоже знала, что Юко не вернётся в театр после отпуска. – Серафима тяжело встала. – Она мне сама сказала. А ещё сказала, что между вами никогда не было никаких любовных отношений. Это тоже всего лишь слух, распущенный ею во имя рекламы и успеха. И у меня не стало никакой причины убивать её.

– А какая же была у меня?

– Зная тебя, думаю, ты просто хотел ей отомстить. Ведь ты никогда никому ничего не прощаешь, да, любимый?

– Я тебе не любимый. Кто ты такая? Простая помрежка, а я – режиссёр с именем.

– Режиссёр с чужим именем, – усмехнулся старик.

– Вы все тут сошли с ума. – Леонид решительным шагом направился к выходу. – Я иду в полицию, сейчас же. Я потребую оградить меня от обвинений доморощенных сыщиков.

– Почему же «доморощенных»? – Я достал удостоверение. – Следователь по особо важным делам к вашим услугам, господин режиссёр. И я задерживаю вас по обвинению в убийстве мой жены.

 
* * *
 

Его везли в патрульном уазике по ночным улицам города, ярко освещённым полярным солнцем. После закулисного морока в реальном свете ему казалось, что и жизнь его теперь прояснится. Ничего, на первом же допросе он развеет все эти смешные домыслы, что напридумывал себе её муж. Надо же, три года вместе работали, а она ни разу не проговорилась, что он полицейский, да ещё большой чин. Её вечные фантазии и вечное вранье – настоящий театральный человек! Всё грёзы, грёзы. Эх, какой они были парой… Не реши она вернуться в Москву, сколько бы ещё постановок вместе сделали. Ну что же, теперь он будет известен как режиссёр, у которого Чио-Чио-сан по-настоящему кончает жизнь самоубийством. Такого проникновения в роль ещё ни один режиссёр ни от одного актёра не смог добиться. И это только его успех! Он всё сделал чисто. И пусть болтают, не жалко. Ведь чем больше сплетен, тем больше успех. В этом Юко была абсолютно права.