Текст книги "Secretum"
![](/books_files/covers/thumbs_240/secretum-62855.jpg)
Автор книги: Рита Мональди
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Во время всего ужина он летал взад и вперед над растянутым над столом навесом. Конечно, он надеялся добыть себе пару вкусных кусочков со стола, но потом, видно, сообразил, что это невозможно, иначе его обнаружат. Каждый раз, когда он просто из желания сказать гадость оскорблял кардинала Мориджиа, я покрывался холодным потом от страха. Но никому не пришло в голову, что сей насмешливый голосок принадлежит Цезарю Августу, по той простой причине, что попугай, как я уже говорил, не разговаривал ни с кем, кроме меня, и все думали, будто он немой.
Я прошел еще немного дальше через луг, надеясь, что меня не будут искать, чтобы поручить какую-то срочную работу.
– Это была очень скверная выходка, – укорял я его, обращаясь наугад в темноту, – в следующий раз они свернут тебе голову и зажарят. Ты видел эту тарелку с куропатками, которую подали на третье блюдо? Вот увидишь, так же приготовят и тебя.
Я услышал шум его крыльев в темноте, а затем и свист перьев, зацепивших мое ухо. Он сел на куст на расстоянии вытянутой руки от меня. Теперь наконец-то я видел его – белое пернатое привидение с высоким желтоватым хохолком, который гордо растопырился у него над головой, подобно гротескно развевающемуся знамени в папской расцветке.
Все еще разгоряченный и усталый от долгого стояния с факелом, я опустился на влажную зеленую траву. Цезарь Август упорно смотрел на меня взглядом просящего подаяния нищего.
– Et remitte nobis débita nostra.[30]30
И прости нам долги наши (лат.)
[Закрыть] – Попугай упорно читал «Отче наш», что проделывал всегда, когда хотел есть.
– Ты сегодня хорошо поел, а сейчас это уже будет обжорство, – коротко сообщил ему я.
– Клик-кляк, дзинь, – выдала чертова птица, удивительно точно подражая стуку ножей и вилок о тарелки и веселому звону бокалов. Это была очередная провокация.
– Ты действуешь мне на нервы, я иду спать и тебе рекомендую то же самое…
– Ты с кем тут разговариваешь, мальчик мой?
Атто Мелани нашел меня.
Мне стоило немалых усилий просветить аббата относительно странной натуры этого животного, за разговором с которым он меня застал. Тем более что Цезарь Август при появлении Атто Мелани моментально удрал в темноту и ни за что не хотел покачиваться. Понадобилось время, чтобы убедить Атто, что я не сошел с ума и не разговаривал сам с собой, а что там, в темноте, скрывается попугай, с которым можно было вести что-то вроде диалога, но в сумбурной и странной манере, которую он предпочитал. Однако Цезарь Август, который, вероятно, пялился сейчас на Атто из своего укрытия с хорошо известным мне выражением вредности и любопытства, с какими он обычно рассматривал незнакомых людей, до конца моей речи молчал как рыба.
– Может быть, оно и так, как ты говоришь, мой мальчик, но мне кажется, что это пернатое вообще не раскрывает клюва. Эй, Цезарь Август, ты здесь? Что за высокопарное имя! Кра-кра-кра! Давай, выходи! Ты правда назвал Мориджиа дураком?
Молчание.
– Эй ты, ворона несчастная, я с тобой говорю! Давай, покажись! Итак, ты не умеешь говорить?
Птице будто запечатали клюв, и мы не удостоились чести узреть ее.
– Ну, если он снизойдет до того, чтобы показать себя и продемонстрировать все эти фантастические штучки, о которых ты мне рассказал, то позови меня, я тут же прилечу! Ха-ха! – рассмеялся Атто. – Перейдем, однако, к серьезным вещам. Я хочу сообщить тебе на завтра пару вещей, до того как сон…
– Pue lia.
Атто с изумлением посмотрел на меня.
– Ты что-то сказал?
Я только показал в темноту, в направлении Цезаря Августа, потому что не решился открыто признать, что это он оскорбил Атто, назвав его позорнейшей кличкой, которая только существует для кастратов: paella на латыни означает девочка. Кроме того, у меня просто не было слов: это был первый случай, когда попугай заговорил с кем-то, кроме меня. Хотя речь шла об оскорблении, я бы сказал, что попугай удостоил Атто чести.
– С ума сойти! Я уже видел и слышал других попугаев, и все они были великолепны. Но здесь, кажется, действительно…
– …как будто говорил человек из плоти и крови, я же вам говорил. На сей раз это был голос старика. Но вы бы слышали, как он подражает женским голосами плачу детей! Не говоря уже о чихании и приступах кашля.
– Господин аббат!
В этот раз это был настоящий человеческий голос, взывавший к нашему вниманию.
– Синьор аббат, вы здесь? Я ищу вас уже полчаса!
Это был Бюва, который, с трудом переводя дыхание, спешно искал своего господина.
– Господин аббат, вы немедленно должны вернуться к себе. Ваши покои… Мне кажется, кто-то во время ужина проник к вам без вашего разрешения и… в общем, это были воры.
* * *
– Кто-нибудь еще об этом знает? – спросил Атто, стараясь открыть дверь в свои покои.
– Никто, кроме вас, я помню ваши распоряжения…
– Ладно, ладно, – кивнул Атто: он приказал Бюва в таких чрезвычайных случаях не говорить никому ни слова, не поставив прежде всего в известность его. И вскоре я понял почему.
Атто нажал на ручку. Он толкнул дверь и зашел в комнату со свечой в руках.
– Но дверь не взломана, – с удивлением заметил он.
– Нет, действительно нет, я бы сразу сказал вам об этом, если бы дали мне время. – У Бюва совсем перехватило дыхание от бега, он и вправду не мог вымолвить ни слова.
Я тоже сделал пару шагов внутрь. В свете второй, а затем и третьей свечи в комнатах стали хорошо видны следы ограбления. Все вокруг было в полнейшем беспорядке. Один стул был перевернут. Книги, газеты и разрозненные листы бумаги валялись на полу. Одежду Атто, тоже брошенную на пол и на стулья, без сомнения, обыскали. Одно из окон было открыто.
– Странно, поистине странно, – проговорил я. – В эти дни вилла Спада хорошо охраняется, однако ворам, видимо, не составляет труда пробраться в дом…
– Ты прав. Как бы там ни было, действовали они довольно быстро, – сказал Атто, осмотревшись. – Мне кажется, они взяли с собой только подзорную трубу. Это, конечно, вещица, которая возбуждает аппетит. Кроме нее, мне кажется, не исчезло больше ничего.
– Откуда вы знаете? – удивился я, поскольку осмотр комнаты длился всего несколько секунд.
– Очень просто: после нападения на вас обоих я доверил все свои ценные вещи одному из камердинеров виллы. Важные бумаги… ну, они находятся не здесь, – сказал он с хитрым выражением лица, но я пропустил это замечание мимо ушей, поскольку тоже знал, где они спрятаны: в грязном белье, именно там я нашел письма к Марии.
Аббат начал развешивать свою одежду.
– Вы только посмотрите, – пожаловался он, – как они ее измяли. Минуту…
Атто ощупал свою серую сутану, в которой, как я знал, он тайно хранил небольшой фрагмент покрывала Кармельской Богоматери и где спрятал мои три жемчужины.
– Ее тут нет! – воскликнул Атто. – Как глупо с моей стороны! Я забыл это здесь!
– Что именно? – невинно спросил я.
– Э-э… реликвию. Очень ценную реликвию, которая была здесь, на внутренней стороне, завернутая в лоскуток от покрывала Кармельской Богоматери. Ее украли.
«Мои бедные жемчужины, – печально подумал я. – Быть украденными – такая, видно, у них судьба». В любом случае это указывало на то, что воры, должно быть, обыскивали комнаты Атто очень тщательно.
Между тем у нас прибавилось света от двух больших канделябров, которые я зажег, чтобы можно было проверить все как следует. Вдруг аббат Мелани опустился на колени, отодвинул софу и поднял часть находившегося под ней уложенного елочкой паркета. Он отцепил деревянную планку, затем соседнюю, а за ней третью.
– Неееет, ради всех святых! – услышал я его тихое восклицание. – Проклятые воры!
Мы с Бюва вопросительно переглянулись. Атто поднялся, отряхнул колени и упал в кресло. Он смотрел перед собой застывшим взглядом.
– О я несчастный! Какая катастрофа! Как это случилось? И зачем? Кто смог?… Не понимаю, – бормотал он про себя, схватившись за голову. На наши сокрушенные взгляды он не обращал никакого внимания. – Случилось несчастье, – произнес он, овладев собой. – Дело обстоит серьезно. У меня похитили некоторые очень важные документы. Сначала я даже не посмотрел туда, настолько был уверен, что никто не догадается о тайнике. Я аккуратно поставил дощечки паркета на место. Не знаю, как они нашли тайник, но факт остается фактом.
– Бумаги были под паркетом? – спросил я.
– Совершенно верно. Даже Бюва не знал, что они там, – ответил Мелани, чтобы сразу же развеять любое подозрение в предательстве.
По наступившей за этим паузе Атто, видимо, понял, какой вопрос на уме у меня и Бюва. Поскольку было очевидно, что нам придется помочь ему найти исчезнувшие бумаги, Атто должен был сообщить нам об их содержании, хотя бы в общих чертах.
– Это секретный доклад, который я составил для его величества короля Франции, – признался наконец он.
– А о чем он? – решился спросить я.
– О следующем конклаве. И о следующем Папе Римском.
Сложность проблемы, как объяснил Атто, состоит в двух вещах. Во-первых, он обещал его величеству королю Франции вручить доклад как можно скорее. У аббата украли единственный экземпляр этого доклада, и даже многомесячного труда (и сверхчеловеческого напряжения памяти) было бы недостаточно, чтобы восстановить его. Таким образом, Атто грозила опасность ужасно опозориться перед своим королем. Но это еще не самое худшее.
Отчет содержал секретную информацию о выборах последнего Папы и прогноз на следующий конклав, и был подписан лично Атто. Но даже если бы он и не был подписан, в любом случае по некоторым выводам в тексте несложно установить его авторство. Документ находился сейчас в чужих руках, возможно даже у врагов. По этой причине Атто рисковал быть обвиненным в шпионаже в пользу Франции. Обвинение могло усугубиться и тем, что ему могли поставить в вину намерение распространить этот доклад, то есть распространить клеветнические письменные материалы.
– …как ты знаешь, за это преступление в Риме полагается очень строгое наказание, – заключил он.
– Что нам нужно делать? – спросил Бюва, озабоченный не меньше своего хозяина.
– Поскольку мы не можем заявить о пропаже барджелло,[31]31
Барджелло – начальник полицейской стражи.
[Закрыть] то придется довольствоваться помощью Сфасчиамонти. Как только ВЫ наведете тут кое-какой порядок, Бюва, позовете его. Нет, лучше идите немедленно.
Некоторое время мы с Атто ползали по полу и собирали разбросанные бумаги. Атто не говорил ни слова. Между тем у меня появилось подозрение о том, какого рода могла быть добыча воров, и я решил подойти к этой теме окольными путями.
– Синьор Атто, – спросил я, – вы придумали прекрасный тайник. Как только воры могли найти его? И еще: дверь не была взломана. Значит, у кого-то был запасной ключ. Как это могло быть?
– Я действительно не знаю, проклятие, все это просто загадка! Нам придется полагаться на помощь этого сбира, который будет нервировать меня своими историями о черретанах или черт их знает, как называются эти орды попрошаек, если они действительно существуют!
– Как вы опишите ему свою рукопись? Ведь даже Сфасчиамонти нельзя точно сказать, о чем идет речь, потому что доверять никому нельзя.
Он молчал, глядя на меня неподвижным взглядом. Аббат догадывался о том, что я скажу, и понял, что нельзя больше оттягивать необходимые объяснения. Он сделал недовольную гримасу и вздохнул: сейчас он с большой неохотой скажет мне то, чего я не знал.
В коридоре послышались шаги Бюва и громкий топот Сфасчиамонти. Я не знаю, было ли это случайностью или точным расчетом, но Атто заговорил именно в тот момент, когда сбир уже открывал дверь, то есть в самый последний возможный момент. После этого ни он уже не мог свободно говорить, ни я – задавать ему вопросы, на которые он не хотел отвечать.
– Это был манускрипт в новом переплете. В том самом, который сделал Гавер.
* * *
Хотя Сфасчиамонти казался каким-то сонным, он внимательно выслушал доклад о случившемся. Он проинспектировал тайник под паркетными дощечками, быстро осмотрел комнату Атто, доверительно спросил, какого рода был украденный документ, и остался доволен кратким описанием, полученным от Атто.
– Это политический документ. Крайне важный.
– Понимаю. Это та книга, которую переплетал для вас Гавер, как я предполагаю.
Аббат не мог отрицать этого.
– Случайное совпадение, – ответил он.
– Конечно, – согласился Сфасчиамонти не моргнув глазом.
Затем сбир спросил, хочет ли Мелани сделать заявление о пропаже губернатору или барджелло. Пострадавший все-таки является уважаемой особой, и можно было сделать объявление на весь Рим, назначив награду за поимку преступника и обнаружение похищенного.
– Ради бога, – сразу же запротестовал Атто. – Награда за поимку преступника ничем не поможет. Когда у меня в монастыре капуцинов на Монте Кавалло украли золотые кольца и бриллиант в форме сердца, губернатор приказал назначить громадную сумму за поимку вора. Результата абсолютно никакого.
– Вынужден согласиться с вами, господин аббат, – сказал Сфасчиамонти. – Если я правильно понял, кроме этих бумаг, у вас украли только подзорную трубу и фрагмент покрывала Кармельской Богородицы?
– Правильно.
– Но вы еще не сказали, какого рода реликвию хранили в этом лоскуте. Колючку из тернового венца Господа нашего Иисуса Христа? Кусочек дерева с креста? Сейчас их много ходит, но они всегда притягивают воров; вы же понимаете, в святой год…
– Нет, – коротко ответил Атто, который не имел ни малейшего желания дать мне понять, что все эти годы заботливо носил у сердца мои жемчужины.
– Уголок одежды, может быть, зуб…
– Три жемчужины, – наконец ответил Атто и украдкой взглянул на меня. – В виде венецианской маргаритки.
– Странная реликвия, – заметил Сфасчиамонти.
– Они происходят из сияющих одежд, которые были на Деве Марии в день ее явления на горе Кармель, – пояснил Атто с самым невинным видом, однако удивленный сбир не уловил иронии. – Этого вам достаточно?
– Конечно, – ответил Сфасчиамонти, потихоньку успокаиваясь. – Я бы сказал… Да, начнем с подзорной трубы.
– С подзорной трубы? Но для меня это далеко не главное! – запротестовал Атто.
– Для вас – да, но для других она может быть интересным предметом, который можно продать по хорошей цене. Кроме того, ее не так уж легко незаметно передать кому-нибудь. Наоборот, реликвию и ваш политический документ опознать гораздо труднее. Гот, кто не знает содержания, посчитает этот трактатик стопкой бумаг, не имеющих никакой ценности. Он может попасть в руки Человека, который… ну, не такой, как вы.
– Что вы имеете в виду? – спросил Бюва.
– На каком языке написан ваш документ?
– На французском, – ответил Атто, помедлив.
– Его мог украсть человек, который и по-итальянски читать-то не умеет, не говоря уже о французском языке. И поэтому он не имеет ни малейшего понятия о том, что держит в руках.
– Тогда он не искал бы мою книжку там внизу, – возразил Атто, показав на место, откуда был снят паркет.
– Не скажите. Он мог найти тайник случайно, а тщательность, с какой был спрятан документ, могла вызвать любопытство. Не имеет смысла строить предположения, сначала надо найти вещи.
– Итак, что мы будем делать?
– Вы знаете, что делает хороший адвокат, если арестована целая банда преступников? – спросил Сфасчиамонти.
– И что же он делает?
– Он поручает защиту главаря банды своему помощнику, а сам берется защищать любого другого члена банды. Тогда судья по уголовным делам не сможет определить, кто тут крупная рыба. Мы поступим так же: сделаем вид, что хотим найти подзорную трубу. Асами тем временем будем искать вашу книжечку.
– А как нам это сделать?
– Обычно начинают с тех, кто торгует крадеными вещами. Я знаю некоторых, кто ведет себя прилично. Если ваши вещи попали к ним, то они, возможно, помогут мне. Но это не факт. Придется поторговаться.
– Поторговаться? Если речь идет о том, чтобы заплатить немного денег, я согласен взять это на себя. Но ради бога, я же не могу показаться в обществе людей с плохой репутацией. Здесь много кардиналов, у меня есть связи…
– Как хотите, – вежливо, но решительно закрыл тему Сфасчиамонти. – Этим могу заняться я. Ты, парень, мог бы сопровождать меня. Тот, кто ворует, не любит долго держать украденное у себя. Именно хорошие вещи исчезают в первую очередь. Надо начинать как можно раньше.
– Когда?
– Сейчас.
Вот так и вышло, что я лучше познакомился с тройственной и воистину уникальной натурой Сфасчиамонти. Его характерные ругательства, когда он клялся оружием и военным снаряжением любого рода, позволяли составить о нем мнение как о хвастуне, выдающем себя за важного человека, на что намекала и его фамилия. Однако, когда он говорил о черретанах, его спесь улетучивалась, уступая место лихорадочному беспокойству, и большой толстый сбир начинал опасаться первого попавшегося на дороге нищего старика, как это произошло на Пьяцца Фиаммета. Когда в конце концов речь пошла о расследовании конкретного дела, а не о противодействии непонятной угрозе, например черретанам, он превратился в умелого стражника: немногословного, последовательного и хладнокровного. Это он доказал уже во время расследования нападения на Гавера; подобным же образом, решительно и хладнокровно, он вел себя на месте похищения материалов Атто. Он отказался от подробных расспросов об украденных документах, однако укрепил Атто в совершенно невероятном предположении, будто бы между смертью Гавера и кражей в комнате Атто нет никакой связи. Несомненно, дела могли обстоять иначе, однако сбир (которого работа на кардинала Спаду превратила, так сказать, в частного жандарма) дал понять, что его интересует не истинное положение вещей, а то, как он может преподнести их с пользой для тех, кто дал ему задание.
В данный момент невозможно было сказать, какая из трех натур (хвастливая, боязливая или проницательная) больше всего соответствовала настоящему Сфасчиамонти. Однако я предполагал, что рано или поздно все равно узнаю.
А пока что Сфасчиамонти предложил Атто свое молчание и помощь, кстати в ночное время, когда все уже спали. Атто знал, что, Как и молчание, за которое он заплатил мне, это имело соразмерную цену.
* * *
Итак, мы с Сфасчиамонти поспешно отправились в путь, распрощавшись с Атто и его секретарем. Поскольку я не успевал явиться па свидание к Клоридии, то попросил Бюва предупредить ее об этом. В душе я молился о том, чтобы она не очень беспокоилась, и поневоле оттягивал момент, когда узнаю от нее новости, которые собрали ее женщины.
Под покровом ночи мы тихо выскользнули из виллы. После пережитых мрачных событий (убийства, кражи) звездный купол неба уже не казался мне приветливым, он выглядел угрожающе натянутым над нашими беззащитными головами. Сбир приказал одному из своих помощников оседлать двух лошадей и помог мне взобраться на одну из них (я никогда не был великим наездником).
Мы тотчас же направились по дороге, ведущей в центральную часть города. Я ехал за сбиром к неизвестной цели. Лошадь Сфасчиамонти, вынужденная нести столь тучного всадника, плелась не быстрее моей. Мы спускались по дороге Порта Сан-Панкрацио, а слева от нас открывался величественный вид города. В тусклом свете луны виднелись лишь очертания крыш, колоколен и куполов церквей. Их можно было угадать только по слабо освещенным окнам и чердакам – это была некая дерзкая игра в прятки с моим зрением и с памятью, запечатлевшей этот великолепный вид днем.
Мы свернули влево на Пьяцца деле Форначи, затем оставили справа Порта Сеттиньяно, чтобы быстро продвинуться в направлении Понте Систо. Здесь здания и жилые дома отступали назад, снова открывая вид на Тибр, на его русло, желтое и болотистое вблизи берегов и, наоборот, зелено-голубое посредине, с многочисленными богатыми рыбой отмелями.
Мы пересекли Пьяццу дела Тринита деи Пеллегрини и очутились у Пьяцца Сан-Карло. Вокруг стояла полная темнота, освещаемая только искрами от ударов копыт наших коней по брусчатке, которые эхом разносились по переулкам. Лишь в немногих окнах в этот ночной час горели свечные огарки – может быть, это молодые матери заканчивали последнюю работу дня.
За одним из этих скромных окон и находилась наша цель.
– Мы на месте, – объявил Сфасчиамонти, слез с коня и показал на маленькую дверь. – Но я полагаюсь на тебя: ты тут не был никогда. Наш человек здесь инкогнито. Никто не знает, что он спит в этом доме. Священник тоже делает вид, что он не в курсе дела, когда наносит сюда пасхальный визит. Он принимает пару скудо в качестве подарка, а за это церковная приходская книга остается чистой.
– А кому мы тут нанесем визит? – спросил я, сползая вниз со своей лошади.
– Ну, «нанести визит» – это не совсем подходящее выражение. О визитах предупреждают заранее или их ожидают. А это – сюрприз, клянусь всеми мушкетами Гессена! Ха-ха! – засмеялся он.
Он стал перед входом, засунул большой палец руки за пояс И как-то странно выпятил свое огромное брюхо, делая при этом ритмичные выдохи, словно собираясь выдавить дверь животом. Он постучал. Прошло несколько секунд. Затем я услышал, как щелкнул замок, заскрипели дверные петли.
– Кто там? – послышался недоверчивый голос, по которому я не смог бы определить, кто находится за дверью – мужчина или женщина.
– Открывай, это я, Сфасчиамонти.
Перед нами появилась не одна из тех нежных молодых матерей, которую я нарисовал в своем воображении, а горбатая уродливая старуха. Как позже пояснил мне сбир, наш человек снимал у нее квартиру. Старуха даже не пыталась протестовать по поводу того, что мы явились в такой поздний час: видимо, она знала моего спутника и сообразила, что дискуссий тот не потерпит. Лишь увидев, что мы собираемся подняться по лестнице в верхнюю комнату, она попробовала оказать слабое сопротивление:
– Но он спит…
– Вот именно, – ответил Сфасчиамонти, взял у нее свечу из рук, чтобы освещать нам дорогу, и оставил бедную женщину в темноте. Мы поднялись на два лестничных марша и попали в коридор, упиравшийся в закрытую дверь. Пламя свечи, которую сбир передал мне, отбрасывало на наши лица зловещие тени.
Мы постучали в дверь. Ни звука.
– Он не спит, иначе бы ответил. Один глазу него всегда бодрствует, – прошептал мой напарник. – Это Сфасчиамонти, открой!
Мы подождали еще минуту. Ключ повернулся в замке. Дверь чуть-чуть открылась, образовав щель.
– В чем дело?
Сбир был прав. Съемщик этой комнаты был на ногах и одет, а в щель он просунул только нос. Изнутри пробивался слабый свет. Несмотря на скудное освещение, я хорошо мог рассмотреть его черты: мышиный нос, длинный и распухший, над ним пара маленьких черных глаз под густыми черными бровями. Маленький уродливый кривой ротик, из которого капала слюна, открывал ряд неровных желтых, как у кролика, зубов.
– Впусти нас, Мальтиец.
Человечек, который отзывался на это странное имя (обязанное своим происхождением тому, что он был родом с острова Мальта), сел на табуретку, не приглашая и нас сесть, что мы, однако, все же сделали, причем за неимением лучшего места уселись прямо к нему на кровать. Он зажег третью свечу, вследствие чего комната заполнилась светом и стала меньше похожей на пещеру. Я быстро осмотрелся. Комнатушка на самом деле была убогой, вся ее мебель состояла из кровати, на которой мы сидели, табуретки, на которой сидел наш хозяин, столика, шкафа, сундука и нескольких старых ящиков, в углу лежала куча старых бумаг. Мальтиец, похоже, очень нервничал. Он сидел, согнувшись и теребя пуговицу на рубашке, глазки его бегали по сторонам. Очевидно, наш визит напугал его и он надеялся, что мы исчезнем как можно быстрее. Из разговора я заключил, что их знакомство с моим спутником носит многолетний характер и у каждого с самого начала своя определенная роль: один из них – тот, кто бьет, а другой – тот, кого бьют.
– Мы помогаем одному человеку высокого чина, французскому аббату. У него украли кое-какие вещи, которые ему очень дороги. Он – гость на вилле Спада. Ты знаешь что-нибудь об этом?
– Вилла Спада у ворот Сан-Панкрацио, понятно. Она принадлежит Спаде.
– Не притворяйся дураком. Я спросил тебя, знаешь ли ты что-нибудь о краже.
Мальтиец бросил взгляд на меня, затем вопросительно посмотрел на моего спутника.
– Это друг, – успокоил его Сфасчиамонти, – считай, что его здесь нет.
Мальтиец молчал. Затем покачал головой.
– Я ничего не знаю.
– У него украли одну вещь, которую он непременно хочет получить назад. Подзорную трубу.
– Я ничего не знаю и никого не видел. Я весь день просидел тут.
– Обворованный французский аббат готов заплатить, чтобы получить свою собственность обратно. Я повторяю: она очень много для него значит.
– Извини, если бы я что-то знал, то сказал бы тебе. Я правда ничего не слышал.
Мы расстроились, но не стали дальше настаивать: искаженное страхом мышиное личико нашего собеседника, казалось, излучает нечто похожее на честность. Мы поднялись.
– Что ж, придется мне, наверное, спросить монсиньора Паллавичини, – вскользь заметил Сфасчиамонти. – Буду просить его выслушать меня. Кстати, он как раз был на ужине на вилле Спада.
Имя губернатора Рима произвело должное впечатление. Мы уже хотели уходить, как вопрос Мальтийца заставил нас остановиться на пороге:
– Сфасчиамонти, а что такое подзорная труба?
Значит, наш хозяин не знал, что такое подзорная труба. Мы ему объяснили, что это похожий на трубу оптический прибор с линзами, с помощью которых можно рассматривать предметы, как близкие, так и удаленные. Описание Сфасчиамонти было весьма примитивным и неясным, и мне пришлось помогать ему. Наконец Мальтиец признался: был такой человек, который кое-что мог знать об этом.
– Это тот, кто покупает всякие необычные вещи, которыми трудно торговать: антиквариат, разные инструменты. И он явно очень любит реликвии. Сейчас, в святой год, он здорово разбогател: Я слышал, что торговля у него идет бойко. У него есть сообщники, которые ведут переговоры вместо него, но его самого никогда не видели. Почему – не знает никто, может, он живет не в городе. Я ни разу не имел с ним дела. Его называют дер Тойче.[32]32
Der Teutsche – немец (старонем.)
[Закрыть]
У Сфасчиамонти дернулась щека, выдав его волнение.
– Я знаю, что он недавно купил что-то такое, похожее на подзорную трубу, которую вы ищете, – продолжал Мальтиец. – Аппарат с линзами, которые можно двигать, чтобы видеть вещи увеличенными или уменьшенными, я точно не знаю.
Сфасчиамонти кивнул: это был правильный след.
– Я не помню, кто мне сказал, – заметил Мальтиец, – но кажется, мне известно, кто купил эту штуку для него. Его зовут Кьяварино.
– Этого я знаю, – бросил Сфасчиамонти.
Пять минут спустя мы уже были на улице и отправлялись на поиски таинственных особ, которых нам назвал скупщик краденого. Сфасчиамонти посылал проклятия на голову своего информатора.
– Я ничего не знаю, ничего не знаю… Еще как знает! Только услышал имя губернатора, как тут же струсил и спросил, что такое подзорная труба.
– Он что, действительно этого не знал?
– Такие люди, как Мальтиец, – это подонки. Они скупают краденое за два гроша и продают другим. Ничего другого не умеют. Они отличаются только тем, что берут на себя риск первыми скупать вещи после кражи. Поэтому их часто считают заказчиками, но они таковыми не являются. А те, кто скупают у них, имеют более тонкое чутье на ценные вещи. Кьяварино совсем другого пошиба, он хорошо известен в преступном мире. Профессиональный убийца и вор.
Мне запомнилось выражение лица сбира, когда Мальтиец назвал имя заказчика – Кьяварино.
– A der Teutsche? Немец? Вы о нем раньше слышали?
– Конечно. О нем говорят уже столетия, – ответил Сфасчиамонти. – И особенно сейчас, в святой год…
– И что же про него говорят?
– Никто не знает, существует ли он вообще. Говорят, что он принадлежит к черретанам. Другие утверждают, что der Teutsche выдумали мы, сбиры, чтобы было на кого свалить вину, когда не удается найти виновных.
– А это правда?
– Какое там! – возмутился он. – Я думаю, der Teutsche в действительности существует, как существуют и черретаны. Только все дело в том, что никто по-настоящему не заинтересован найти его.
– Почему?
– Наверное, он оказал какую-то услугу высокопоставленным особам. Таков Рим. Он не должен быть ни слишком чистым, ни слишком грязным. Сбирам и губернатору надо показать, что они заботятся о чистоте, иначе зачем они нужны? Но грязь тоже должна быть, настоящая большая грязь, – сказал он, смеясь. – И, кроме того, ты сам видел, как легко отделался Мальтиец. Если украли что-то у влиятельной особы, он тут как тут и всегда готов помочь. В ответ на услугу губернатор не трогает его, хотя точно знает, где живет Мальтиец, и может арестовать его в любой момент.
К моим недавним размышлениям о Сфасчиамонти присоединилось еще одно. Он не боялся называть вещи своими именами (и у меня будут доказательства этого), когда речь шла о подлом или малопочтенном поведении своих коллег и даже губернатора. Конечно, некоторые могли бы посчитать его плохим стражем общественного порядка, поскольку он не служил тысячелетним институциям святой матери Церкви верно и преданно. Но я так не думал. Если он был в состоянии видеть зло там, где оно было, и признавал это, пусть даже в доверительной форме, как сейчас в разговоре со мной, то это признак того, что он склонен к честности и прямолинейности. Грубости, необходимой для таких операций, как та, что мы сейчас проводили, у него тоже хватало. С самого начала он откровенно сказал мне, что хотел наконец заняться расследованием деятельности черретан, но, конечно же, не нашел понимания у своих коллег полицейских и губернатора.
Если же он и вел переговоры с известными преступниками, например с Мальтийцем или, возможно, с Кьяварино, то это было частью его работы. «Самое главное, – сказал я себе, – что в глубине своего сердца он честный человек». И лишь намного позже мне довелось узнать, что мои рассуждения, с одной стороны, были совершенно правильными, но с другой – глубоко ошибочными.
По дороге мне бросилось в глаза, что Сфасчиамонти, который только что с большой отвагой проник к скупщику краденого, начал все чаще озираться вокруг. Мы добрались до Пьяцца Монтанара, затем свернули направо, в маленький переулок.
– Здесь.
Это был небольшой двухэтажный домик, обитатели которого, похоже, уже спали глубоким сном. Мы остановились перед входными дверями и постучали, следуя указаниям Мальтийца: три раза громко, три раза тихо, затем подождали и снова трижды громко постучали.
Никто как будто не подходил к дверям, но вдруг мы услышали чей-то приглушенный голос:
– Да?
– Мы ищем Кьяварино.
Нас оставили ждать на улице, не дав понять, выйдет ли к нам особа, которую мы ищем, и вообще услышали ли нашу просьбу.
– Кто ищет его среди ночи? – прозвучал наконец другой голос.
– Друзья.
– Тогда говорите.
Похоже, нужный нам человек находился за дверью, но, кажется, не собирался открывать ее.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?