Читать книгу "Челябинск. Любимых не выбирают"

Александр Олексюк. Про одну городскую легенду

В Челябинске долго ходила история, будто пленные немцы построили Восьмую городскую больницу в форме свастики, а руководил ими немецкий архитектор по имени Йозеф Штельмахер. Тоже, разумеется, пленный.

«Мой брат, когда в лесничестве работал, на вертолете пролетал над ЧТЗ. Истинно говорю вам – в виде свастики больница! С земли-то оно, понятно дело, не видно, а с воздуха – прямо как на фашистских флагах», – говорил какой-нибудь увлеченный теориями заговоров братец другому, не менее увлеченному товарищу.

Досужие горожане, наслушавшись сказок, задумчиво бродили по больничному дворику, огибая кирпичные стены, в попытке сосчитать количество прямых углов-поворотов. Они надеялись, что их окажется двадцать, как если бы в советском городе-миллионнике кто-то в самом деле выстроил эдакий наци-зиккурат.

В девяностые годы туда приходили юноши с короткими стрижками. Юноши пили, юноши пошатываясь ковыляли вдоль кирпичных стен и считали, считали, считали. Углов, разумеется, оказывалось двадцать. Всегда.

Смешно – это сейчас среди правых модно качаться и кушать протеин с куриной грудкой, а в 1999 году такой ерундой заморачивались немногие. Некоторым нравилось, конечно, делать становую тягу в подвальной качалке, но куда интереснее накатить шнапсу и пойти углы щупать. Чем больше выпьешь, тем больше шансов, что повороты старого здания сойдутся в точке вселенской полночи.

Сидя на задворках богадельни, можно было порассуждать в духе, что старый плут Йозеф Штельмахер зашифровал на медгородке вход, через который в Вальгаллу можно попасть не умирая, а влететь туда прямо сходу: в безразмерном бомбере, с початой полторашкой пива «Челябинское живое». Оттого-то многие юные фанаты Третьего Рейха устраивали экспедиции Аненербе, а затем, размахивая руками, рассказывали неофитам о насчитанном: «Двадцать углов, точно двадцать!»

Однако уже к нулевым легенда о свастике была разрушена: появились различные картографические сервисы, и всем стало ясно, что таинственный брат из лесничества никуда не летал, а Йозеф Штельмахер – просто звучные имя и фамилия. Любой желающий мог посмотреть на здание с высоты и понять, что свастику она напоминают весьма отдаленно. Впрочем, к этому времени и конъюнктура сменилась: люди перестали на коленке рисовать листовки «Перун жаждет крови», копировать с дискет «Речи Варга» и «Удар русских богов», позабыли и о больнице. Хотя, говорят, по ее территории до сих пор ходит какой-то усатый дядька, считает углы и разыскивает портал в Вальгаллу, а на все вопросы отвечает: «Это евреи интернет придумали. Естественно, что они там правды никогда не расскажут. Нашли дураков, ха!».

Олег Чернышев. Деревянный трамвай

В это трудно поверить, но в Челябинске когда-то были деревянные трамваи. Не в прямом смысле. Каркас, колесные тележки Беккера – они металлические, Мытищинские вагоны «Ф» – фонарные. А вот двери, рамы – из ценных пород дерева.

Выйти можно было на ходу. Открыть и просто спрыгнуть с подножки. В таком трамвае ездили Шарапов и Жеглов, когда ловили за руку карманника Кирпича.

Со временем моторные вагоны переделали в грузовые. Возили ремонтные бригады, рельсы. Женщины в желтых жилетах с лопатой в одной руке, шпалой в другой, кувалдой в третьей. Кольцо было у Военкомата на Воровского.

Я садился в такой вагон на остановке «Челябстрой», где сейчас Минсоцразвития. Зима, семь утра, морозяка под тридцать. Мне ехать шестым маршрутом на тренировку волейболистов-школьников в спортзал ЧТЗ, что у «Кировца». В пути – тридцать минут без отопления. Ничего, привычно. Втиснулся. Тусклые лампочки освещают забитый людьми вагон. Повизгивают рельсы. Тихие разговоры. Едут, похоже, на ЧТЗ.

– Как в этом месяце?

– Да триста вышло. Нормально. Внеурочных четыре, два выходных. Вагранка плавит новая без ремонтов.

– А у нас на сборке меньше. Коробки не подвезли. Дурика валяли три смены. На складе. Подметали.

– Как порыбачил в выходной?

– Ничего. На Смолино в ночь. На пирог, на жареху хватило.

Проехали Комсомольскую площадь. Следующая остановка – моя…

Прошло десять лет. Канул в лету барачный поселок «Челябстрой», что за Горбольницей. Растворился во времени шестнадцатый квартал – «Шешначик». Местные пацаны свезли своих голубей-сизарей на барахолку у Ветлечебницы. Только изредка от «Колюхи» в облаке пара и дыма пыхтел местный паровоз с зерновыми вагонами до Мелькомбината. Новенький асфальт улицы маршала Блюхера теперь начинался от улицы генерала Доватора. По центру уложили рельсы шестого маршрута. Разобрали на улице Воровского и перенесли на улицу того же маршала Блюхера. Трамвайное кольцо на радость больным и врачам сделали у Медгородка.

Кинг Конг мертв

Первое мое знакомство со спойлером произошло в 1988 году. Мне тогда было 15 лет. Я не знал, что такое спойлер… и я не нашел в себе силы остановить рот говорящего.

А было так.

В восьмидесятых мы, как уже было сказано, не вылезали из кинотеатров. Появились лишние 25 или 50 копеек – вперед в кино! Смотрели все подряд: и советские детективы, и комедии, и редкие для нашего экрана порезанные цензурными ножницами американские фильмы – «К сокровищам авиакатастрофы», например, или «Ангар 18».

Но в конце десятилетия произошел настоящий переворот. Однажды летом на заборах Челябинска появились рисованные руками местных сальвадоров афиши фильма «Кинг Конг». Премьера анонсировалась на август 88-го, а билеты появились в кассе в июле.

Как только был объявлен старт продаж, я и мой двоюродный брат, выклянчив у родителей три рубля, тут же бросились в кассу кинотеатра «Урал». Я думал, что налетим и купим лучшие места без проблем.

Черта с два!

Очередь тянулась от касс до остановки троллейбуса на улице Воровского. Такой очереди я не видел никогда – даже за жизненно важными товарами! Я понял, что на наших глазах свершается культурная революция, что мы вступаем в какую-то новую эпоху, что этот день нашего стояния в очереди обязательно войдет в историю (по крайней мере, в историю нашей юности). Я тогда не знал, что фильму уже двенадцать лет и весь мир его давно посмотрел. Для нас это был прыжок в распахнутое окно.

В общем, мы с братом дошли. Простояв часа полтора, смогли взять билеты только на конец августа. То есть стоявшие в очереди перед нами раскупили «Конга» уже на месяц вперед.

Не могу описать этого счастья. У нас на руках было два билета. Впереди – три недели ожидания чуда!

А потом в гости приехал еще один наш двоюродный брат, который вместе с семьей прожил несколько лет в Венгрии (у него папа был военным летчиком). И как-то за ужином мы ему похвалились, что нам привезут «Кинг Конга». Нас распирало от гордости. На что братишка ответил, что в Венгрии его давно показали…

…а потом мы просто не смогли его заткнуть.

ОН ВЫДАЛ НАМ ВСЁ!!! Рассказал, как обезьяну найдут на острове, как ее поймают, как ее грохнут… и как он сам плакал.

Это было чудовищное по своей силе разочарование.

Нам всем уже под пятьдесят, брата я люблю по-прежнему, хотя вижу его раз в год (он живет в Москве), но за спойлеры с тех пор готов расстреливать на месте.

И закрывая киношную тему…

Первое видео

Тем же летом 1988 года свершилась еще одна маленькая революция. В Челябинске по адресу проспект Ленина, 73 появился первый в стране официальный видеосалон. «Официальный» – потому что патронировало его городское управление культуры, и работал он не в подвале с маленьким телевизором и двумя рядами колченогих стульев, а в отличном комфортном зале с большим экраном.

Зал на пятьдесят мест с подъемом чуть ли не в сорок пять градусов (невиданный для кинотеатров обзор), мягкие и глубокие «самолетные» кресла, большой монитор в половину стены (именно монитор, а не белая простыня) и видеопроектор. Все было сделано как-то очень по-буржуйски, только объемного звука не хватало. В просторном холле миловидные девушки в белых блузках предлагали мороженое и напитки, в отдельных комнатах собирались для индивидуального просмотра небольшие компании, а особо продвинутые киноманы могли взять кассеты домой напрокат.

Показывали в этом чудесном официальном очаге культуры пиратские копии в переводах все тех же неутомимых Гаврилова, Михалева и Володарского. Первый фильм, который я там посмотрел (вообще первый «видик» в жизни) – «Индиана Джонс и храм судьбы». После всего, что мы видели в обычных кинотеатрах, это была далекая-далекая галактика. Я ходил под впечатлением целую неделю.

А еще в салоне эксклюзивно прокатывали «Маленькую Веру», еще не добравшуюся до официальной премьеры. Я посмотрел ее одним из первых в Челябинске. Помню, ошарашенный притащил на другой сеанс младшего брата, но девушка на контроле его не пустила – внешне он совсем уж не тянул на шестнадцать, как я.

Пару лет я не вылезал из этого видеосалона, хотя билеты стоили гораздо дороже, чем в обычном кино. Коппола, Спилберг, Кэмерон, Скотт – всех впервые увидел именно там.

С наступлением эпохи домашних видеомагнитофонов точка захирела. Позже в этом помещении открывались и закрывались магазины («Голованов», например), а теперь там сидит банк.

Крутое у нас было управление культуры в конце восьмидесятых.

Дарья Калинкина. А у меня велосипед!

Мне было шесть, когда однажды весной моя семья переехала в Челябинск и поселилась в пятиэтажке на въезде в Металлургический район – на Черкасской, 10.

Наш двор казался мне раем: море зелени, поле одуванчиков, гигантские тополя – листья у них как лопухи. В окно заглядывали цветущие ветки яблони-ранетки. Через дорогу – берег Миасса, заросший ракитой и вербой. Правда, на реку детям путь заказан.

Центр двора занимала асфальтированная площадка. Зимой она превращалась в ледовый городок. Осенью становилась местом проведения Ярмарки Урожая, где все желающие продавали-покупали сладости, солености, вкусности и то, что сегодня называется хэнд-мейдом, а тогда называлось рукоделием. Весной и летом, конечно, это территория детских и спортивных игр.

С собой во двор надо было выносить или мяч, или велосипед, или резинки и скакалки для прыжков. И, конечно, не забыть ключ на шею на красивой тесемке.

Ребенком я была активным, шумным, с обостренным чувством справедливости и желанием выделиться. Все время попадала в дурацкие истории и получила от взрослых прозвище Стрекоза.

Один день прочно держится в моей памяти. Неожиданно я оказалась обладателем несметных сокровищ. Соседи наши, получив в наследство древнюю дачу, обнаружили на чердаке раритетный велосипед годов, наверное, тридцатых: трехколесный, но «взрослого» размера. Переднее колесо огромное, два колеса маленьких, на руле мелодичный звонок. Велосипед оказался относительно исправным и был подарен мне. С того же чердака мне презентовали платья и шляпы, такие же древние и шикарные.

И вот, нацепив платье и шляпу и сразу став похожей на мою любимую Пеппи Длинныйчулок, сопя и ворча, со страшным грохотом я поволокла вниз по лестнице с третьего этажа свое раритетище. Еле вытащила его из подъезда.

Тут вынуждена сделать отступление. Мои родители – преподаватели. Они часто выступали с лекциями от общества «Знание»: то на заводе про охрану труда рассказывали, то в сельском клубе о планах мирового пролетариата вещали, а то и во дворе напоминали о вреде пьянства, как в тот памятный день…

И вот папенька мой стоял на сцене и хорошо поставленным преподавательским голосом держал речь о такой страшной беде, как алкоголь. Перед ним сидело множество слушателей. В первых рядах сознательные граждане даже задавали вопросы. Те же, кто находился подальше от лектора, под шумок расстелили газетку, поставили бутылочку и закусочку и радовались жизни, как могли. Это была наглядная иллюстрация к словам Крылова «А Васька слушает, да ест».

И тут я нарушила всеобщее чувство благости. С грохотом распахнула двери подъезда, уселась на огромный антикварный велосипед, и сначала с трудом, а потом все ускоряясь, покатила по двору, неистово звеня! Шляпа сползла на затылок, платье развевалось, педали крутились со страшным скрипом, но я мчалась на велосипеде – первый раз в жизни!

Выпивавшие слушатели из последних рядов повскакивали со своих мест, чуть не уронив драгоценные бутылочки, и загомонили вместе с сознательными гражданами из первых рядов: «А? Где? Это что?! Стрекоза учудила? Твоя Стрекоза-то?».

Последняя фраза относилась к моему родителю. Папенька, вздохнув, слез с трибуны и присоединился к толпе зрителей. Каждый высказывал предположения, что это за агрегат, откуда это взялось, и когда же этот скрипящий тарантас развалится?

С той минуты я точно знаю, как ощущается счастье: летишь в невесомости, скорость огромная, не различаешь лиц, звуки сливаются в один гул, и чувствуешь только свободу, как будто у тебя нет тела, а только душа. В жизни я испытывала это еще не раз, но именно этот день олицетворял мое счастливое солнечное детство.

Велосипед прекрасно пережил целое лето – просто стоял во дворе, все катались на нем по очереди. Любой, кто умел, сразу подтягивал цепь или смазывал колесо, только попроси.

Осенью велосипед исчез. Я рассказывала детям, что он, наверное, ожил и сам собой уехал в путешествие во Францию, и теперь катается по дорогам Прованса. Эти сказочные фантазии помогли мне смириться с пропажей старинного раритета.

Рисунок Дарьи Калинкиной

Кусь – не трусь!

Есть собаки, которые совсем не друзья человека. Одна такая попалась мне в уже упомянутом выше поселке Бабушкино. Напомню, что поселок был старый, плохо освещенный, и если ты возвращался из Центра эстетического воспитания поздним вечером, то нужно было готовиться вляпаться во что-нибудь. Вот я и вляпался.

Случилось это аккурат в памятный трагический день 11 сентября 2001 года, когда в Нью-Йорке рухнули башни-близнецы Всемирного торгового центра. Поначалу мы с ребятами сидели в студии в Центре и, ошарашенные, слушали экстренные выпуски новостей по радио. Когда стемнело, я отправился домой. Путь к остановке на улице Братьев Кашириных лежал через квартал одноэтажных избушек с одним единственным фонарем. Я шел, засунув руки в карманы, глядел себе под ноги и обдумывал услышанное.

Дворовую беспородную псину довольно приличных габаритов я разглядел метров за пятьдесят. Я и раньше ее встречал – в таких поселках в порядке вещей выпускать животину бегать по улице, – но до сих пор она не особо напрягала. Однако в тот вечер что-то во мне дрогнуло. Представьте: поздний вечер, темнота, частный поселок, ни души вокруг, и прямо по курсу крупный пёс…

Я, признаться, никогда не был фанатом собак, с детства держал дома только котов, поэтому мои познания в области безопасности «общения» с бродягами ограничивались общими тезисами: не стоит поворачиваться к ним спиной и пытаться бежать, а нужно, напротив, двигаться прямо на них. Да, и еще я слышал, что собаки чуют запах страха и реагируют на него довольно нервно, а у меня вечером 11 сентября 2001 года адреналин просто зашкаливал.

Расстояние между нами сокращалось. Пёс не выказывал признаков агрессии. Вынюхивал что-то на земле и вроде бы не обращал на меня ни малейшего внимания. Оставалось буквально несколько метров, и я уж подумал, что проскочу мимо этой помеси немецкой овчарки и какого-то уличного обалдуя без родословной. Но нет.

Не знаю, может, от меня за версту несло ужасом; может, пёс был голодный и злой; может, хозяин пинком выгнал его из дома… В общем, какие мысли крутились в этой ушастой голове – большая загадка, но, поравнявшись со мной, собакен сделал молниеносный рывок и со всей страстью хватанул меня за ногу ниже колена. Чуток прижал, отпустил… и спокойно поковылял дальше. «А чо? Я ничо. Иду себе мимо».

Гад!

Описывать свои моральные и физические страдания не стану. Скажу лишь, что дома я обработал рану, забинтовал и всё оставшееся время наблюдал телетрансляцию из Нью-Йорка. Кому-то в тот день не повезло больше, чем мне. Через четыре дня, прихрамывая, я отработал с командой радио «Олимп» большой концерт на площади Революции в честь Дня города. Далее вернулся к своей обычной рутине. В общем, инцидент с укусом плавно уплывал в туманное прошлое.

Я и сейчас бы не стал заострять на этом внимание (кого из нас не кусали и не царапали?), но тот день я запомнил на всю жизнь. Я понял, что мужчины трусоваты и малодушны в плане отношения к своему здоровью. Черт меня дернул через неделю после укуса поинтересоваться, что мне может угрожать. Нагуглил на свою голову: обязательны были укол в течение суток и вакцинация в течение еще трех месяцев, иначе, если собачка не привита и нездорова, возможна страшная смерть. Бешенство неизлечимо.

Думаете, я вприпрыжку побежал в больницу? Нет. Я с ужасом ожидал развязки. Вам, наверно, сейчас смешно, а мне тогда было ой как не до смеха. Я понимал, что проявляю все типичные признаки мужского идиотизма, но ничего не мог с собой поделать.

Тяжелый груз упал с моих плеч, когда однажды ясным днем я увидел ту самую собаку в том же переулке в Бабушкино. Барбос мирно отдыхал на солнышке, грыз косточку и смотрел на меня как на старого друга. Живой и здоровый… паршивец.

Роман Грибанов. Место силы – Университетский остров

О, земли южного песка…

О, пальмы, полные кокосов….

О, невозможная мечта…

Заласканный ветрами остров

Так-то эпиграф из песни группы «Лотос» про остров Борнео. То есть вообще не в тему. У нас хоть и дуют иногда ветра южные, но южноУРАЛЬСКИЕ. Поэтому звиняйте хлопцы, кокосов с пальмами нэма в Челябинске. А вот Остров есть! С тополями и ивами, бомжами и тропинками, усеянными битым бутылочным стеклом, со своими загадками, тайнами, мифами и романтическими историями.

Когда я учился на филологическом факультете Челябинского государственного университета, то наш гуманитарный (филфак и истфак) третий корпус как раз находился рядом с Островом, на берегу Миасса. И будучи студентами мы называли его – Остров Любви! Закончив филфак, просто – Университетский Остров. Откуда местные смишники (не журналисты, а именно «смишники», им бы только в цирке народ смИшить) взяли название «Заячий остров» или еще куда хуже «Собачий остров», я не знаю. Лично я такими словами по отношению к этому кусочку благословенной южноуральской земли выражаться не собираюсь. Так говорят лишь грубые и невоспитанные люди. Которых, увы, вокруг Острова подавляющее большинство.

А что поделать, ведь Остров – часть коренной челябинской рабочей глубинки. На западном берегу – «Кирсараи» (городской топоним конца 19-го века). На юге – «Аул», часть «Нижней Калинки» (топонимы 80-х годов ХХ века). Восточный берег частично выходит на «Шанхай» (топоним 30-х годов ХХ века). На севере – ЧГРЭС и ЧЭМК, две заводские площадки, сделавшие из захолустной Челябы – Город.

Причем Челяба-то сто лет назад толпами валила совсем на другой речной остров – тот, что на излучине Миасса возле современного цирка. Там работал первый городской синематограф (гордо именовавшийся электротеатром), играл духовой оркестр местной пожарной дружины, кружились в танце дамы и кавалеры. А Остров чуть ниже по течению был уделом пьянствующих гопников, обжигавших в начале века на городской окраине в дырявых сараях кирпичи.

Чуточку изменилась ситуация при Сталине, на берегу возле больницы радовал помогавшими строить и жить песнями сквер имени Челюскинцев (кто сейчас вспомнит, кто это такие?), а на Острове функционировала танцплощадка, куда ходили кадрить (танцевать и выделываться) зареченских девиц бравые парни с электростанции и ферросплавного завода (смотри фильм «Весна на Заречной улице»).

Все рухнуло в конце 60-х, когда по улице Российской запустили трамвай и на ЧЭМК народ начал ездить, а не ходить. Остров поглотили ивовые, тополиные, крапивные и одуванчиковые джунгли…

Когда я в первый раз был поражен Островом? Когда в школе нам объявили летнюю производственную практику и от «Теплотеха» до ЧЭМК мы шагали пешком, через Остров. Только что у тебя за спиной звенели «тройки» и «шестнадцатые», но сделал два шага – и ты в лесу. Загадочном. Таинственном. Волшебном. Каждый поход в ремонтно-механический цех ЧЭМК был для нас настоящим «мэджикал мистэри тур». Музыка Леннона накладывалась на вчера прочитанную книгу Крапивина, пока дойдешь до РМЦ – пол-острова оббежишь в поисках приключений!

Или, может быть, Остров заманил к себе на филфаке, когда мы предлагали первокурсницам прогуляться «в лес» и за поцелуй научить как «проходить Бента» или «сдавать Удлер» (добрейшие преподаватели зарубежной литературы, но сколько девчонок мы ими запугали – у-у-у). «В какой ещё лес?» – восклицала наивная простушка из Аргаяша, приехавшая набираться литературной премудрости на филфак. «В тополиные джу-у-унгли!» – загадочно хмурили брови мы и уводили девиц на Остров.

А может быть, я почувствовал это место силы пару лет назад, когда гуляли по Острову с местным поэтом Константином Рубинским и пивом. Мы тогда обнаружили посреди заросшей лопухами тропинки бетонный столб (остаток танцплощадки с 50-х годов), раскрасили его белой краской и расписали с четырех сторон строчками стихов любимых поэтов. Строфы Гумилева, Киплинга, Есенина и Высоцкого мы выписывали, взобравшись на двухметровую стремянку, чтобы ни один гадёныш не посмел их зачеркнуть. К сожалению, и прочитать высокие (во всех смыслах) строчки на столбе проходящим мимо людям можно только взобравшись на лестницу…

Зачем мы это сделали?

Это не мы. Остров так захотел.

…В лунную июльскую ночь, когда ивовые ветви Острова склоняются к волнам Миасса особенно низко, здесь можно встретить русалок. «Я Галя», – шепнула мне одна из них, когда я прошлым летом случайно забрел на Остров ночной порой. И только круги пошли по расписанной радужными (бензиновыми) разводами черной воде. Или это упала в речку допитая фляжка коньяка?

…а однажды мы причалили сюда на лодке. Гребли аж от самой плотины. Вы НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, как красиво выглядит Остров с воды! Тополиная кипень стоит стеной. Одуванчики сердито отстреливают белые стрелы по ветру. «Уфимка» бодро упирается в миасскую корягу, и я, «конкистадор в панцире железном», бросаю «радостно преследовать звезду» и прыгаю на землю (в грязь) обетованную. Остров.

…Мне кажется, что я не переехал из Челябинска в Сочи по единственной причине. Я не хочу расставаться с Островом. Точнее, это ОН не хочет, чтобы я уезжал.

Река Миасс и Остров. Фото: РГ