Текст книги "Иерусалим и его обитатели. Иерусалимские прогулки"

Иерусалимский Сентрал Парк

Сентрал-Парк в Нью-Йорке стал неким символом города, слава которого звучит далеко за рубежом. По фильмам, рассказам туристов, повестям, и романам, этот огромный (340 гектаров) зеленый массив в центре Нью-Йорка представляется неким городом внутри города, священной рощей новоязыческого культа, местом, где можно отдохнуть на траве, написать роман, покататься на лодке, найти себе подругу на ночь, много чего можно сделать в огромном Сентрал-Парке, над которым поднимаются небоскребы Манхеттена.

Парк Сакера

Иерусалимский «сентрал парк», название которого для русского уха звучит несколько странно, Ган-Сакер (Парк Сакера) не достигает и десятой доли размеров своего заокеанского прототипа. 16.3 гектара – вот и вся площадь его зеленых лужаек и тенистых рощ. Но для иерусалимцев Ган-Сакер – это культовое место. В День Независимости Израиля, когда каждый уважаемый себя израильтянин занимается жаркой шашлыков, уже в ранние утренние часы собираются на прохладных от росы газонах обыватели, в целях застолбить себе и своей семье достойное место, чтобы тень была в полдень, чтобы было где поставить свой родовой мангал, где можно стоять, приспустив штаны и вывалив живот, обмахивая шкворчащее на шампурах мясо специальным веерком, поглядывая гордо на таких же соседей, переговариваясь важно и неспешно, радуясь независимости своей страны и вкусным запахам кошерного мяса.

Впрочем, не только один день в году любят коренные иерусалимцы свой Сентрал Парк. Каждый выходной, да и вечерами будних дней, когда солнце уже не столь беспощадно к прохожим, приходят в парк любители скейтборда, волейбола, баскетбола, крокета и бейсбола. Бесчиленые семьи с кучей шумных ребятишек и связками мячей всех форм и размеров любят явиться в Ган Сакер. Приходят и ультраортодоксы с колясками и десятком одетых в белые рубашечки отпрысков – покачаться на качелях, посидеть на скамеечках и на травке. Арабские семьи тоже не гнушаются посидеть рядышком, иной раз арабские и еврейские дети с удовольствием возятся рядом в песочке, заставляя поверить на пару минут в миф о сосуществовании и разрушая другой миф – о «государстве апартеида».

История Ган-Сакера довольно интересна. Когда-то в северной его части находилась арабская деревенька на несколько домиков, называемая Шейх-Бадер. Ее жители ушли в 1947 году, опасаясь мести евреев за многочисленные случаи воровства и разбоя, следы которых вели в деревеньку. Сама территория парка в годы Войны за Независимость использовалась как временный аэродром, на котором могли приземлиться небольшие самолеты, поставлявшие в осажденный Иерусалим боеприпасы, воду и провиант. После Войны за Независимость, когда впервые в своей истории Город раскололся надвое, еврейское кладбище на Масличной горе осталось в руках Иордании. Евреи стали хоронить своих покойников на западном склоне долины, которая вскоре станет городским парком. Продолжалось это недолго, поэтому кладбище само по себе не имеет больших размеров, и мало кто из молодых иерусалимцев знает о его существовании. Зато все прекрасно знают те достопримечательности и интересные места, которые окружают Ган Сакер. Это – прежде всего Кнессет с его Садом Роз, здание Верховного Суда, Музей Израиля, Правительственный квартал, кампус Еврейского университета в Гиват-Раме, здание новейшего кинотеатра «Синема-Сити», исторический квартал Нахлаот с востока и «птичья обсерватория» с запада.

На «птичьей обсерватории» хотелось бы остановиться особо – это место представляет собой последний приют для певчих птичек, которые летят в Африку с севера. Далее их будут ждать пустынные горы и вади Негева и Синайского полуострова. Здесь птички делают остановку и отъедаются перед полетом через пустыню. В 1994 году орнитологи Иерусалимского университета построили «птичью обсерваторию» в укромном уголке Ган-Сакер. Здесь птиц подкармливают, окольцовывают, наблюдают за их поведением. Более крупные птицы, например, аисты, пролетают над Иерусалимом и не садятся – их полет проходит выше, и они парят в теплых струях воздуха, обходя Город с востока, по пустынному маршруту, и лишь курлыканье птичьих стай напоминает иерусалимцам о приходе осени или весны – сообразно направлению полета птиц.

План Ган-Сакер разработали парковые архитекторы Липа Яалом и Дан Цур в 1965 году, они распланировали его как английский парк, со свободно стоящими деревьями, обширными газонами и тенистыми уголками. Возможно, они бессознательно пытались сотворить нечто подобное Гайд-парку в Лондоне. Кое в чем им это удалось. В Ган-Сакер часто происходят политические демонстрации, иной раз на его территории, прямо на зелени газонов, возникают палаточные городки с разного рода лозунгами. Горожане уже привыкли к ним, и совершенно не обращают на «протестантов» внимания. Их больше привлекает зелень, открытые поляны и детские площадки, раскинувшиеся в долине между высокими зданиями Кирьят-Вольфсон с одной стороны и Кнессета с другой стороны. А любители истории и археологии могут прогуляться к югу от Ган-Сакер, где в долине Креста расположился одноименный монастырь Креста, принадлежавший когда-то грузинской, а сегодня греческой православной церкви.

А кем же был Сакер, в честь которого назвали центральный иерусалимский парк? Гарри Сакер (Sacher) родился в Великобритании в 1881 году. Он был адвокатом по профессии. Его жена происходила из семьи Маркс, основателей торгового дома «Маркс энд Спенсер». Таким образом именитым родственником Сакера стал лорд Саймон Маркс, который помог Гарри в карьерном росте, сделав его директором торгового дома. У жены Сакера была родная сестра, мужем которой являлся лорд Исраэль Зив, известный сионист, пламенный поклонник идеи воссоздания еврейского государства в Эрец-Исраэль. Это приблизило Гарри Сакера к идее сионизма. В феврале 1917 года Сакер находился вместе с видными деятелями сионистских кругов в государственной комиссии. С ним сидели бок о бок Уолтер Ротшильд, Джеймс де Ротшильд, Исраэль Зив, Герберт Самуэль, Нахум Соколов и Хаим Вейцман (будущий первый президент Государства Израиль). Эта комиссия была призвана определить будущие границы еврейского национального очага, и результатом ее работы стала декларация Бальфура. Черновик этой декларации был составлен Сакером совместно с Нахумом Соколовым.

В 1918 году Гарри Сакер переехал в Эрец Исраэль, проживал в Иерусалиме и работал в адвокатской конторе. Его услугами пользовались Пинхас Рутенберг (отец израильской электрификации), Еврейский университет в Иерусалиме, Сохнут. А в 1927 году Гарри избрали в правление сионистского конгресса – вместе с Генриеттой Сольд (основательницей больницы Адасса) и Фредериком Кишем.

После смерти Гарри Сакера все его состояние было завещано его детьми на создание в Иерусалиме парка, который станет настоящим городским садом (старый гордской сад в районе улицы Кинг Джордж ни размерами, ни месторасположением не удовлетворял требованиям к городскому парку). Так имя этого пламенного сиониста было увековечено в городе, который он так любил. Кроме парка именем Гарри Сакера назван НИИ на базе юридического факультета Иерусалимского Еврейского университета.

Заброшенные дома Иерусалима

А разве на эти чудеса посягает еще кто-нибудь?

– Да.

– Вы, вероятно, имеете в виду сталкеров?

– Я не знаю, что это такое

– Так у нас в Хармонте называют отчаянных парней, которые на свой

страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти.

Это настоящая новая профессия.

Братья Стругацкие, «Пикник на обочине»

Сталкеры – термин сравнительно новый, но популярный и модный. Особенно в свете зародившегося так же недавно нового вида туризма, туризма индустриального.

Действительно, не музеями едиными сущ любой город, и не только картинами и дворцами может заинтересоваться современный искатель приключений. Цивилизация, помимо дворцов, создавала и создает заводы, теплицы, доменные печи. Река времен в своем стремлении не уносит дела людей полностью, оставляя на поверхности городов заброшенные, для кого-то уродливые, но для кого-то прекрасные здания. Есть целые города, вымершие от той или иной причины – Припять, Кадыкчан, Колманскоп, Агдам, Гуанкадзима. Особая эстетика мертвых домов привлекает к ним особый вид туристов – сталкеров. Эти люди могут часами скитаться по вымершим коридорам и комнатам, спускаться в грязные подвалы и, с риском для жизни, пробираться по лестничным пролетам, поднимая тучи пыли, распугивая котов, бомжей и наркоманов, нашедших себе приют в «заброшке».

Сталкер у заброшенного дома

В живом и тесном городе Иерусалиме, где земля необычайно дорога, и новая малогабаритная квартира стоит безумных денег, есть, тем не менее, много заброшенных домов, более 450000 квадратных метров площади, которая могла бы использоваться по назначению. Периодически в Столице возникает то или иное движение, ставящее своей целью возрождение мертвых домов и приведение их в порядок. Чаще всего никаких поставленных целей эти энтузиасты не добиваются, и продолжают стоять заброшенные здания, привлекая к себе бомжей, наркоманов, безумцев и просто искателей приключений.

Дом на Кинг Джордж 47

Один такой дом, очень известный широкой публике благодаря своему месторасположению, находится на улице Кинг Джордж 47. Когда-то он считался образцом новой израильской архитектуры и принадлежал строительной компании «Солель Боне». Эта компания появилась в 1924 году и называлась «Еврейская строительная компания по общественному домостроению», или, другими словами, «Еврейский домостроительный комбинат». Ее история заслуживает отдельного рассказа, мы же вспомним об этой, уже почившей в бозе, компании (ее расформировали в 1996 году) лишь в связи с домом номер 47 на улице Кинг Джордж. Это здание построил архитектор Реувен Тростлер (он же Рудольф Тростлер), известный автор проектов в «интернациональном» стиле. Его детищем является одетая пиленным камнем гостиница «Мигдаль Иерушалаим» на улице Гилель. Сын австрийского столяра, Тростлер родился в 1908 году, а в возрасте 30 лет успел уехать с женой в подмандатную Палестину, где продолжал работать архитектором. Его дипломный проект, над которым Рудольф работал еще в Вене, был посвящен тебе компактной и функциональной архитектуры. В Израиле им спроектированы – помимо гостиницы «Мигдаль Иерушалаим» еще несколько десятков больших зданий, таких как дом профсоюзов медицинских работников на улице Штраус в Иерусалиме (когда-то в этом здании помещался «Русский центр» и кафешка, известная у репатриантов под кличкой «идиотник»), здание центра телевидения в Ромеме, в Иерусалиме и этот самый дом на улице Кинг Джордж 47. А также много-много безымянных, серых, функциональных жилых домов-хрущевок, или, как называют их в Израиле «блоким».

Умер Реувен Тростлер в 1999 году. Ему был 91 год. А любимое им детище – дом «Солель Боне» – на момент смерти архитектора уже 12 лет стоял в запустении.

Внутри «Дома Тростлера»

Уже в 1987 году, зарывшись в долги, «Солель Боне» продала это здание частному подрядчику. Пятиэтажный (пятый этаж полуподвальный), своеобразной архитектуры, с балкончиком на фасаде и козырьком-веером над входом, добротно построенный дом стал местом жизни бездомных. На верхних этажах в выбитые окна врывался свежий иерусалимский ветер. По красным перилам широкой лестницы скатывались на заднице забежавшие в дом-призрак пацаны из соседней гимназии. И пожимали плечами работники Еврейского агентства, располагающегося напротив, поглядывая, как красавец-дом становится призраком.

Таким он представал до недавнего времени перед сталкерами. Совсем недавно сталкеры обнаружили, что дом Тростлера разрушен – на его месте должно быть построено 19-этажное здание. Радует одно – в Иерусалиме еще достаточно таких заброшенных домов

Лифта – разбойничье гнездо опустело

Всякий, кто приезжает в Иерусалим со стороны Тель-Авива по шоссе номер 1 и, стоя в пробке на въезде в город, смотрит со скукой в левое окно автобуса, может заметить на склоне холма, на котором сверху топорщатся дома иерусалимского района Ромема, развалины каких-то довольно старых строений, буро серого цвета, с выбитыми окнами и деревьями, прорастающими сквозь их стены и полы. Это бывшая арабская деревня Лифта, которая на иврите носила во времена Второго Храма название Эйн-Нафтоах.

Источник Мей-Нафтоах

Собственно арабская деревня возникла на склоне холма над источником довольно давно – в 13 веке, и до начала двадцатого века представляла собой крупный хутор с населением, едва превышавшим 400 человек. В годы британского мандата в деревеньку начался активный приток арабского населения со стороны Сирии, привлеченного обилием рабочих мест, создаваемых англичанами в Иерусалиме. Население, надо сказать, было самое что ни на есть бандитское – в 1929 году арабы Лифты вовсю участвовали в еврейских погромах, а в середине 30-ых годов их ночные нападения на еврейские кварталы Иерусалима, бесконечные грабежи и насилие, стали притчей во языцех. Именно поэтому после Войны за Независимость, в 1948 году, когда большая часть земель Лифты оказалась под израильским контролем, ее жители массово бежали, оставив пустые дома.

Правительство заселило туда евреев-беженцев из разоренного еврейского квартала Старого Города и новоприбывших репатриантов из Курдистана. Но те не смогли долго существовать в арабской деревне, абсолютно не приспособленной для жилья – в Лифте не было электричества, водопровода и канализации, а многолетние отложения мусора испускали такое зловоние, что вскоре последний житель эвакуировался оттуда в другие городские кварталы. Так и осталась Лифта деревней-призраком на склоне холма у въезда в Столицу.

Местечко оказалось неудачливым. Там селились бомжи, наркоманы, просто странные сумасшедшие люди, отбросы общества. В середине 90-ых годов прошлого века полуразрушенные дома облюбовала неформальная тусовка русскоязычной молодежи. Кто-то просто тусовался, кто-то баловался наркотиками. Кто вышел из Лифты с новыми впечатлениями, а кто навсегда остался в ней, погибнув от передозировки. И лишь полноводный источник продолжал журчать, впадая в большой бассейн, ледяная вода которого манила молодых иерусалимцев в жаркие дни. А еще бассейн облюбовали молодые религиозные ребята, окунаясь в него как в микву.

В 2004 году у мэрии Иерусалима были планы построить в Лифте микрорайон. Они так и остались на бумаге.

Сегодня в полуразрушенной деревне, дома которой превратились в каменоломни, берлоги для бомжей и тренировочную базу для солдат (там проводятся учения) открыта маленькая йешива (в ней 15 учеников) и все чаще приходят сюда экскурсии любителей природы на своем пути по руслу ручья Сорек.

Иерусалимские сказки и легенды

Все события и имена в этих рассказах – плод авторского вымысла.

Чудо (рассказ одного гида)

«Знаете, каждому Господь дает хоть раз в жизни увидеть чудо», – сказал маленький худой мужчина, похожий на мальчишку, иерусалимский экскурсовод, которому уже порядком надоело водить безразличных усталых туристов по извилистым переулкам израильской столицы. При этом он показал группе столпившихся вокруг него туристов на желтый прямоугольник Храмовой Горы. «Вот в этом месте когда-то Господь Бог творил чудеса для всего народа!»

Были последние дни августа, когда солнце все еще жжет по-летнему, кубово-синее небо над Градом Божьим уходит куда-то вверх и вдаль, и в расширенной до предела чаше пространства лежит на холмах огромный горячий Город, белый, с зелеными пятнами садов, с курчавыми головами финиковых пальм, качающимися над белесым маревом дрожащего раскаленного воздуха. Смотровая площадка, на которой стояли туристы, выбитая в склоне Масличной горы, не вмещала всю группу. Две женщины уселись поодаль, устало опустив руки между колен, крупный, атлетического вида мужчина в шортах и с огромным золотым крестом торговался с арабским мальчонкой за пачку дурно напечатанных открыток, странноватая молодая девица с выгоревшими волосами, с длинными, покрасневшими от неумеренного загара, ногами, в бейсболке с надписью «Шалом» пыталась выдавить последние капли воды из почти пересохшего питьевого фонтанчика. Жара томила российских туристов. Большинству из них уже наскучил этот необычный Город, пропитанный запахами елея и фруктов, кислым потом базарных торговцев, терпкой и вонючей ослиной мочой, пряной вонью мусорных куч у арабских лачуг, Город, чья многоголосая шумная песня заползала в уши и закрывала их, словно ватой. Надоели постные и похотливые лица монахов в Храме Гроба, угрюмые гурские хасиды в меховых шляпах, цепкие взгляды туземных мужчин, евреев, арабов, армян, коптов, звонкая приставучая болтовня мальчишек в узких рыночных переулках, где мостовая стала липкой от многовековой грязи. Туристам хотелось скорее в гостиницу, где в звенящей скуке кондиционированного холодного воздуха вскипали в бокалах пенные шапочки пива, хлопали пробки охлажденного шампанского, услужливые мальчики приносили пахлаву и апельсины, где в пенных бассейнах-джакузи проходила боль в ногах, а по ночам в саду пели соловьи.

Один из туристов стал возражать гиду, скупо цедя слова сквозь прокуренные гниловатые зубы:

«Это в древности, знаете ли, многие явления принимались безграмотными евреями как чудо! И вода, которую Моисей, так сказать, посохом заставил течь из горного склона, и манна небесная, знаете ли!». Тонкие губы кривились в усмешке, с высоты двухметрового почти роста смотрел российский турист на маленького еврея, с высоты превосходства технически подкованного российского инженера над местечковым мечтателем.

Неожиданно от каменной стены отделился худой бородатый мужчина, в песочного цвета шортах и такой же майке, и подошел к группе. На вид ему было лет 40, грустные глаза его слезились от яркого солнца, голос его был глух и низок.

«Почтенные дамы и господа русские туристы», – сказал он, и все повернули к нему головы, – «я расскажу Вам кое-что, а Вы можете верить мне, или не верить! Сегодня ночью сон мне был, что умею я творить одно, очень маленькое чудо. От Г-спода это умение мое!»

Туристы недоуменно переглянулись. В стране святых и юродивых, раздираемой полувековой войной, в стране, где каждый житель хранит в себе древнюю застоявшуюся тысячелетиями кровь странников и искателей утраченного Бога, в этой стране можно услышать что угодно. У них в России святость была уделом избранных, здесь же каждый нищий корчит из себя пророка.

«Оно очень маленькое, это чудо», – продолжал незнакомец. Его руки двигались в такт словам, а лицо жило собственной жизнью, было что-то зловещее в этом бесконечном движении, в мимике, которой было столько же лет, сколько древним камням кладбища внизу на склоне горы.

«Смотрите!!» – он неожиданно вскинул руки над головой и направил их туда, где на покрытой камнем площади Храмовой Горы сапфирово поблескивала изразцами мечеть Купола над скалой, – «вот мечеть на месте Соломонова Храма, а вот и Храм Соломонов, вот Он, вот творение Божие, сокрытое доныне, и открытое сейчас!».

Марево горячего воздуха над Храмовой Горой задрожало, переливаясь всеми цветами и оттенками желтизны – от куминовой, желтково-пронзительной, до мертвенно-бледной соломенной желтизны. На месте приземистой мечети, золотой купол которой минуту назад отражал нестерпимый солнечный блеск, поднималось высокое здание, с медными зубцами на крыше, белая громада, закрывшая собой кварталы Старого города. И бассейн медный стоял у ворот, и жертвенник с четырьмя рогами по бокам, обагренный кровью жертвенных животных, был явственно виден. И звуки труб на галерее для трубачей возвестили о полуденной молитве.

Туристы прижались друг к другу, пытаясь спрятаться от охватившего их пронзительного, тонкого ужаса. Они воочию видели, как простер над ними ладони Невидимый Древний Бог Иудеев, как темными потоками побежали прочь от Храмовой Горы арабы, как затих Город в предчувствии. То неведомое, что приходит темными ночами и жаркими днями, чему нет названия, чего боятся дети и от чего дрожат взрослые – было везде.

Незнакомец удовлетворенно посмотрел на молчащую в ужасе аудиторию, медленно опустил руки. Храм Соломона растаял в воздухе. Кто-то осторожно кашлянул, кто-то хмыкнул, истерически всплакнула женщина.

«А, скажите, это… это как Вы смогли… вот так?» – спросила старушка, испуганно стиснувшая руку своего седенького спутника?

Но вопрос повис в воздухе. Незнакомец исчез, словно снова слился с желто-коричневой известняковой стеной. И остался лишь огромный, белый Город, прихотливо раскинувшийся на склонах гор, Город пророков, мечтателей, поэтов и художников, Город, в котором чудо так же обыденно, как утренняя газета…