Читать книгу "Край непуганых"

Представить-то я это представил, но сейчас, на стадионе «Вымпел» города Край, мне пришлось нечто похожее испытать на себе.

Сначала был низкий звуковой удар, на который отреагировало все мое нутро – «ббууухх!!!». Сильно врезало по ушам. И сразу после этого я почувствовал спиной волну воздуха. Затем раздался треск, и откуда-то сверху и сзади посыпались мелкие осколки дерева и камня. Нас троих взрослых мужчин сбросило со скамейки вперед. Мальчишки же разом остановились как вкопанные. Кто-то в ужасе присел, обхватив голову руками, кто-то так и остался стоять, раскрыв рот. Сквозь гул в ушах я услышал, как визжат и вопят находившиеся на стадионе люди всех возрастов.

На несколько мгновений все стихло, но не успели мы подняться на ноги и осмотреться, как что-то у нас за спиной с грохотом стало рушиться и осыпаться.

Я обернулся.

Крайний правый сектор южной трибуны был разрушен. Куски бетона грудой валялись на земле, острыми шипами торчала арматура, подтрибунное пространство – там, где были какие-то кабинеты в два этажа – было разворочено. В целом все это выглядело так, словно гигантская лапа монстра одним рывком вырвала целый кусок из тела сопоставимого по размерам противника. Глупое сравнение, но я живо представил себе сцену из «Тихоокеанского рубежа» Гильермо Дель Торо.

На стадионе началась паника. Занимавшиеся подростки и немногочисленные взрослые носились вокруг и орали. На лицах – растерянность и непонимание.

То же самое выражение я увидел и у Крутова. Он стоял и смотрел на разрушенную трибуну. Он был парализован, хотя именно ему сейчас следовало взять ситуацию в свои руки.

Я не стал ждать, когда он придет в себя, бросился к разрушенной трибуне, попутно разгоняя толпу:

– Не подходите близко! Отойдите подальше!

Самое важное сейчас было выяснить, есть ли пострадавшие или, не дай бог, погибшие. Судя по характеру останков, в этой части трибун были какие-то технические помещения. Надеюсь, во время взрыва (или что это было?) они пустовали.

– Звоните всем службам! – крикнул я Крутову. Тот не отреагировал. – Эй, градоначальник!!! Звоните всем!!!

Мэр очнулся, будто ему влепили пощечину, схватился за телефон. Его перепуганный насмерть сынишка крутился рядом. Боковым зрением я заметил, как ко мне со всех ног несется Аня.

– Сережа! Что это?!

Я обхватил ее за плечи.

– Не подходи близко! Мало ли что, вдруг не до конца рвануло.

Испуг, суматоха, неприятие – этими словами можно было охарактеризовать состояние жителей Края, оказавшихся в это время на стадионе. Я мог представить, что они чувствуют. Мы-то, в Старом Мире, давно привыкли к новостям о взрывах и захватах заложников. Выпуски новостей – как сводки с фронта. А здесь все иначе. В муравейник кто-то бросил горящий уголек.

Крутов продолжал переговоры по телефону, мы с Аней в обнимку стояли недалеко от развалин, народ суетился, все ждали приезда специальных бригад. Вскоре со стороны улицы Пушкина донесся звук сирены, затем еще один. С южной стороны города к стадиону мчались машины скорой помощи.

– Подожди-ка минутку. – Я похлопал Аню по плечу и отошел к футбольному полю. Мне нужно было сделать очень важный звонок. Единственно правильный в данной ситуации.

Абонент долго не отвечал. Я уже хотел сбросить вызов, но он ответил:

– Слушаю тебя, мой фальшивый милицейский друг! – безмятежно проворковал Петровский.

Я не стал утруждать себя приветствием.

– Ты переступил черту, сволочь.

Такого выпада он явно не ожидал.

– Эээ, не понял.

– Все ты понял, не строй из себя целку. Я сначала не воспринял твои намерения всерьез. Ну, поглумишься, покуражишься и успокоишься. Ладно, заминировал ресторан, но ограбление магазина уже было слишком. А вот сейчас ты реально охренел!

Петровский молчал. Ни звука в трубке. Мне даже показалось, что связь прервалась.

– Алло, политтехнолог сраный!

Наконец он заговорил. Без тени самоуверенности и превосходства.

– Что случилось?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Выключи дебила!

– Можешь не верить, Сергей, но я не понимаю, о чем ты говоришь. Я ничего не предпринимал.

Теперь умолк я. Он меня озадачил. Все политтехнологи пройдохи, но не актеры. Я обернулся к развалинам трибуны, вокруг которых уже крутились спасатели. Автомобили специальных служб выстроились недалеко от беговой дорожки.

– Петровский, упаси тебя бог мне врать. Если это твоих рук дело, будешь гореть в аду, но сначала я сдеру с тебя кожу.

– Круглов, ты не на съемочной площадке, можешь мне внятно объяснить, что произошло?

«Ладно, – подумал я, – черт с тобой, поведусь».

– Взрыв на городском стадионе. Разрушена одна трибуна. Я нахожусь здесь, рвануло прямо у меня за спиной.

Пауза в трубке. Затем:

– Твою мать…

– Правдоподобно, Петровский.

– Жертвы есть?

– Не знаю. Спасатели только что приехали.

Петровский издал какой-то странный звук – не то стон, не то рык – сдобренный щедрыми и редкими ругательствами.

– Я здесь ни при чем.

– Ой ли!

– Сергей, послушай. Можешь считать меня циничной сволочью, но не до такой степени. Я не знаю, что произошло и кто это сделал. Может, это вообще взрыв какого-нибудь газового баллона.

– А если нет?

– Если нет, то у нас большие проблемы.

– У кого это «у нас»? Мы в разных командах.

– Да, ты прав, но если взрыв рукотворный и при этом я не имею к нему никакого отношения, то это значит, что в городе действует кто-то еще. И это уже проблема. В общем, нам с тобой надо встретиться. Я перезвоню.

Закончив разговор, я вернулся к Ане.

– Что-то не так? – спросила она.

– Нет, все в порядке.

– На тебе лица нет.

– На тебе тоже.

Спасатели оцепили место взрыва. Полицейские пытались оттеснить зевак подальше от периметра, но никто не спешил расходиться – детвора и взрослые кучковались на футбольном поле и беговых дорожках. Стоял запах гари и пыли.

– Может, уйдем? – предложила Аня. – Здесь нечем дышать.

– Поздно, – сказал я.

Я заметил, что от группы мужчин в штатском, собравшихся у края периметра, один отделился и направился ко мне. Это был мой давешний особист из губернского управления общественной безопасности. Подполковник Вершинин.

18. Невыездные

Есть такой замечательный актер – Кифер Сазерленд, сын Дональда Сазерленда, того, что играл президента Сноу в «Голодных играх». Блестящий драматический актер, красавчик, умница. А вот поди ж ты, за парой небольших исключений играет негодяев и ублюдков либо людей на грани. Как начал карьеру в юности плохишом, так до седин и безобразничает на экране.

Частенько наш брат-актер становится заложником амплуа. Что тому виной, Бог ведает: физиономия, мимика, прихоть ли режиссеров, не готовых разглядеть в Бармалее Доктора Айболита. Иногда бедолаги становятся заложниками одной роли на всю жизнь. Вот Михаил Кононов, например, навсегда остался Нестором Петровичем из «Большой перемены», что бы ни играл в будущем. Вечный мальчик, он до самой смерти ненавидел эту свою роль и жутко злился, когда ему о ней напоминали. С одной стороны, его можно понять – человеку всегда хочется расширить рамки своих возможностей, ступить на новую, неизведанную территорию. С другой, если за какую-то роль тебя любят миллионы людей, помалкивай в тряпочку и не груби поклонникам, благодари жизнь за то, что она тебе дала.

Об этом я думал, сидя в одном из тесных кабинетов городского управления полиции. Если не считать пары эпизодов в малозначительных фильмах, я всю жизнь играл ментов, ну а уж роль майора Косыгина принесла мне всенародную славу и любовь. Ох, сколько я допросов провел в похожих кабинетах, изображая то плохого мента, то хорошего! Клубы табачного дыма, бессонные ночи, негодяи всех мастей, сидящие по другую сторону стола. Мотор, стоп, снято! Еще дубль! Я провел в этих кабинетах для допросов чертову уйму съемочных дней и, кажется, проведу еще столько же (если смогу выбраться отсюда).

Но на этот раз в кабинете не было ни камер, ни осветителей, ни режиссеров, и миловидная ассистентка не щелкнет хлопушкой и не объявит номер кадра. Теперь я сидел по другую сторону стола и в реальной жизни.

Владислав Вершинин молчал, изучая мои документы – паспорт, трудовой договор со спортивной школой. С момента взрыва прошло два часа. Информация собиралась по крупицам, официально никакие версии еще не выдвигались. Пока спецы копошились на развалинах трибуны, Вершинин ненавязчиво предложил мне проехать до управления и поговорить в спокойной обстановке. Я не стал упираться – чему быть, того не миновать.

Время от времени подполковник принимал телефонные звонки, молча выслушивал доклады, делал пометки в записной книжке. Я покорно сидел напротив.

– Курите, если хотите.

Кажется, это была единственная за пятнадцать минут фраза, адресованная мне. Я воспользовался предложением.

– Скажите, товарищ… кхм, господин подполковник, в качестве кого я здесь?

Он оторвал взгляд от бумаг.

– Пока в качестве свидетеля.

– Почему пока? Вы меня в чем-то подозреваете?

Он снова опустил глаза. Типичный особист, холодный, выдержанный, вкрадчивый. Умеет подвесить интригу. В нашем сериале был похожий персонаж, его играл Витя Соколов. В жизни веселый и легкий на подъем, умевший протащить на съемочную площадку пару стекляшек с виски и щипавший ассистенток за филейные части, в кадре он превращался в иезуита, и не раз я замечал, что от его реплик у меня леденеет спина.

– «Пока» – потому что мне нужно кое-что понять. Надеюсь, вы мне поможете.

– С удовольствием, – с бравадой сказал я и выпустил под потолок струю дыма. – Но мы могли поболтать на свежем воздухе, прогуляться. Или вы любите эффекты?

Он снова ничего не ответил.

За стеклянными дверями кабинета продолжалась суета. До меня доносились громкие разговоры сотрудников управления, и не все услышанные мною слова были цензурные. «Бегайте, бегайте, служивые, – подумал я, – у вас впереди еще много веселых дней и ночей».

Впрочем, мне было не до смеха. Если они и впрямь присматриваются к моей персоне, последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

Вершинин откинулся на спинку стула, задумчиво потер нос.

– Вот ведь в чем штука, Сергей Николаевич. В последние три дня в некогда спокойном уголке России под названием Край происходят очень странные и даже пугающие вещи. И непостижимым для меня образом вы, писатель и путешественник, каждый раз оказываетесь в самом эпицентре. Можете как-то это объяснить?

Я хмыкнул. Уж если телерепортер Светлана заметила эту странную закономерность, то особисту стыдно было бы не обратить внимание.

Он ждал ответа, глядя на меня прищуренными глазами. Очевидно, он не курил (или бросил), и табачный дым создавал ему неудобства, но роль хорошего копа вынуждала терпеть.

– Объяснения у меня нет. Предлагаю списать на случайные совпадения.

– Для совпадения уж слишком, вы не находите?

Я покачал головой. Черта с два я с ним буду откровенничать, пусть сам ковыряется. Ничего у них на меня нет.

Вершинин вздохнул, тем самым подтверждая мою мысль. Он явно не знал, какой вопрос задать следующим. У него на руках лишь совпадения. В нашем Старом Мире, пожалуй, он нашел бы способ закрыть меня до выяснения личности, но тут ему приходилось следовать закону. А в глазах между тем сверкал хищный огонек.

– И все-таки, – продолжил он, – вы настаиваете на том, что оказались здесь в силу своих занятий – путешествия и все такое.

– Ну да.

– При этом вы блестяще владеете огнестрельным оружием. Подстрелить налетчика, использовав буквально долю секунды, – на это, знаете ли, не всякий обыватель способен. По неопытности вы могли просто разнести ему голову, но вы аккуратно царапнули плечо. Для дилетанта очень неплохо. Плюсуем сюда минирование ресторана, из-за которого я вынужден был оставить родной город и третьи сутки торчать здесь. Плюс сегодняшний взрыв… И везде вы рядом. Я не верю в совпадения.

Он брал меня на испуг. Но я слишком долго работаю в кино и просмотрел чертову уйму фильмов «об их жизни» и знаю, как себя вести.

– Подполковник, – твердо сказал я, – если у вас есть конкретные факты и доказательства того, что я оказался рядом во всех трех эпизодах не случайно, предъявите их прямо сейчас. Если их у вас нет – я пойду.

Я сделал вид, что собираюсь встать. Вершинин дрогнул. Точнее, перестал валять Ваньку.

– Я навел справки относительно вашего товарища, который сейчас находится в местной клинике…

Я напрягся.

– С ним возникли некие сложности.

– Какие?

– В городском управлении полиции Уфы ничего не знают о майоре уголовного розыска Николае Святове.

Я похолодел.

– Он служил в районном…

Вершинин снисходительно усмехнулся. Эту ухмылку я вполне заслужил своей наивностью. Какая разница, где служил Коля, хоть участковым в какой-нибудь дыре. В этом мире он в списках не значится.

Парировать было нечем. Я призвал себе на помощь все свое актерское мастерство, чтобы не выдать замешательства. Видимо, получилось не очень.

– Я никак не могу это прокомментировать. Мы познакомились здесь. Уверен, он сможет дать свои объяснения, как только обретет необходимую форму.

Вершинин кивнул. Едва ли он поверил, но время я выиграл. Правда, с сожалением осознал, что от идеи предъявить особисту свое удостоверение почетного сотрудника ГУВД Москвы придется отказаться.

– Если мы закончили, я пойду, господин подполковник.

Я поднялся, ожидая, что он меня остановит. Но он не издал ни звука. Лишь когда я уже держался за ручку двери, Вершинин процедил:

– Постарайтесь не покидать пределы города в ближайшую неделю. Вы сможете это сделать, господин путешественник и писатель?

– А вы в силах запретить мне уехать? – Я улыбнулся. – Всего хорошего.

Я спустился со второго этажа в холл, по дороге то и дело сталкиваясь с сотрудниками. Управление напоминало пчелиный улей.

Мне бы следовало найти Аню – нас разлучили на стадионе, и я пообещал ей, что позвоню, как только освобожусь. Но сейчас, честно говоря, было немного не до того. Уж сколько раз я обманывал ее ожидания (если она чего-то ожидала): назначал встречи, отменял, обещал позвонить и не звонил. Удивительно, как она не махнула на меня рукой.

Потерпи еще немного, Анютка. Я позвоню. Чуть позже.

Сидя в автобусе, который нес меня домой, я смотрел в окно на проплывавший мимо город и задавал себе вопрос: почему не сдать Петровского? Пусть им займутся профессионалы, а не ты, потерявшийся лицедей.

Ответ напрашивался сам собой: тогда придется сдать им всё, а это прямой путь в дурку.

Я вышагивал по гладкой асфальтированной дороге своего квартала, сунув руки в карманы джинсов и напевая какой-то импровизированный мотив. Иногда мимо меня проезжали автомобили, я отходил в сторону и на укоризненные взгляды водителей по-дурацки улыбался: извиняйте, я не местный.

Городок готовился к новому вечеру, который внешне едва ли отличался от всех предыдущих. Стоящие вдоль домов ивы отбрасывали длинные тени, все так же тявкали дворовые собаки. У бордюра лохматый рыжий кот подлизывал брошенный кем-то рожок мороженого. Впрочем, возможно, все теперь уже не совсем так, как было прежде: в головах местных жителей произошел какой-то сдвиг. Наверняка начались пересуды и разговоры о том, что происходит (в правильности своих выводов я имел возможность убедиться уже через пару дней, но об этом чуть позже).

А вот и мой дом. Притихший, одинокий, позабытый. В соседних, напротив, бурлила жизнь. Мария на передней лужайке перед домом гоняла близнецов Федьку и Петьку – они никак не хотели идти ужинать, катали по траве пластмассовые машинки.

– Ну-ка быстро домой! – кричала мама, но мальчишки ее игнорировали. Увидев меня, соседка приветливо улыбнулась, но в улыбке мелькнула тревога.

– Здравствуйте! – сказал я.

– Вечер добрый, Сергей. – Она подошла к воротам. – Хотя что-то я сомневаюсь.

– Видели в новостях?

– Конечно. Телевизор-то на кухне у меня не выключается, все стирка-готовка, с ним веселее. Вот и насмотрелась. – Она вздохнула, взглянула на близнецов. – Это что ж теперь будет, Сережа? Хоть из дома не выходи. И за детей вот беспокойся.

– Не волнуйтесь так уж очень. – Я постарался подпустить в голос интонации бывалого психотерапевта. – Разберутся, наведут порядок. Думаю, скоро все снова наладится.

– Так ведь непонятно, откуда чего! Отродясь не было!

Я развел руками, вспомнив один из бессмертных афоризмов Виктора Степановича Черномырдина: «Не было ни разу – и вот опять!».

– Ну ладно, хорошо вам вечер провести. – Мария вернулась к своим близнецам. – А ну марш умываться, черти!

Я постоял у калитки своего дома, раздумывая, чем бы мне заняться. Боковым зрением заметил, как в доме у Михалыча загорелся свет.

Кстати…

Когда я нажал кнопку звонка у соседней калитки, занавески одного из светившихся окон подернулись. В окно выглянул сам Михалыч. Зыркнул на меня и сразу скрылся. Я ждал минуту и уже подумал, что мне тут не рады, как дверь дома отворилась. На крыльцо вышел хозяин, но уже не в засаленной майке-алкоголичке. Михалыч приоделся: натянул серые костюмные штаны и голубую рубашку. Кажется, он даже причесался. Я для него почетный и желанный гость, видимо. Или он просто никогда не принимал гостей.

– Сосед? Здарова! Решился-таки.

– Добрый вечер, Михалыч… Не знаю, как вас по имени.

– Михаил. Михал Михалыч, стало быть. Заходь!

Я толкнул калитку, прошел внутрь. За травой, росшей у крыльца, давно никто не ухаживал, все поросло сорняком, да и цветочная клумба у ограды приказала долго жить.

– Принес чего с собой? – облизнулся хозяин.

Я виновато пожал плечами.

– Жаль. А то у меня бормотуха одна. Мне-то ничо, а ты, поди, такую не потребляшь.

– А надо пить?

– А ты телевизор не смотришь? Давно уж пора нахлобучиться.

– Ну, если надо, я сбегаю. Где тут поблизости можно купить?

– Ближний магазин за полверсты. Ты мне дай, я знаю, где тут у соседей отовариться.

Я отсчитал ему несколько мелких купюр на десятку, он тут же прибрал их в карман штанов и помчался на улицу.

– Я скоро. Ты проходи в дом. Софья, мечи на стол, гости у нас!

Планировка в доме Михалыча и Софьи ничем не отличалась от той, что была в моем доме. Тот же коридор посередине, выводящий на задний двор, по бокам от которого две комнаты, кухня и санузел. Но если наше со Святовым жилище выдавало в хозяевах всего лишь застарелых холостяков и аскетов, то здешние обитатели давно и безнадежно погрязли в бытовых трудностях. Деревянный пол местами потрескался и разбух от влаги, обои на стенах отваливались, а дверные косяки будто собаки обглодали. В доме стоял запах несвежей еды и стирального порошка.

Увидев выражение моего лица, хозяйка виновато опустила глаза.

– Вы уж извините по-соседски… Мы гостей не ждали. Я вот стирку еще затеяла. Вы пока проходите вот сюда… Да не разувайтесь, что вы!

Я прошел в ближайшую к входу комнату, гостиную. Один старый потрепанный диван, стол у стены, покрытый выцветшей клеенкой, тумбочка в углу с телевизором (это была не панель, а «ящик» пятьдесят четвертой диагонали), старый сервант с зеркальной внутренней стенкой, похожий на тот, что стоял когда-то у моих родителей во времена тотального дефицита, – вот и все убранство. Не скажу, что меня это коробило – я тоже вырос в Советском Союзе, – но для здешнего уровня это был плинтус.

Софья предложила присесть. Я выбрал один из стульев, придвинутых к столу, сел. Хозяйка мялась у косяка.

– Отужинаете с нами? У нас картошка с овощами и говядиной сегодня будет.

Кажется, она была готова провалиться сквозь землю. Мне стало ее жалко.

– Не суетитесь, Софья. Я ненадолго, да и ужинал уже.

Она покорно кивнула, но не уходила. Хотела что-то спросить. Я одарил ее ободряющей улыбкой.

– Извините, Сергей… – Она присела на другой стул. – Можно спросить?

– Конечно.

Она долго не могла подобрать слова. Постаревшая раньше времени женщина, которая всю жизнь покупала лотерейные билеты, выиграла лишь «два раза по рублю». В глазах – все то же сожаление о бездарно прожитой жизни, что и у ее мужа, но с поправкой на то, что это были глаза женщины. У меня защемило сердце.

– Как там?

– Там? – якобы не понял я.

– Ну да. Мне Михаил про вас рассказал… Мы-то с ним давно уж оттуда.

– Откуда и насколько давно?

Она с горечью махнула рукой.

– Из Златоуста. Это в Челябинской области. Двадцать пять лет уж почти, или даже больше. Сбилась со счету.

«Господи», – подумал я.

– Как же вы тут устроились?

Она оглядела комнату.

– Вот, как видите. Не шибко.

Я не стал выяснять детали их попадания сюда. Очевидно, что никакого проводника у них не было. Барахтались сами. Возможно, именно поэтому им и не суждено было удачно устроиться в новых условиях. И еще я подумал, что передо мной сидела очевидица истории города минувшей четверти века. Она наблюдала его развитие, она крутилась и вертелась в этой жизни и могла сравнивать ее с той, прежней. Неужели они так и не смогли ассимилироваться?

– Михаил без пальцев, – сказала Софья, будто услышав мои мысли, – куда его возьмут? Разве что в разнорабочие.

– Насколько я понял, в Крае нет проблем с работой.

– Так-то оно так, но он же… гордый.

На секунду ее лицо накрыла тень.

– Я вот на свиноферме, вроде платят, так этот же… – Она прикусила язык, но я все понял. Деньги вылетали в трубу.

Пока мы ожидали Михаила, она вкратце рассказала свою историю. Женитьба, бездетность, завод, инвалидность, попытка переезда в деревню к матери… и попадание в черную дыру. «Все вещи остались в поезде – говорила Софья, – вот в чем были, в том и остались. Уж не знаю, как выжили. И все-таки что там сейчас?».

Она смотрела мне в глаза с ожиданием. Я подумал, что ей действительно интересно, от какой жизни они бежали.

Я прикинул: если примерно лет двадцать пять назад, то они не знают о «лихих девяностых». (Кстати, всякий раз, когда я слышу это словосочетание из уст какого-нибудь важного перца в костюме от Армани и в «Порше», мне хочется прокричать ему в лицо: ты, сучонок, в какие годы зад себе отъел, не в девяностые? Особенно бесят государственные мужи, которые спустя пятнадцать лет после девяностых списывают на них нынешнее нищенское существование пенсионеров и отсутствие современных дорог). Не знают эти старики ни о сытых нулевых, ни о провальных десятых. И как все это скомпоновать в краткую характеристику?

– Ну, в общем всякое было, – сказал я. – И жирно, и весело, и грустно. Из огня да в полымя.

– А сейчас-то как?

– До Луны не долетели. Ракеты ломаются.

Продолжать я не стал. Вернулся Михалыч, о чем сам и возвестил зычным рыком:

– Софья, ты накрыла?! Я две банки принес!

Водку, выторгованную у какого-то прижимистого соседа по имени (или прозвищу) Агафон, пил только Михалыч, закусывая ее тушеной картошкой с мясом. Я лишь пригубил для приличия. Хозяина это ничуть не смущало – скорее, обрадовало. Ему ж больше достанется!

Мы смотрели телевизор. В тот вечер мэр города Константин Крутов созвал срочную пресс-конференцию. Очевидно, его пресс-служба устала отбиваться от звонков журналистов и решила таким способом снять все вопросы разом. В небольшом зале пресс-центра муниципалитета, выполненном в мрачных синих тонах, собралось человек пятьдесят. Репортеры, операторы, фотографы. Щелкали аппараты, работали вспышки, то и дело вверх взлетали руки журналистов, жаждущих задать вопрос. Очевидно, в зале присутствовали не только местные борзописцы, но и губернские.

На небольшой сцене стояла трибуна для спикеров, рядом с ней стол для тех ораторов, кто ждал своей очереди. Когда Михалыч включил ящик, за трибуной стоял мужчина в полицейской форме. Наверно, местный шериф.

– … Версия о технических причинах взрыва, – говорил он, – к сожалению, к настоящему моменту нами уже не рассматривается. По последним данным, сработало самодельное взрывное устройство мощностью до пятнадцати килограммов в тротиловом эквиваленте.

Журналисты ахнули, зашелестели, зашушукались. Шериф дал им время разжевать эту информацию, затем продолжил:

– Погибших нет, легкие ранения получили два человека, это технический персонал стадиона «Вымпел». В настоящее время им оказана амбулаторная медицинская помощь. Работы на месте взрыва продолжаются, как только появится новая информация, она обязательно будет доведена до общественности.

– Ага, щас! – хрюкнул от восторга Михалыч. – Расскажешь ты, мудила грешный! Никогда тут правды не узнаешь!

Он налил себе в граненый стакан еще водки, качнул им в мою сторону – дескать, твое здоровье – и залпом опрокинул. Закусывать не стал, занюхал рукавом рубашки.

– Почему вы считаете, что он не расскажет? – осторожно спросил я. Михалыч посмотрел на меня так, будто я спросил: «А кто такой Валерий Харламов?».

– Ты что, с Луны свалился? Когда они нам правду говорили! Взорвут, украдут, наврут с три короба, а ты им налоги плати!

– Да, наверно, вы правы.

Я не пытался с ним спорить. Если человек после четверти века жизни в другом мире остался мудаком, то спорить с ним не следует – себе дороже. Еще в Михалыче говорило обычное обывательское недоверие к людям в погонах, и этот феномен можно наблюдать в любой стране мира, даже самой цивилизованной. (Впрочем, наш мудак – это какой-то особый, убежденный и воинствующий мудак).

Из зала последовал вопрос.

– Газета «Краевые вести», Николай Антонов, – произнес поднявшийся с кресла молодой человек с диктофоном. – Есть какие-то данные или хотя бы предварительные версии относительно того, кто и с какой целью мог организовать взрыв?

Шериф покряхтел деловито, взглянул на лежавшие перед ним бумажки.

– Сейчас оперативные группы из губернии проверяют все возможные версии. Идет опрос сотрудников спортивного центра и возможных свидетелей. Изучаются записи камер видеонаблюдения. С момента взрыва прошло всего несколько часов и какие-либо предположения делать еще рано.

Михалыч что-то ворчал себе под нос, перемежая нормальные слова матерными междометиями, а я смотрел на местного начальника полиции и думал. Вот ведь, целый офицер, уже не мальчишка, служит в небольшом городке, в котором редко происходило что-то серьезное и громкое. Взятки брать не за что, потому что все можно получить легальными способами, без обходов (я надеялся, что это так, но мне не хотелось бы совсем уж идеализировать параллельный мир), из бюджета особо ничего не утащишь, сидит себе в уютном кабинете, шелестит бумажками. И вдруг – ба-бах! Растеряешься тут.

Но держался он неплохо. Не бубнил, не сыпал канцеляризмами, не читал по бумажке. И, к моему великому восторгу, у него ни разу не проскочило слово «возбУждено». Точнее, оно прозвучало, но с нормальным русским ударением. Только за это я готов был его уважать, даже если внутри он последняя редиска и иногда прощает знакомым штрафы за нарушение правил дорожного движения.

Пресс-конференция продолжалась. Шериф больше не мог предоставить сколько-нибудь значимой информации. И тогда слово взял мэр Крутов. Под щелканье камер и фотовспышки он пошел к трибуне.

– О, вылез, паразит, – прокомментировал Михалыч. – Ну давай, лепи горбатого.

Крутов долго молчал, давая возможность запечатлеть себя во всей красе. Мне трудно судить, были ли его смятение и замешательство естественными или наигранными. Учитывая обстоятельства и то, как он вел себя сразу после взрыва, я склонялся к первому варианту.

– Дамы и господа, – наконец, начал он, – дорогие горожане. Мы столкнулись с беспрецедентными событиями… Кхм, с беспрецедентной ситуацией. На текущей неделе в Крае произошло сразу три серьезных криминальных происшествия, и я, как действующий глава муниципалитета, хотел бы успокоить и призвать общественность сохранять спокойствие и благоразумие…

«C русским языком у него конфликт», – подумал я.

– Мною принято решение обратиться за помощью к губернской службе общественной безопасности. В ближайшие дни в городе будут усилены полицейские патрули, охрана общественных мероприятий. Вы знаете, что на следующей неделе у нас пройдет сельскохозяйственная ярмарка и другие массовые мероприятия. Будьте готовы к усилению. Кроме того, полуфинал губернского Кубка по футболу среди юношей придется перенести на другую площадку. После того, как закончатся следственные действия, стадион будет закрыт на восстановительные работы.

Журналисты строчили в своих блокнотах, но тут вверх взлетела чья-то рука.

– Да, прошу вас, – сказал Крутов.

– Алексей Арефьев, газета «Панорама», Оренбург…

Михалыч чуть не поперхнулся водкой. Стакан заходил ходуном в руке. Он поставил его на стол и закашлялся.

– Позвольте вопрос, господин мэр, – громко произнес Евгений Петровский. На нем был дорогой костюм – другой, не тот, что я видел у ресторана «Пушкин», – а на носу сидели элегантные очки. – Как, по вашему мнению, последние события могут повлиять на ход избирательной кампании? И непосредственно на ход голосования через десять дней? В городе будут работать избирательные участки, и есть некоторые сомнения в грамотном обеспечении безопасности. И второй вопрос: на ваш взгляд, все ли сделано вашей администрацией для предотвращения подобных инцидентов?

Зал загудел. Вопрос, хоть и был сформулирован довольно топорно, получился горячим и провокационным. Собственно, ничего другого я от Петровского и не ожидал. Его задача – заставить мэра крутиться ужом на сковородке.

У него получилось.

Крутов смутился, опустил взгляд на свои бумаги, будто искал в них ответ. Увы, Константин, шпаргалки там нет. Хотите переизбраться, извольте держать удар.

– Мы, к сожалению, столкнулись с неожиданным вызовом. Разумеется, нам нужно будет внести коррективы в понимание принципов безопасности города и горожан. Что касается избирательной кампании… Уверен, все пройдет спокойно и без эксцессов. Еще вопросы?

Дальше я не слушал, смотрел на Михалыча. На нем лица не было.

– Вы знаете этого парня в очках?

Он выключил телевизор, взял стакан с водкой и опустошил его. Крякнул, понюхал рукав.

– Мать его…

– Знаете?

– Ага. Явился недели три назад. Весь такой… вот как в телевизоре сейчас… Денег дал, коньяк принес.

– Что хотел?

Михалыч шмыгнул носом. Стыдился старик.

– За Николаем присматривать и ему звонить, ежели чего. Потом вот ты появился.

– Он объяснил, зачем ему это нужно?

Михалыч глянул на меня исподлобья, одновременно с недоверием, брезгливостью и сомнением в первых двух чувствах.

– Сказал, что два пидора хотят взорвать город, а он вроде как из спецслужб и хочет этому помешать. Гнул что-то про мой долг, сказал, что с деньгами и выпивкой проблем не будет.

– Вы согласились. – Я не спрашивал, я констатировал факт.

– Ну да, а чего ж… Как вы с Николашей руки в брюки и со двора, я ему звонил: мол, снялись с якоря, умотали, а куда не знаю. Когда возвращались и чего тут делали, тоже звонил… А мне чего, мое дело сторона.

– Ну да, – вздохнул я, – как обычно… Когда вы связывались в последний раз?

Михалыч покраснел. Впрочем, может, мне в полумраке показалось, или он просто порозовел от водки.