Текст книги "Иерусалим и его обитатели. Иерусалимские прогулки"

Король фалафеля

В фалафельной на углу улиц Короля Георга и Агриппас пита с фалафелем стоила всего два шекеля.

Зимой, когда Город секли острые струи дождей, когда мокрые спины улиц становились предательски скользкими, и холодный пронзительный ветер задувал мороз и влагу под коротенькую курточку и сдувал с головы шапку, в закусочную «Король фалафеля» грех было не заглянуть.

За стеклянным прилавком торчал мордатый веселый продавец, в мгновение ока сооружавший страждущему обладателю двух шекелей маленькую питу, смазанную изнутри хумусом и острой приправой с шестью традиционными шариками фалафеля внутри. Фалафель имел зеленый оттенок, выдававший присутствие в нем трав и гороха, от него шел сытный пар, и, залитый ложечкой тхины и приправленный салатом, он согревал не только руки, но и живот. А иной раз и душу. И хотя из недорогих пит, немного надорванных иногда твердой и быстрой рукой фалафельщика, тхина капала на подбородок, куртку и пол, едок не замечал этого. Настолько вкусен и ароматен был этот подарок кулинарного искусства Города.

Совсем недавно я снова зашел в маленький угловой ресторанчик. Народу почти не было, а цента порции возросла до 10 шекелей. Мордатого весельчака сменил худосочный юноша в кипе, а сам весельчак переместился на фотографию на стене – к сожалению, судьба не оказалась к нему благосклонной. Новый продавец, зевая от безделья, рассказал мне, как три года назад, в самый разгар летнего ясного дня, Мордехай – так звали прежнего продавца вкусной снеди – неожиданно покачнулся и упал, и два шарика фалафеля, которые он уже успел положить в питу, выкатились из нее и неподвижно застыли на полу, рядом с безжизненным телом. Вызванные доктора констатировали инфаркт. Ему было сорок два года. От него ушла жена. Сбежала с каким-то таксистом. Он никому ничего не говорил.

Я вспомнил, как одним зимним вечером, особенно злым и дождливым, как обычно спасался под гостеприимной кровлей «Короля фалафеля». Несмотря на то, что в открытые двери задувал ветер со снегом, за единственным столиком в углу можно было сидеть не опасаясь. Когда я, получив свою питу, взгромоздился за него, рядом со мной опустился усталый худой человек, шляпу которого аккуратно облегал целлофановый кулек – от дождя. По неброской черной одежде в нем сразу можно было распознать жителя ортодоксальных кварталов Столицы. Он поздоровался со мной, положил на стол перчатки и отошел в угол, где у крошечной раковины – а в «Короле фалафеля» все было миниатюрным, даже питы – совершил омовение рук, осторожно полив холодной воды на покрасневшие тонкие пальцы.

Не люблю лезть в чужую жизнь. Но разговоры в таких вот местах мне нравятся – своим спокойствием. А добрый, ныне покойный, Мордехай положил мне в питу лишний фалафельный шарик, что сделало лицо мое добрым, а желудок – спокойным. Поэтому, когда незнакомец заговорил со мной – я благодушно слушал его.

Он сначала ругал правительство и газеты, ополчившиеся против святого народа, вспоминал о 9-ом ава, грозил всеми карами небесными Ицхаку Рабину и Шимону Пересу. Потом он неожиданно сменил тему. Оказалось, что неизвестный ортодокс недавно женился, а жена его сварливая, сидит дома, палец о палец не стукнет, а его работать посылает.

– Я только Тору учу всю жизнь, – взывал ко мне собеседник, – и что я могу делать? Кем работать? Я на стройку пошел – чуть ногу не сломал. Пытался меламедом в школу устроиться – не приняли. Торговал посудой – лавку прикрыли из-за неуплаты налогов… но на все воля Б-жья! А не дадите ли вы мне, молодой человек, 10 шекелей взаймы? Я обязательно верну их вам! С Б-жьей помощью, верну!

Мне стало отчего-то жаль этого интеллигентного человека, попавшего в беду. Он был весь промокший и какой-то серый, а старые очки на кончике носа делали его похожим на филина, которому злые соседские птицы выщипали крылья. Я представил себе, как боится он идти домой, где ждет его опостылевшая супруга, пустой суп без мяса и плачущие, с висящими до земли соплями, дети. У меня до конца недели были припасены 20 шекелей. Я вынул серенькую купюру и отдал ему.

– Храни тебя Б-г, юноша! – вскричал, вскочив, худой мужчина, и кинулся пожимать мне руку. Потом он выскочил в дождь и исчез, оставив за собой едва надкушенную питу с фалафелем.

Подошедший Мордехай смел ее со стола в мусорное ведро.

– Фраер ты, русский, – доверительно сказал он мне, – этот дядя сюда каждый день по три раза наведывается. Сколько ты ему дал?

– Двадцатку, – пробормотал я. Мои недельные планы рушились на глазах.

– Фраер, – с достоинством повторил Мордехай, – все вы, русские, какие-то легковерные очень. Не получишь ты у него и агоры!

С этими словами он вновь зашел за стойку и умелые руки его замелькали, накладывая шарики фалафеля в питу.

Прошло 7 лет, я женился, у меня родился сын.

В зимний вечер января меня выгнали с работы. Я шел домой, не зная, как быть. Дома меня ждал маленький мальчик 4 месяцев от роду, неработавшая жена, боявшаяся повязать ему памперс, и пустой холодильник. На рынке, полупустом в это вечернее и прохладное время, меня неожиданно окликнули. Передо мной стоял незнакомец – в черной шляпе, на которой аккуратно сидел, прикрывая ее от дождя, целлофановый кулек.

– Из ядущего стало едомое, а из сильного – сладкое, а я торгую здесь на рынке – вином и сладостями, – произнес смутно знакомый голос, – вот, заходи.

И чуть ли не насильно он затащил меня в лавку. Здесь было тепло и пахло конфетами и шоколадом. Я узнал продавца – это был тот самый худой еврей, которому я ссудил когда-то давно двадцать шекелей в «Короле фалафеля». Он как колдун двигался среди полок и шкафчиков, что-то вынимал и бросал в большой белый пакет, шептал себе под нос слова псалмов и напевал какую-то мелодию. Когда он закончил – в пакете лежали сладости.

И какие! Дорогой шоколад с орехами, кругленькие леденцовые конфетки, шоколадное драже с изюмом, зефир, кулечек с маршмало, несколько пакетов тянучих лакричных конфет, медальки из белого шоколада, а сверху венчала все это бутылка вина.

Завтра ты возьмешь эту бутылку, – сказал он, хлопнув меня по плечу, – и зайдешь в гостиницу «Гора Сион». Там спросишь директора, и, зайдя к нему в кабинет, поставишь бутыль на стол. Им требуется работник, который будет надзирать за порядком. Иди! И пусть Вс-вышний благословит тебя.

Я пытался отнекиваться, отдать пакет в худые руки, но хозяин так же неожиданно крепко взял меня за руку, вывел на центральную базарную улицу и… исчез! Я бросился ему вслед – но не нашел ни его самого, ни его лавки. А на белом пакете, который я держал в руке, не было обычных для таких пакетов адреса магазина.

Наверно, молоко матери в этот вечер было очень сладким, потому что мой сын напился его и безмятежно заснул, а рядом с ним прикорнула мать, держа в сонной руке надкушенную шоколадку.

Назавтра меня приняли на работу в гостиницу «Гора Сион».

Я до сих пор ищу эту лавку, я знаком уже со всеми продавцами на базаре, разнюхал и выведал все тайные ходы и щели нашего славного рынка – но тщетно.

Все это я рассказал новому хозяину «Короля фалафеля». Он положил мне тонкой жилистой рукой десяток ароматных горячих шариков в бумажный пакет и подмигнул на прощание. А когда я обернулся – двери закусочной были плотно закрыты, и на них висела табличка «Сдается внаем». Но фалафельные шарики в белом пакете все так же тепло пахли, и где-то совсем рядом с моим ухом раздался легкий смешливый шепот:

«Жена моя сварливая, сидит дома, палец о палец не стукнет, а меня работать посылает».

У Мертвого моря

У мертвоморья свои причуды.

Летом, когда ад раскаленный кругом, когда в тени более сорока градусов, редко кто отважится выйти на палящее солнце. Это может закончиться смертью. Дневные часы в отелях у берега превращаются в сиесту. Только когда багровое зарево заката озаряет окрестные зубчатые голые горы, легкая прохлада напоенного ароматами соли воздуха зовет прогуляться по набережной. Слабые огни неведомых городов на другом берегу озера едва видны, постепенно стихает гул машин на трассе, и лишь из отелей несется музыка, слышится детский плач и женский смех, стайка молодежи танцует хип-хоп, да чинно гуляют папаши с детишками и тискаются в кустах молодые парочки.

У моря Мертвого, в стране Израиль, на Святой Земле, политой кровью поколений гонимого народа, в некотором отдалении друг от друга, как постоялые дворы древности, как оазисы пустыни, расположены пляжи с торговыми точками, магазинчиками, торгующими сувенирами, косметикой из целебных солей Моря, харчевнями, где за малую денежку усталые туристы могут вкусить нехитрые и вкусные порции риса, свежих салатов и мяса, запивая это ледяными напитками и алкоголем. Один за другим останавливаются у этих островков цивилизации огромные туристические автобусы, выходят из них, жмурясь от яркого солнца, туристы, и разбредаются купить сувенирчик, поесть или просто выпить водички. Тут-то оживляется оазис, и звенят в воздухе иностранные голоса, и усталый – как всегда – бедуин подводит поближе к приезжим блохастого своего верблюда, диковинный корабль степей. Авось большой белый господин посадит на костистую спину животного любимое чадо свое, и даст бедуину щедрою рукой зеленый американский банковский билет. А затем туристы вновь собираются в автобус, обсуждая еврейские цены и еврейского бога, и пустота, молчание тысячелетий окутывают придорожный оазис.

Как-то, сидя в тени кафе вот в таком именно оазисе на южной оконечности моря и потягивая ледяной апельсиновый сок, я заметил странного человека. Коричнево-бурый от загара, в затертой белой панаме с полями, в дорогих, но немодных солнечных очках, он пристально наблюдал за туристами, выходящими из автобуса, вызывая недоуменные взгляды, едкие замечания и глупые ухмылки. Незнакомец не походил на нищего, и когда какой-то тучный престарелый американец в широкополой шляпе пытался дать ему милостыню, он вежливо и твердо отодвинул его руку.

Поведение этого необычного человека меня отчего-то разволновало. Когда он грустно смотрел вслед уезжавшему в сторону Иерусалима автобусу, я подошел к нему и протянул бутылку с водой. Незнакомец поглядел на меня, и улыбка на мгновение прорезала его усталое, хотя еще молодое, загорелое лицо. Он снял очки и пристально посмотрел на меня умными карими глазами, немного подслеповатыми и очень грустными. Мне стало ясно, что загорелый, сорокалетний на вид, мужчина, не прочь поговорить со мной, потому что – как оказалось потом, я был прав в своих догадках, последние свои разговоры он вел сам с собой, чем весьма тяготился. Мне пришлось почти силой затащить его на веранду кафе за столик – он боялся пропустить очередной автобус с туристами. От стакана пива незнакомец отказался, но с удовольствием, шумно прихлебывая, начал пить каркаде, приговаривая: «Ах, как она его любит…». Разделавшись с напитком, он рассказал мне свою нехитрую историю.

«Знаете, я любил ее еще со школьной скамьи, только боялся признаться в этом самому себе. Она была такая… особенная, что ли, очень благородная, со строгими и красивыми чертами белого лица, с нежной кожей, и красивыми тонкими руками. Но я ничего ей не говорил. А потом… потом я уехал в Израиль. Знаете… она оказывается очень опечалилась по этому поводу… Только я об этом узнал много позже»…

Незнакомец сделал большой глоток каркаде, алая капля пробежала по его подбородку, покрытому короткой рыжей бородкой.

«Кстати, она рассказала мне в свой приезд, что каркаде – это напиток из гибискуса, и я присылал ей гибискус посылочками в Россию. Впрочем, давайте по порядку – нас снова, после долгой разлуки, свел интернет, это изобретение дьявола, к которому я дал обет не притрагиваться. Знаете социальные сети? „Одноклассников“ знаете? Вот тут мы с ней снова встретились…»

Он поднял голову на шум проезжавшего автобуса, но это не был туристический лайнер. То Армия обороны Израиля везла куда-то утомленных жарой солдат, и стриженные мальчишеские сонные головы подпрыгивали, прислонившись к окнам армейского автобуса изнутри.

«Моя любовь вспыхнула снова,» – продолжал свой рассказ мой загорелый, худой и изможденный, собеседник, – «я мог разговаривать с ней до глубокой ночи, иной раз, до раннего утра, когда за окнами просыпался Город, и чириканье воробьев сменяло ночные рулады соловья на ветке дерева у меня под окном. Знаете, соловей пел почти каждый раз, когда я сидел у своего старого ноутбука, и невидимая нить прорезала 3000 километров сквозь пространство, и связывала наши сердца, заставляя биться их в унисон. Ни от одной, слышите, ни от одной женщины я не слышал в ответ на мои горячие признания таких слов любви, такого понимания, такой горячей и благородной нежности… Понимаете, что бы она не говорила, нравилось мне. Даже наши частые ссоры – она такая,» – тут его голос задрожал и он поправил черные очки на носу, – «такая чувственная, такая темпераментная… такая,» – тут его голос задрожал опять, – «такая МОЯ, понимаете?».

Я кивнул.

«Зовите меня Измаил», – усмехнувшись, продолжил собеседник, допивая каркаде и нетерпеливо подозвал ленивого араба, налившего ему еще кружку, – «я был тогда беден, оправлялся после болезни, знаете… депрессивен… я наобещал ей много и искренне верил, что смогу выполнить свои обещания… я верил в свои силы, а потом понял, что могу только лишь сильно любить ее, но никогда не смогу уехать в Россию и жить с ней там. Не смогу. Я связан кровью с моей Землей. Я вижу иногда, как из развалин иудейских городов вырастают новые здания, как наполняется водой полуразрушенный акведук в долине у Вади Кельт, слышу звуки храмовых шофаров, призывающих евреев к молитве, слышу голос горлицы в стране нашей ушами царя Соломона. Меня разрывало – любовь к ней была такой сильной, что я иногда плакал от восторга, и гладил пальцами компьютерный экран, говоря с ней по «Скайпу», но днем я понимал отчетливо и ярко, что не смогу более ничего…

Она оказалась смелее меня. Она, будучи в Шарм-аль-Шейхе, приехала на однодневную экскурсию в Город.

Знаете эти экскурсии? Бессонная ночь в трясучем автобусе, нудная проверка на границе, галопом по Европам среди скучающих одногруппников по Иерусалиму, а затем Вифлеем и назад – вдоль Мертвого Моря в Египет. Трудно, жарко, но она проделала это, чтобы я увидел ее живой, чтобы узнал, как пахнут ее черные густые волосы, какая шелковистая и нежная ее кожа… как звучит ее голос. Я видел ее на экране компьютера. Я помнил ее девочкой 16 лет, тоненькой, как былинка. Она осталась такой же тоненькой, когда я увидел ее возле автобуса в Иерусалиме. Только лицо ее было взрослым, красивым и грустным. Она ужасно устала от длинного пути. А я… я ошалел. Мы немного поговорили с ней. Она поехала со своей экскурсией в Вифлеем. А я даже не сообразил, что ей хотелось погулять со мной по древнему просыпающемуся городу. По прошествии двух часов я бросился в бюро по прокату машин, взял первую бывшую в наличии – ей оказался «Хенде Аксент» – и бросился догонять ее автобус. Несясь вдоль Мертвого Моря, я изо всех давил на газ, слабый мотор ревел под капотом, машину раскачивало и бросало на поворотах. Один раз я чуть не врезался в обгонявший по встречке грузовик – только бессознательно-точное движение рулем спасло меня. Я кричал ее имя, я звал ее, я был безумен.

Догнал я ее здесь – где мы сидим с Вами“, – он повел рукой вокруг, – „мы посидели и поговорили еще. Я смотрел на нее не отрываясь. Мои губы помнят вкус ее шеи – я поцеловал ее на прощанье, обняв за плечи сзади, и ее голова на мгновенье откинулась на мою грудь. От нее пахло нежным горьковатым запахом полевых цветов, и маленькая жилка билась на ее виске, и мне хотелось обнять ее и прижаться губами к этой жилке. Но я не сделал этого. Мне хотелось взять ее на руки и понести прочь от проклятого автобуса, уносившего ее от меня прочь, во вражий Египет, но мне некуда было нести ее.

Мы расстались через два года. Вышло так, что я своим бездействием и разговорами о любви обманул ее. А ведь я люблю ее до сих пор – намного сильнее и намного страшнее. Ночами я говорю с ней немыми словами внутри своей головы, а днем, бросив все, еду попутной машиной сюда и встречаю автобусы. Я знаю», – и тут его голос стал безумно звонким, и он поднял сухую, выжженную солнцем руку жестом пророка, – «она приедет снова, сойдет с автобуса и мы обнимем друг-друга, чтобы никогда более не расставаться. Я знаю!»

Я глядел на Измаила, щурясь от сильного предзакатного солнца. Он был безумен в своей огромной, сильной как смерть, любви, лежащей на его сердце печатью. Он не понимал, что жалок, что та женщина презирает его за то, что в России было принято считать немужским поведением, но я видел в нем безумного поэта древности, готового ради любви своей убить себя самого, и не видящего простого решения, ясно видного приземленному человеку сегодняшнего мира. Он был страшен – но такая всепоглощающая любовь звучала в надтреснутом его голосе, такая боль пронзала его тело, что мне было не по себе.

«Знаете,» – сказал ему я, – «Измаил… Вам стоит успокоиться. Найти себе другую женщину. Или другим делом заняться. Вы же не работаете, еду вам из милости здесь подают. Нехорошо это!»

Он посмотрел на меня с усмешкой.

«Не могу, почтеннейший. Она приедет. Скоро приедет. Я так знаю!»

Собеседник мой крепко пожал мне руку и побежал в сторону парковки – туда заезжал белый красивый автобус с надписью «Dead sea tours».

«Так он каждый день сюда приезжает», – заметил официант-араб, – «и чего ждет, не знаю. Больной он человек, пропащий, маджнун».

И с этими словами он налил мне чашечку крепкого кофе с кардамоном и принес стакан холодной воды. А Измаил на парковке пристально всматривался в выходящих из автобуса туристов, и все так же, как раньше, опускалось за Иудейские горы усталое солнце.

День пятничный отцветает…

День пятничный отцветает, подобно осеннему листу, желтеет и падает, неслышно, невидимо, вот он висел в воздухе на ветке, а вот уже лежит на земле.

Гаснут дневные шумы, воздух становится густым и теплым – запах снеди разносится в нем, по дворам, где старые деревья, да дети играют в прятки, по улицам, где отзвенели трамваи и не гудят автобусы, где редкий автомобиль проскакивает, стремясь до субботы успеть домой.

С лязгом падают жалюзи последней открытой лавочки, мертвое ржавое железо хранит ее вкусности до следующей недели, недовольный араб выметает бумажки от конфет, старые газеты и прочий хлам, скопившийся за день.

Я иду в синагогу, странный, худой, неверно одетый человек. И рубашка у меня пестрая, из благотворительного склада, и шляпы у меня нет, и кипа вязанная, не черная, неправильная такая кипа, но я стараюсь. Стараюсь четко печатать шаг вровень с солидными мужчинами в черном. От них пахнет табаком и стиральным порошком, некоторые знают меня в лицо и ласково улыбаются мне, некоторые шутливо грозят пальцем, мол, не по чину мундирчик у тебя, студент.

Да, я студент еврейского университета в Иерусалиме. Я уже два года в Стране, учусь и ловлю жизнь широко раскрытыми глазами и руками. Да, я вешу всего 60 килограммов, и мои ребра можно посчитать. Я учусь с утра до ночи, ворочая обоженными кислотами пальцами страницы фолиантов на английском, засыпаю над капающей бюреткой, вместо того, чтобы титровать раствор двухосновной кислоты, урываю минуты сна в переменах между лекциями на душистой траве Гиват-Рама33
  Кампус Еврейского Университета в Иерусалиме


[Закрыть], где рядом в причудливых позах лежат мои друзья и подруги по курсу, но я не гляжу на них. Мне хочется спать и есть, я жду с нетерпением, когда придет пятница, любимый мой йом-шиши44
  Йом Шиши —, «шестой день», пятница (ивр.)


[Закрыть], в который я работаю. Знаете, кем я работаю? Я гордый работник метлы и швабры. Убираю подъезды в ортодоксальном иерусалимском районе, на улице со смешным названием Сороцкин, где еще крепкий нестарый дом, с кучей подъездов, скамейками, на которых сидят гордые мамаши с колясками, и огромной поземной автостоянкой, которую я выскребаю метлой и мою из шланга. А какие разнообразные мусорные штучки валяются на этой автостоянке! И одноразовые, со всем содержимым, использованные памперсы, и детские поломанные игрушки, старый велосипед без колеса, ручка от двери, туалетная бумага… уф, чистая, потрепанная, потерявшая вид, туфелька. Но мне хорошо платят, я, можно сказать, миллионер… а ведь мне надо купить квартиру вместе с отцом. И мы откладываем, откладываем, откладываем… копейка к копейке, агора к агоре. Хумус и питы, овощи с рынка «под конец продажи» за бесценок – и растет на счету та сумма, за которую будет куплена первая квартира.

Все началось с ее сына.

Мальчик лет пяти сидел на ступеньках, в его маленьких аккуратных руках покоилась огромная книга, в которой не было ни одной картинки. Мальчик читал сосредоточенно, не замечая потоков льющейся по ступеням мыльной воды – я гнал ее шваброй сверху, сопя и ухая, как дровосек, при каждом взмахе швабры.

– Мальчик, мальчик, вода! Двигаться! – крикнул я ему на тогдашнем моем иврите. Мне было легче произнести фразу, типа: «Осаждение меди из раствора медного купороса путем электролиза последнего платиновыми электродами при энном напряжении электрического тока». Я до сих пор говорил с торговцами на базаре фразами вроде: «Дайте мне, будьте добры…», «Не будете ли любезны», взамен надо мной смеялись, добродушно, но меня это задевало. И тогда, презрев иврит университета, я начал говорить неопределенными глагольными формами, путая роды и отчаянно раскатывая букву «хет». Меня тут же стали понимать, хотя удивленно смотрели на мои старые советские очки с огромными уродливыми стеклами, отчаянно соображая, откуда у «русского» такие хорошие гортанные «хет» и «айн». Понял меня и мальчишечка, сидевший на пути у потоков грязной воды. Он привстал с лестницы и стал в сторонке, безучастно наблюдая, как водяные струи обтекают его крепкие и грубые ботинки.

– Чего за книга? – спросил я с участием.

– Это Тора с комментариями Раши, – дружелюбно произнес мальчик, – хотите, господин, учиться вместе со мной?

Заинтересованный, я спросил, сколько мальчику лет. Оказалось – пять. Он жил в квартире номер 7, и была у него сестра, младше его, и мама. А папа – как рассказал мне мальчик – умер. И живет в лучшем мире, потому что был праведником и хорошо знал Тору.

У меня у самого совсем недавно умерла мать. Я рассказал об этом мальчику (его звали Моше), и тот удивительно спокойно и лаконично утешил меня, рассказав мне о приключении души в этом и будущем мирах, о том, что мир есть узкий мост, и не надо бояться его перейти, о том, как души праведников отдыхают от работы рядом с Господом. Я не все понял, откровенно говоря, потому что мозг мой был привычен к формулам, английским текстам статей, графикам и компьютерным программам для их построения. А Моше, рассказав мне о душах, и став моим проводником из пустыни египетской к Горе Синай, каждую пятницу беседовал со мной на лестнице – недолго, но с достоинством, и выносил мне на одноразовой тарелочке кусок кугеля, или фаршированной рыбы.

На еду я набрасывался с жадностью. Она пахла домом, уютом, женскими нежными руками, которые ее приготовили. Для меня, точившего вареную картошку да дешевую колбасу, такая нехитрая субботняя еда становилась манной небесной. Я восторженно глядел на своего маленького товарища, как глядели евреи три с половиной тысячи лет назад на самого пророка Моше-Рабейну. Как-то во время нашей беседы дверь его квартиры под номером «7» распахнулась и оттуда выглянула шаловливая белокурая Ривка, сестра, а потом на лестничную площадку вышла и мама, и позвала меня вовнутрь.

Мне было немного неудобно – в своих высоких грязных ботинках, засмальцованных джинсах и клетчатой рубахе я походил на ковбоя-бродягу, или на батрака с американской фермы.

– Ты часто говоришь с моим сыном, а он с плохими людьми разговаривать не станет, – улыбнулась мне хозяйка, – меня зовут Рахель. А тебя?

Я представился. Мне было немного конфузливо – двадцатилетний студент с растрепанными вихрами, я, наверное, выглядел ужасно. А Рахель… она была необыкновенной красавицей!

Знаете этот тип благородной еврейской женщины, молодой жены и матери, относящейся к ортодоксальной, самой еврейской части нашего народа? Нет, Рахель не была экранной или плакатной красоткой. Невысокая, худенькая, одетая в неброское платье, длинное и простое, закрывавшее ее руки и ноги, с умным нежным лицом, расцветающим от неожиданной улыбки, с белыми-белыми руками и аккуратно убранными волосами (позже я понял, что это парик, но это было позже). Но столько внутренней, затаенной, огромной красоты было в этой женщине, что я обомлел. Она посадила меня за стол, и хорошо накормила. Я ел не разбирая – махом выпил две тарелки бульона, отправил в рот вкусную лапшу с гречневой кашей, жареную рыбу, и запил все стаканом простенькой воды с сиропом.

– Как ты вкусно ешь, – сказала, улыбаясь, Рахель, – приходи к нам на Шабат. Ты ведь соблюдаешь Его?

Разомлев от домашней еды, я чуть не задремал на стуле, но идея провести Шабат вместе с Рахель разбудила меня моментально. Я согласился. На последнем, гудевшем, как улей, автобусе, я помчался домой, хорошенько вымылся, нашел у себя одну рубаху, которую можно было носить, и уже пешком отправился на улицу Сороцкин.

Там, успев как раз к началу субботней молитвы, я с удовольствием стоял в синагоге – поближе к выходу – рядом с теми людьми, чьи полы я драил еще несколько часов назад. Склонялись над молитвенниками древние старики и молодые ребята в черных шляпах и лапсердаках, синагога гудела как улей, и, раскачиваясь в такт молитвам, пел народ мой о переходе через Ярден, о Синайском откровении, а потом вся синагога содрогнулась от вставших одновременно евреев, и в тишине началась «Шмоне-эсре»55
  Одна из центральных молитв иудейского молитвенного канона, восемнадцать благословений, произносится стоя.


[Закрыть], и я бил себя кулаком в грудь напротив сердца, произнося страшные слова молитвы:

«Прости нас Отец наш, ибо мы преступны, прости нам грехи наши…».

А потом хором, под затейливую мелодию, которая так и звала пуститься в пляс, запели хасиды, и я пел вместе с ними:

«Лехо доди ликрас кало! Пене Шабос некабело!66
  «Идем, друг мой, навстречу невесте, радостно встретим Субботу» – гимн, который поется в пятницу в синагоге вечером. Автор гимна – поэт и каббалист Алкабец, живший в городе Цфате в 15 веке.


[Закрыть]»

Шла к нам царица Суббота. Из-за Масличной горы, откуда струилась потоками ароматная ночь, шла она, украшенная звездными блестками, и молодой месяц сиял в короне ее, и я шел из синагоги домой к Рахель. На сердце моем лежало какое-то нечеловеческое спокойствие. Молчала улица, не было слышно машин, прохладный ночной ветер овевал мою буйную голову. Мимо меня шли, степенно беседуя, молившиеся со мной обитатели дома на улице Сороцкин, хлопали меня по плечу, желали хорошего Шабеса. Я был дома. Дома. Это ощущение еще усилилось, когда передо мной открылась дверь квартиры номер семь.

Сегодня я понимаю, что Рахель жила бедно. Вдова с двумя детьми, она покупала самые простые продукты. Но как же славно и вкусно она готовила! Какие чудные запахи витали над столом! И когда я присел в приготовленное мне место во главе стола – мне преподнесли бокал для кидуша77
  Молитва перед трапезой – благословление вина и хлеба.


[Закрыть], и Рахель подвинула ко мне халу под простым белоснежным полотенцем.

Да, евреи… Я сотворил кидуш, как положено. Этому я уже научился. Я аккуратно разломал халу и посыпал ее солью, и разделил ее по числу сидевших за столом.

А потом… потом Рахель протянула мне маленькую книжечку в сафьяновом переплете. В ней надо было прочитать на иврите короткую речь, показавшуюся мне длинной. Запинаясь, я начал читать:

«Жену достойную кто нашел…»88
  Обязательный отрывок из ТАНАХ, который муж читает жене за субботним столом.


[Закрыть]

Моему удивлению не было предела. Я никогда не думал о женитьбе, но когда я посмотрел в серые, глядевшие на меня с нежностью, глаза этой женщины, чьи маленькие руки приготовили вкусную еду, хлопотали по дому, убирали каждый уголок перед субботой, я сглотнул ком в горле… и продолжал читать.

Мой иврит оставлял желать лучшего. Поэтому потом я молчал, смакуя фаршированную рыбу, упругие и мягкие куриные «пульки», густой наваристый бульон с крутым яйцом, и сладкий с перцем иерусалимский кугель. Я ел, и ловил на себе любопытные взгляды Моше и Ривки, и нежный взгляд их матери, подкладывающей мне особенно лакомые кусочки.

Я готов был упасть перед ней на колени и заплакать. Я готов был целовать ее маленькие ноги в праздничных туфельках на невысоком каблуке. Я давил в себе желание взять ее на руки и носить по комнате. Я пел про себя от восторга.

После субботнего ужина она не отпустила меня домой. Дети ушли играть в свои комнаты. А мы сели с Рахелью на старый кожаный диван, стоявший несколько в тени – в комнате горела всего одна лампа. А зажигать остальные было нельзя – ибо зажжение огня в Шабат есть величайший грех. Мы сидели в разных концах дивана, я, зная, как следует себя вести с религиозной женщиной, старался поддерживать беседу, не спрашивая при этом нескромных вопросов. Мы немного поговорили о жизни, потом она вдруг всплеснула руками:

– Ты так напомнил мне моего покойного Дова… Особенно когда ты солил халу! У него тоже был такой сосредоточенный вид.

– Да я …как химик, умею аккуратно рассыпать порошкообразное вещество, – ввернул я умное слово на иврите.

– Ты милый, – сказала Рахель, – я понимаю, что тебе надо домой… но я не хочу, чтобы ты уходил.

Она дала мне сверток с фаршированной рыбой и долго махала мне рукой из окна, когда я переходил пустынную в этот вечер улицу Сороцкин.

На следующий Шабат я снова пришел к Рахель. И на следующий после него.

Мой отец с удовольствием ел фаршированную рыбу, которую готовила Рахель, и слезы текли по его постаревшему лицу. Тогда впервые я понял, что отец слабее меня. Мне было страшно.

А когда я приходил в ее дом, уютный и чистый, и меня весело встречали ее дети, которым я покупал самые дорогие конфеты в прозрачных бумажках, и с порога по-субботнему опрятного дома, вместе со свечами на столе, мне светила и грела улыбка Рахели, в душе словно бы распахивались какие-то ворота, и становилось легко и свободно. А ночью Рахель приходила ко мне во сне, и я не хотел просыпаться утром, ловя сны за хвостик.

Однажды, когда я был у нее на Шабат в очередной раз, на улице зарядил сильный ливень. Рахель уговорила меня остаться. Мы говорили о том, о сем, немного о политике, чуть-чуть о поднятии цен, о детях, постепенно разговор перешел на тему, которую я никогда не задевал. На отношения мужчины и женщины.

Она стояла у окна. На улице сильный дождь стучал в стекла, выл ветер. Рахель взглянула на меня своими серыми глазами, и неодолимая сила бросила меня к ней. Ее руки сплелись у меня на затылке. Мы поцеловались, раз, другой… а потом, под аккомпанемент ветра и бури я взял на руки ее легонькое горячее тело и отнес в спальню, где стояла только аккуратно застеленная супружеская кровать и маленький шкаф для одежды. Я любил ее ночь напролет, неистово, страстно, не останавливаясь… я был молод, и она нравилась мне так сильно, как ни одна женщина в мире не могла мне нравиться. Под утро она тихонько выскользнула из-под моей руки, разбудила меня, ибо детям не следовало видеть меня с утра, и я вышел в серую мглу дождя, со свертком в руках. В свертке, кроме фаршированной рыбы и кугеля, лежала маленькая записка: «Я люблю тебя!», – писала Рахель смешным круглым почерком, – «храни тебя Б-г!».